
Полная версия:
Мистическая сага - 1 Дар
Так вот, эту «енеральску укладочку» — и камзольчик, и сапожки, и мурмолку, домовой берёг для «особливого» случая — на собрание домовиков, аль Общины являться, чтоб перед домовиками да подъездными дорогущими «яхонтами да самоцветами сверкануть».
Почему же старичок сидит теперь на чердаке казачьей хаты, пригорюнившись?
«Эх! Судьбинушка! Ну, то давняя история — чего душу-то травить? – вздохнул домовой, закручинясь. – И здесь, кажись, я уже недолго задержусь».
И, чтобы развеселить себя, решил домовой провести ревизию. Достал откуда-то из-за балки простенький фибровый чемоданчик и стал перекладывать вещи.
- Вот куфайка и штаны стёганные, – аккуратно сложил он их в стопочку рядом с собой. – А к им ишо пара сапог кирзовых, – поставил он рядом заскорузлую обувку. – Також имеется подношенный, но оченно тёплый заячий малахай, – положил он его сверху штанов. – Эта ладная справа досталася мне по наследству от казака Акима. Он, как всем звестно, и был лет сто назад хозяином цей хаты. И владел ей по праву, потому-то она и носит его прозванье, – убежденно заявил рыжий старичок. И продолжил, угрожающе погрозив куда-то в угол чердака:
- Кубанские да донские казаки сильно схожи с царскими «енералами» — и Родину берегут, и честь блюдут, и служат верно. Казаки — не шелупонь какая! Которой нынче — сверх меря. И обычаи свято блюдут, и «родителев» крепко почитают, и детей своих в традициях да строгости воспитывают. Ежели дают.
Да где они теперя, эти казаки-то? – вздохнул домовой, расстроено пряча фибровый чемодан за балку. – Их, как «россейску ристократью», самозваные антихристы под корень извели да в распыл пустили. Те и Христа отовсюду гнали, и попов по лесам развезли да постреляли, як куропаток. А опосля за своих соратников принялись — эх, раззудись плечо! Хуже нелюдей! Ныне уж иные времена пришли — и Христа вспомнили, и от прежних ужастей отмежевались — как не было, да казачество уже не возвернёшь. Сгинуло в лесах да лагерях. А мне, домовому, Акимову хату сберегать надо! Да недолго ей ще стоять! – стукнул он кулаком по балке. И, глянув снова вниз, на новых жиличек, заключил: – Вот опосля того, как этих сгоню, а Акимова хата от старости рухнет, друзья-домовики помогут мне новое жильё сыскать — не хужей енеральского. Одна беда, – вздохнул он, – с енералами нынче плоховато. Нетуть таких, шоб и честь сберегали, и Отчизну, как мать свою, блюли, и Родину от невзгод спасали. Жаль, казаки вовсе перевелись — кремень люди были. А новые казаки — вовсе измельчали. У них заместо Родины значатся прибыля да лычки. Эх!» – и задумался, вспоминая, как ему фибровый чемоданчик и Акимушкина «справа» в наследство досталась.
Это «особлива стория».
