Моя блондинка

— Ой, извините, а можно с вами сфотографироваться? — легко, будто бросая в воду камешек, спросила Месса.

Пока они разговаривали, я через спину Яна узнала его имя — подруга както восторженно рассказывала о нем, и теперь эта деталь вдруг показалась до нелепости важной. Но не имя меня пронзило, а мрачный взгляд друга Яна — он словно просверлил меня насквозь, тяжелый и холодный, как лезвие.

Когда я поймала этот взгляд, брови сами собой сошлись к переносице, и я нахмурилась. Быстро подошла к Мессе, схватила ее за руку и попыталась оттащить — хотелось просто уйти, раствориться в полумраке зала, где меня никто не заметит. Но она резко дернулась и крикнула:

— Уберись!

Я отступила, будто меня толкнули.

— Кхм… Так можно сфотографироваться? — снова мило проговорила Месса, держа телефон в руке. Ее улыбка не дрогнула, она вообще не стеснялась — будто весь этот мир был устроен специально для нее.

Я только и видела, как на них пялятся другие девушки, и от этого становилось еще тяжелее. Стояла гдето в углу, в темноте, стараясь стать невидимой.

Ян удивился поведению Мессы, повернулся и наконец заметил, что она не одна: рядом маячила я — тихая, незаметная, будто случайная деталь интерьера.

Ви внимательно изучал нас взглядом, и на его лице раздражение читалось так ясно, будто он вывесил табличку: «Не подходить». Он выдохнул, словно сбрасывая с себя эту ненужную суету, и залпом выпил коньяк.

— Простушка, — бросил он тихо, почти себе под нос.

Его друг лишь улыбнулся, будто все это было для него забавным спектаклем.

— Конечно, со мной можно, зови свою подругу — сфотографируемся вместе, — с легкой улыбкой произнес Ян, глядя на Мессу.

Татуированный откинулся на спинку дивана, закурил сигару и теперь уже с откровенным интересом рассматривал меня — блондинку, которая пряталась в тени. В его голове пронеслось: «А где привычно вау в нашу сторону?» Ведь хоть к ним и не подходили, но все равно все пялились. А тут еще и так смело попросили сфотографироваться. Если уж Ян позволял с собой фотографироваться, то Ви в чужих соцсетях никогда не светился. А если и находились смельчаки — их аккаунты взламывали, стирая все подчистую, оставляя после себятолько пустоту и проблемы.

Месса посмотрела на Винсера и, закатив глаза, усмехнулась:

— Ну, а вы будто бы особенный. Такой же, как и все, просто при бабках.

Взглянув на друга Яна, она кивнула с улыбкой и подозвала меня. Я не спеша подошла, и, когда свет упал на меня, взяла телефон. Не поздоровалась, ничего не сказала — просто взяла и начала фотографировать, будто это была единственная вещь, которую я могла сделать правильно.

Но Месса остановила меня и хотела подозвать ближе, чтобы мы обе попали в кадр. Я лишь покачала головой — нет. Не хотела быть там, не хотела, чтобы меня видели рядом с ними, будто я тоже часть этой блестящей, но чужой жизни.

— Извините, она вас не знает просто, — быстро вставила Месса, сглаживая неловкость.

Я сфотографировала их, отдала телефон и быстро ушла к нашему столику. Благо он стоял так, что я могла сидеть спиной к ним и не видеть их лиц — да и видеть не хотелось. «Просто понторезы, ничего из себя не представляющие», — пронеслось у меня в голове, но даже эта мысль не грела, а лишь царапала изнутри.

Месса, поблагодарив за фотографии, улыбнулась и взглянула на Винсера:

— Противный.

Потом обратилась к Яну:

— А вам хорошего вечера.

Чуть кивнула в знак благодарности и тоже ушла за наш столик.

Я сидела, глядя в одну точку, и пыталась унять дрожь, которая то и дело пробегала по коже. Все это казалось какимто нелепым сном — ярким, шумным, чужим. И в этом сне я была лишней.

Глава 2

2 Глава.

Винсер Бартман.

«Новая игрушка. Придется постараться, чтобы выиграть».

На слова Мессы я лишь усмехнулся. Что уж там — какая-то сука бросила мне вызов. Ну, я не робкого десятка. В груди шевельнулось знакомое, почти приятное чувство азарта — тот самый яд, который бодрил лучше любого стимулятора.