Казак Аким — младший урядник, георгиевский кавалер, в 30-е годы угодил в некие списки. И честно отсидел в казематах и отбыл в северных лагерях за своё казачество. Время тогда было такое — имеешь честь, так плати за неё кровью. И, как положено — бесплатный труд на благо людей, верящих в призраки коммунизма. А на народных стройках да лесоповалах зэков одевали в такую «одёжу», которой хватало бы лет на десять, а то и «боле». Ежели кто доживал до «боле», конечно. Всё стеганное, подходящее лес валить да в снегу у костра трястись от холода. Одна беда — недолго ею пользоваться удавалось. А как не помереть, ежели еды почти что не давали? Партийцы пытались в лагерях новую породу людей вывести — чтоб пайка хлеба была с осьмушку, а работал зэк за десятерых. Так бы и казак Аким там «погинул», да домовой за ним на зону потащился. А как иначе? Аким бы в лесах пропал, как и многие его станичники. Не бывать тому! В зоне в основном уголовники «хозяйнували», свои порядки наводили, а домовой, ютясь в фибровом чемоданчике, помогал Акиму чем мог. А чем он мог-то? Так, по мелочи. То лежанку Акиму помягше соорудит, подоткнув мха, то вшей заговором изведет, а то уголовников, скудного харча Акима лишавших, отвадит. Одного хмыря он удачненько с дерева уронил — насмерть расшибся. Другого заговором закружил, да так ладненько, что он в дремучий лес забрел, а там его охрана пристрелила — как беглого. Третий «нечаянно» циркуляркой на лесопилке себе руку оттяпал — ту, что у Акима осьмушку выхватывала. А уголовники народ ушлый, вмиг смекнули, что к чему. И слух по лагерю прошёл — мол, Аким-урядник колдовское слово знает, никшни, братва! С тех пор его и не стали «забижать» — себе дороже. Вот Аким и выжил. Случайно. Ведь известно сколько народу в зоне от голода и всяких побоев сгинуло. Тьма!
И через десять лет казак Аким вернулся в хату. В стёганых обносках. А с ним, конечно, домовой в фибровом чемоданчике прибыл. Станичники, назвав его лагерной шестеркой, отвернулись от Акима. Все наши, мол, в лагерях «погинули», а ты живой. Да и дети не обрадовались «свому батьке». Переписка Акиму не дозволялась, они и думали, что он с концами на зону ушёл. А теперь что? Они ведь за эти годы успели даже свою фамилию поменять, чтобы уж вовсе отмежеваться от врага народа и партийцев. Аким был Белоглазов, а дети его стали — Белоглаз. И своего батьку, вроде как за неистребимый тюремный запах и за справку с иной фамилией, сыны спровадили в «летнюю стряпку». Как стороннего квартиранта. А ведь он хозяин! Но противиться этому было некому. Жена Настасья от горя померла, его родители — полуглухая бабка Дарья, да рассыпающийся от годков дед Иваныч, за людей не считались. А сынки Акима, отсидевшего в лагерях за казачью честь десять лет, за это время стали пионерами и комсомольцами. Да и Аким, пришибленный лагерной жизнью, говорить отучился. Опасно лишённому всех «правов» рот открывать — снова ведь «посодют». Вот и росли Белоглазы, забыв о казачьих традициях.
Домовой тяжело вздохнул. Он ведь и себя винил, что хата Акима была без «пригляда». Потому-то в ней всё и пошло наперекосяк. Но ведь Акиму без его поддержки — амба, не выжил бы. А теперь выходит, зазря он за своё казачество кровь проливал и безвинно страдал? Ведь его дети — без казачьего воспитания, пока их батька в Сибири лес валил, друзьями партийцев стали, которые без роду и племени. Одни пулемёты да казематы уважают, с их помощью всё и решают. Эх!
Белоглазы даже вольные казачьи песни позабыли, на которые запрет был. А как их Аким-то «спевал». Э-эх!
И домовой тихонечко загудел:
Ой, за туманом ничого нэ выдно,
Ой, да за тума-а-но-ом
Ничого нэ выдно!
Тилки ж вы-ыдно дуба зеленого,
Ой, да-а…
Да, теперь в почёте — взвейтесь да развейтесь, да мы — дети рабочих. А «куды» ж отцы-казаки подевались? В лесах «погинули»? Да в «ридной» хате с тоски «загнулися»? Да-а, пропал род Белоглазовых. «Токмо» и осталась памяти, что стёганная зэковская «одёжа», которую его сыны пожечь хотели, да домовой её «стибрил».
- Не трожьте, охальники, геройскую справу! – пробормотал домовой, сидя на балке.