Подозвал официанта кивком. Тот тут же подошел, кивнул в ответ, но по глазам было видно: слегка удивился. Впрочем, он тут же взял себя в руки — профессиональная выдержка у персонала в моем клубе была на уровне. Я не стал ничего объяснять: лишние слова тут были ни к чему.

Мы с Яном продолжали разговор, но теперь в нем появилась эта особая, хищная легкость — будто мы уже знали, что сейчас произойдет, и просто ждали подходящего момента. Я довольно потягивал напиток, слегка покачивая снифтер с коньяком в руке. Ян приподнял бровь, изучающе глядя на меня.

— Что ты задумал? — спросил он, не скрывая любопытства пополам с легкой тревогой. Он знал меня достаточно хорошо, чтобы понимать: когда я вот так усмехаюсь и качаю бокалом, добром это не заканчивается.

— А ты думаешь, я позволю какой-то суке, которая тут пьет за деньги своего папика, мне что-то против вякать? — спокойно бросил я, не сводя взгляда с их столика. Голос звучал ровно, но в нем сквозила та самая сталь, которая заставляла людей либо отступать, либо делать глупости.

— Ты собрался ее гордость подорвать? — Ян чуть наклонил голову, будто пытался разглядеть во мне хоть каплю сомнения. Но там ее не было.

— Именно. Самым отвратительным способом, — с легкой усмешкой проговорил я и снова бросил взгляд на их столик.

Блондинка — заинтересовала меня сильно. Не той дешевой притягательностью, которая мелькала в каждой второй девушке, а чем-то другим: в ней была дерзость, почти наглость, будто она сама верила, что может бросить мне вызов и выйти из этого невредимой. Эта самоуверенность цепляла, будоражила, злила. Хотелось сорвать ее, как надоевшую маску, и посмотреть, что прячется под ней.

Я сделал еще один неспешный глоток, чувствуя, как теплый огонь коньяка растекается по груди, смешивается с этим острым предвкушением. В голове уже складывался план — простой, безжалостный, идеально подходящий для того, чтобы показать ей, где ее место. И в то же время где-то на краю сознания мелькнула мысль: а вдруг она не сломается? Вдруг окажется крепче, чем кажется? Эта возможность добавляла игре особый, почти болезненный вкус.

Ян тихо вздохнул, будто смиряясь с неизбежным. Он знал: когда я так загораюсь, остановить меня почти невозможно.

— Только не устраивай здесь цирк, — пробурчал он, но в голосе не было настоящего протеста. Скорее, это была привычная попытка хоть как-то удержать меня в рамках приличий — пусть даже и формальных.

— Цирк — это когда кричат и машут руками. А я просто покажу ей, кто здесь хозяин, — спокойно ответил я, ставя снифтер на стол. Стекло тихо звякнуло о мраморную поверхность, и этот звук прозвучал как тихий сигнал к началу.

Я чуть наклонился вперед, позволяя себе ту самую долю мрачной уверенности, которая всегда действовала на людей сильнее любых слов. В зале было шумно, но для меня все будто сжалось в одну точку — в тот столик, где сидела блондинка, в ее дерзкий взгляд, в эту игру, которую она сама начала и теперь не знала, как из нее выбраться.

И я собирался показать ей выход — только совсем не тот, на который она надеялась.

Джулиет Фишер.

Месса ужасно себя чувствовала — я заметила это почти сразу. Едва мы отошли от столика тех парней, она будто сорвалась с цепи: принялась один за другим глотать алкогольные напитки. Уже после пары бокалов по ее лицу разлился жар, в глазах мелькнуло легкое головокружение, а следом накатило дикое возбуждение — такое, что она начала смеяться без причины, дергано, нервно, будто сама себя не узнавала. Разум помутнел окончательно, и она перестала здраво соображать.

Я пыталась привести ее в себя: осторожно хлопала по щекам, но она лишь отмахивалась, смеялась и снова тянулась к бокалу. От этого становилось только страшнее. В панике я огляделась, скользнула взглядом по залу — и тут наткнулась на взгляд татуированного. Он смотрел прямо на меня, тяжелый, цепкий, будто считывал каждую эмоцию. Я поспешно увела взгляд, прикрыла Мессу собой, будто могла спрятать ее от этого внимания.

Аккуратно взяла ее за руку, подозвала официанта и быстро, стараясь не выдать, как я дрожу, показала ему телефон с надписью «можно счет, пожалуйста. И стакан воды», парень сразу кивнул и ушел за всем нужным. Приложила ладонь к ее лбу — кожа была горячей, почти обжигающей, а щеки пылали ярким, нездоровым румянцем. Месса все больше раскраснелась, движения стали резкими, порывистыми, будто внутри нее бурлила какая-то чужая энергия.

Когда принесли счет, я расплатилась кредитной картой, даже не глядя на сумму. Потом, крепко придерживая Мессу под руку, вывела ее на улицу. Свежий воздух ударил в лицо, но ей не стало легче — она лишь засмеялась, запрокинув голову, и чуть не упала.

В голове пронеслось: «Машина далеко, я не смогу ее провести до нее». Я достала телефон и написала ее парню. Осмотрелась, заметила неподалеку лавочку и потащила Мессу туда. Внутри все сжималось от беспомощности. Я даже толком водить не умела, а на такси денег не было. В голове крутилась дурацкая мысль: «Не зря про меня говорят, что я как с луны свалилась». Никогда ни с кем не целовалась, за рулем не была, готовить не умею… Сейчас все эти мелочи вдруг показались невыносимо тяжелыми, будто они делали меня совершенно непригодной для того, чтобы кому-то помочь.

Посадив Мессу на лавочку, я снова легонько похлопала ее по щекам, стараясь хоть немного вернуть в реальность. Она моргала, смотрела сквозь меня, а потом вдруг снова заливалась смехом.

Прошло, наверное, минут десять, но они тянулись бесконечно. И вот наконец с визгом шин рядом резко остановилась машина — Мэрэк, ее парень, примчался на дикой скорости. Он выскочил, одним движением подхватил Мессу, уложил на заднее сиденье и тут же накинулся на меня, тыча пальцем, крича так, что слова били, как удары:

— Это ты ее сюда притащила! Ты виновата!

Я не отвечала — не могла. Просто стояла, сжав кулаки, и смотрела, как он захлопывает дверь, как машина срывается с места, увозя Мессу прочь.

Когда машина исчезла за поворотом, я осталась одна. Слезы сами собой покатились по щекам. Я вздохнула, обняла себя за плечи, пытаясь хоть немного согреться, и поправила волосы, которые растрепались от ветра. Частично я помнила маршрут, но, когда открыла карту и посмотрела, сколько идти до дома, сильно удивилась: три часа пешком.

Еще раз вздохнув, я крепче обхватила себя, будто это могло защитить от всего на свете, и пошла вперед — по узкой тропинке рядом с дорогой. По бокам тянулись аккуратные полянки, на которых росли разные цветы: белые, лиловые, желтые — они стояли ровными рядами, такие спокойные и правильные, будто принадлежали совсем другому миру. А я шла мимо, глядя только под ноги, и пыталась просто не рассыпаться на части.

Винсер Бартман.

— Наркотик вперемешку с виагрой для женщин, да еще и в хороших количествах… Я иду по головам и совсем не жалею никого, кто решил перейти мне дорогу — даже если это просто слова, — процедил я, глядя в сторону окон. В голосе не было ни капли сомнения — только холодная уверенность, ставшая за годы почти второй натурой.

Ян вздохнул, не сводя с меня тяжелого взгляда, и перевел глаза на городской пейзаж за стеклом.

— Ты жесткий. Знаешь же, что зависимость у нее потом будет, — тихо произнес он, будто пытался достучаться до какой-то забытой во мне крупицы человечности. Потом снова посмотрел на меня, в его глазах читалась смесь усталости и немого упрека.

— А это меня как-то касается? — усмехнулся я, нарочно делая голос безразличным, почти скучающим. — Два этих продукта вперемешку вызывают дикую ломку. Ты думаешь, я прощу ей ее пылкие слова в мой адрес?

Внутри все гудело от этой привычной, почти приятной злости — она была как топливо, которое заставляло меня двигаться дальше, не оглядываясь. Я уже понял: пора действовать. Как только они ушли, в голове щелкнуло — время пришло.

— Осталось только договор подписать с новым поставщиком, а после, видимо, проведу замечательную ночь, — произнес я с легкой интригой в голосе, глядя на свой снифтер и лениво вращая его в пальцах. Стекло тихо позвякивало, и этот звук будто подчеркивал предвкушение, разлитое в воздухе.

Я отдал короткие, четкие указания своим людям: выяснить, где живет блондинка, проследить за каждым ее шагом. Мне не нужны были отчеты о погоде или цвете ее туфель — мне нужно было знать, как она дышит, когда засыпает, в какую сторону смотрит, прежде чем свернуть за угол.

Девушка не замечала слежки. Она шла по улице, наслаждаясь погодой, поправляя короткое платье. Каблуки давались ей нелегко, но она не показывала слабости — привыкла держать лицо. Придя домой, она рухнула на постель, быстро разделась и уснула, даже не обратив внимания на отражения фар в окнах. Машина, что стояла неподалеку, вскоре уехала, растворяясь в ночи.

Мне тут же прислали адрес. Я хмыкнул, едва сдерживая довольную усмешку. Сделка прошла максимально успешно — мы заключили контракт, слегка отметили, но я не позволил себе потерять контроль. Алкоголь лишь приглушал острые углы, но не размывал фокус. Я знал про нее уже все. Мне навели про нее справки. Имя. Джулиет Фишер. Интересная у меня игрушка.

А потом я дал еще одно указание: завтра отправить к ее дому курьера с цветами. Не для того, чтобы извиниться или впечатлить. Нет. Это был первый ход в игре, где правила диктовал я. Я прекрасно понимал: так просто желаемое не получить. Это игра, а значит, придется подстраиваться под ее правила — и тут же ломать их, перекраивая под себя.

В груди снова шевельнулось то самое чувство — азарт хищника, который наконец увидел цель. Джулиет стала моей новой игрушкой, и ее реакция на меня зацепила так сильно, что хотелось узнать получше, с чем именно я буду играть. Хотелось видеть, как ее уверенность будет трещать по швам, как она будет пытаться собрать себя заново — и как в итоге все равно окажется там, где я захочу ее видеть.

Я откинулся на спинку кресла, позволяя себе короткую паузу. Впереди была ночь, полная дел, и утро, которое начнется с ее имени на экране моего телефона. И я знал: она еще не понимает, во что ввязалась. Но скоро поймет. Очень скоро.

Глава 3

3 Глава.

Джулиет Фишер.

«101 пион. А тебя сложно не заметить».

Под утро я уже вовсю ходила по дому, собираясь в зал. Движения были резкими, будто я пыталась стряхнуть с себя остатки вчерашнего кошмара, но внутри все еще гудело от усталости и тревоги. Услышав звонок в дверь, я замерла на секунду, потом взглянула на нее, будто она могла подсказать, кто там стоит. Подойдя, открыла.

На пороге стоял курьер, а в руках у него — огромный букет. Пионы. Сто один пион. От их тяжести у него даже плечи чуть опустились, но он улыбался, будто ему нравилось быть частью чегото красивого. Я смотрела на цветы и не могла пошевелиться: мне никогда не дарили таких букетов. Максимум — одна розочка, да и та в шутку. А тут — целая гора нежных лепестков, запах, который сразу заполнил коридор, и ощущение, будто мир вдруг решил напомнить, что в нем бывает чтото хорошее.

«Маме что ли по работе отправили?» — пронеслось в голове. Я перевела взгляд на курьера, все еще не веря, что это для меня.

И тут сзади раздался строгий, тяжелый голос отца:

— Что это?

Я вздрогнула и обернулась. Он стоял в проеме, прямой, будто натянутая струна, и смотрел на эту картину так, словно видел не цветы, а угрозу. Его взгляд скользнул по мне, задержался на ногах — я знала, что они натерты от каблуков, и сейчас эта деталь почему-то казалась ужасно стыдной, будто выдавала меня целиком.

Я покачала головой, не зная, что сказать, и снова посмотрела на курьера. Достала телефон, быстро напечатала сообщение и показала ему экран:

«Извините, а вы не ошиблись? Никто цветы не заказывал».

Курьер улыбнулся чуть шире, будто эта неловкость его забавляла:

— Если вы Джулиет Фишер, то это вам доставка.

Отец перевел взгляд с меня на букет, потом снова на меня — и в этом взгляде не было ни тепла, ни любопытства, только холодная настороженность. Он шагнул вперед, взял цветы — мол, «они тяжелые» — и, не говоря ни слова, унес их на кухню.

Я расписалась в документах, снова набрала сообщение и показала курьеру:

«От кого цветы?»

Мне хотелось услышать хоть какое-то имя, чтобы зацепиться за него, понять, кто решил ворваться в мою жизнь таким ярким, но пугающим жестом.

Курьер пожал плечами:

— Отправитель неизвестен.

И правда: в букете была только записка. Короткая, без подписи: «А тебя сложно не заметить».

Комплимент, странный и какой-то слишком точный. Будто тот, кто его написал, видел не просто девушку в клубе, а именно меня — мою неловкость, мое желание стать невидимой, и все равно решил, что я достойна того, чтобы меня заметили.

Я улыбнулась курьеру, кивнула и прикрыла дверь. В груди теснилось что-то похожее на радость, но оно тут же разбилось о реальность: на кухне стоял отец с запиской в руках, и лицо у него было таким, будто он держал не клочок бумаги, а бомбу.

— Сидишь дома. Никаких отношений, — рявкнул он, и от этого голоса по спине пробежал ледяной озноб.

Он взял букет и вышел на улицу. Я метнулась за ним, сердце колотилось где-то в горле. Когда он швырнул цветы в мусорную урну, я застыла, глядя на то, как нежные лепестки, еще минуту назад такие живые и красивые, теперь лежат среди мусора. Это было не просто обидно — это было как удар в самое уязвимое место. Я так люблю цветы… Для меня они — не роскошь, не показуха, а что-то теплое, что может согреть даже в самый серый день. И вот теперь они валялись в урне, испорченные, ненужные.

Отец порвал записку прямо у меня на глазах и бросил обрывки следом.

— Никаких отношений, — повторил он и ушел к себе, оставив меня одну с этой тишиной, которая вдруг стала оглушительной.

Слезы покатились по щекам, но я не дала им разрастись в рыдания. Вместо этого схватила сумку с вещами, бросила в нее то, что под руку попалось, взглянула на время и побежала к остановке.

Автобус как раз подъезжал. Я влетела в него, плюхнулась на первое попавшееся место и только тогда смогла выдохнуть. В груди все еще кололо, а перед глазами стояла картина: отец швыряет букет, и лепестки разлетаются, как осколки чегото важного.

Телефон завибрировал — отец звонил. Я выключила его, надела наушники и уставилась в окно. Мимо мелькали дома, деревья, люди — все такое обычное, будто ничего не случилось. А у меня внутри все перевернулось.

Пыталась вспомнить вчерашний вечер, прокрутить его кадр за кадром, чтобы понять, кто мог отправить эти цветы. В голове снова и снова всплывал взгляд татуированного парня — тяжелый, цепкий, будто он считывал меня до последней детали. Но нет, вряд ли это он. Он не из тех, кто дарит сто один пион и пишет загадочные записки. В нем чувствовалась другая жестокость — прямая, без намеков.

А значит, оставался кто-то еще. Кто-то, кто наблюдал, кто заметил, как я пряталась в тени, и все равно решил вытащить меня на свет. И от этой мысли становилось одновременно и страшно, и странно тепло — будто кто-то увидел меня настоящую, даже когда я изо всех сил старалась быть незаметной.

Винсер Бартман.

«Это игра, значит придется подстраиваться под правила игры ».

Просыпаться по утрам я особо не люблю. Вот и сейчас, едва приоткрыв глаза, я еще несколько минут просто лежал, стараясь не шевелиться, будто если не двигаться — день не начнется. Голова слегка гудела: вчера я немало выпил, да и вообще такие будни у меня — сплошная череда вечеров, где грань между «достаточно» и «слишком» давно стерлась.

Старался ни о чем не думать, просто прийти в себя. Потом все же поднялся и сразу направился в душ. Теплая вода смывала остатки сна и вчерашней усталости, но не могла смыть ту внутреннюю тяжесть, которая всегда возвращалась, стоило только выйти изпод струй воды. Оделся и поехал в спортзал — это было моим способом сбросить лишнее. Когда есть свободное время, я всегда туда еду. Бокс, спарринги — все это давало тот самый выброс энергии, который помогал заглушить мысли, что крутились в голове, как заезженная пластинка.

Приехав, лениво прошел в раздевалку, переоделся и вышел в зал. Надел наушники, погружаясь в привычный ритм разминки. Разминал бицепс, концентрируясь на каждом движении, на каждом ощущении в мышцах. Мир вокруг будто сужался до этих простых действий: вдох, выдох, напряжение, расслабление. Через двадцать минут я уже перешел к другому тренажеру, продолжая методично разогревать тело.

Постепенно возле ринга начала собираться толпа. Сюда стекались те, кто хотел испытать себя, проверить свои силы или просто посмотреть, как другие делают то, на что сами не решались. Я молча подошел в сторону, начал мотать бинт на руку, тяжело выдохнул и снял наушники. Перед мной стоял Ной — качок, мышцы мощнее моих, будто отлитые из стали. Но я знал: здесь не игра в то, у кого круче рельеф. Здесь решает техника.

— И так, в правом углу — Ви. А в левом — Ной. Ну, давайте, пацаны, покажите техничный бой, — прозвучал голос рефери, и кто-то ударил в колокольчик.

Сначала повисла тишина — зал замер, выжидая, кто сделает первый шаг. Мы с Ноем не спешили. В этом тоже была часть игры: заставить соперника нервничать, ждать, пока он сорвется. И он сорвался — первым пошел вперед, полагаясь на силу и массу. Но я вовремя ставил блоки, не давая пробить защиту. Его скорость подводила, техника хромала, а я просчитывал каждое движение, будто играл в шахматы, где на раздумья — доли секунды.

Потом пришла моя серия. Минутный шквал комбинаций: точные джебы, плавные апперкоты, быстрые левыйхук — каждое движение было отработано до автоматизма. Я не махал руками наугад. Для меня рукопашный бой — не просто спорт, а необходимость: с моим бизнесом умение постоять за себя — базовый навык, такой же обязательный, как умение вести переговоры или считать деньги.

Ной начал уставать — на его лице мелькнул тот самый слабый, огорченный блеск, когда понимаешь, что проигрываешь не из-за нехватки силы, а из-за недостатка мастерства. На последних секундах боя я, точно и будто играючи, нанес последний сокрушительный удар правой. Ной оказался на полу — выбитый из равновесия, опустошенный.

Зал взорвался криками и аплодисментами. Меня поздравляли не за грубую силу, а за технику, за изящество, с которым я переиграл соперника, за умение тратить минимум усилий, чтобы добиться максимума результата. Но для меня это был не просто бой — это был способ напомнить себе и всем вокруг, кто здесь главный.

Когда прозвенел колокол, я не стал добивать Ноя. Дал ему отдышаться, а потом мы пожали друг другу руки — помужски, без лишних слов. Легкие синяки останутся, это ожидаемо, но это не важно. Я отошел к тренажерам, чтобы еще немного позаниматься, прежде чем ехать домой.

Через пару минут я почувствовал на себе чей-то взгляд. Не сразу отреагировал, прикрыл глаза и продолжал разбинтовывать руки. Потом легкий толчок в бок заставил меня приоткрыть глаза. Подняв голову, я встретился взглядом с девушкой. Она стояла передо мной, испуганная, моргала длинными ресницами, будто сама не понимала, как здесь оказалась.

«А моя цель сама меня отыскала. Что ж», — усмехнулся я про себя, наблюдая за ней. Слегка наклонил голову вбок, закончил разбинтовывать бинты и мельком глянул на костяшки — они слегка пострадали, но я не обращал на это внимания. Боль была привычной, почти родной.

— Пионы и в правду красивые были? — спросил я, надевая свою самую обаятельную улыбку. Я ведь чертов сердцеед — знаю, что внешность мой главный козырь. Но не это меня цепляет. Меня цепляет азарт, игра, то чувство, когда ты ведешь партию и видишь, как соперник пытается найти выход, которого нет.

Она посмотрела на меня, и когда я упомянул пионы, испуганно сделала шаг назад — а потом быстро убежала. Такой реакции я не ожидал. Со мной редко так поступали. Обычно девушки тянулись, пытались удержать взгляд, искали повод задержаться. А эта сбежала, будто я был опаснее, чем любой противник на ринге.

«Игра будет трудной», — подумал я, и от этой мысли внутри чтото приятно шевельнулось. Трудность делала охоту интереснее.

Сходил в душ, переоделся в обычную одежду, закинул спортивную форму на заднее сиденье машины. Хотел уже уехать, но заметил ее на остановке. Остановился, опустил стекло.

— Может, подвезти? Автобус, я смотрю, не собирается ехать, — произнес я, бросив взгляд на экран с часами, хотя на самом деле понятия не имел о расписании автобусов. Просто первое, что пришло в голову.

Девушка замешкалась, потом, будто приняв какое-то решение, развернулась и пошла в сторону кафе. Я вздохнул, пожал плечами и поехал на работу. Пусть уходит. Пусть думает, что ускользнула. Это только добавит остроты. Игра только начиналась.