А Белоглазы решили тогда, что их обокрали. Домовой ведь даже Акимову гармошку забрал — не по чину она его сынам. Недостойны они батькин казачий «струмент» в руки брать и песни комсомольские петь! Вот она — стоит за трубой в чистой «холстине». К слову, домовой «грать» на ней выучился. И на Акимовом «струменте» — коли гости у него были, домовой запретные кубанские песни наяривал. А милиция, бывало, бегала и искала — откуда «Чёрный ворон» раздаётся? Не находили никого, ха-ха! А домовики, как умели, подпевали — и про дуб зелёный с туманом, и про Дон с Кубанью, и про Галю. «Ты ж мене спидманула» — ежели в «кумпании» домовихи были, конечно. Повеселить их.
Но однажды беда пришла: внуки Белоглазы своё родовое гнездо продавали за сущие копейки. Их-то «ишо» домовой терпел — как-никак Акиму кровные дети да внуки. А пришлых-то за что? Один внук своё родовое гнездо на машину спустил, другой — на ипотеку променял, а третий — вовсе непутёвый, на пьянки да гулянки развеял.
И осталась хата Акима пуста и выморочена. Не без помощи домового, конечно. Он не мог дозволить, чтобы в наследном казачьем жилье всякая шелупонь обитала. Славный был казак Аким, а вы кто такие? Никшни, «робяты»! Ищите себе иное место, а хата Акима не про вас!
Домовой даже рыкнул, вспоминая никчёмных людишек, намеревающихся тут осесть. И то, как они отсюда бежали, натерпевшись — аж пятки сверкали! А домовой потом радовался, королюя в опустевшей Акимовой хате. Сколь гостей тут принял, да как весело он гулял с дружками-домовиками, «грая» на Акимовой гармошке! А плюшек сколько они съели — с ягодой, грибами да творогом. Сколь казачьих песен «спевали»! Эх!
4.
Но сначала пришлось домовому повоевать. Как «енералу» в «Бабталии»!
«Особливо» было непросто, когда Акимову хату купили у Белоглазов заезжие москвичи. А чего ж не взять, тут жильё дёшево стоит! Да просчитались они, решив, что на пенсию выйдя, на югах поживут в комфорте, косточки на морях перед тем прогрев. Все хлопоты по оформлению Акимовой хаты в новую собственность взяла на себя риэлторская фирма. Купили они эту хату у Белоглазов, сидючи «как поганки на пеньке», на курортах в Сочах. Чтоб их приподняло да скорчило! Только потому и удалось козни домового стороной обойти. А ежели б они сюда с «посередниками» пришли на смотрины, он бы дело до купчей не допустил. Быстро б их отвадил! А они вошли в дом лишь тогда, как газ и воду в дом завели, ремонт сделали, да соорудив прям в Акимовой хате купальню.
«Тьфу ты! – сплюнул домовой. – Сроду здесь такого безобразия не было! Нет бы баньку с парной во дворе возвести, как у царского енерала! Так нет — московиты лезут киснуть своими пышными телесами прямо в хате, в тальянски керамо-лохани! И никакого веника по жирным бокам, — одна пена вокруг плавает. Тьфу ты, пакость! А летом норовят шкварить прям у хате шницеля с харчапурьями. А у казаков как заведено? Всё чисто та гарно: хата летом для життя, а стряпка аль печь-кабыця на вулице — для печива и варева. А тута всё до кучи, шоб жир не растрясти. Охальники! И ещё, как его… кондекцинер эдак страшнюче в хате гудит, холоду нагоняет! Ад кромешный! И телепон — стоит в хате коробочка с трубочкой, через которую хучь до Московии можно докричаться. Нет бы повидаться с человеком, а нет – письмецо вдумчиво напиши. И ответ жди, как ране было. Ежели срочно – телеграмму дай. А это што? Чисто макаки трещат! Трынды-брынды, и трубочку поклал. Рази ж можно такое терпеть?»
Московитов домовой долго спроважилвал. Неча в казачьей хате свои порядки воротить! То-то распотешился! Настоящим выживалой стал. И в огне горели, и в воде тонули! А чо, сами ж её в хату завели! Нате вам, купайтеся! Ха-ха! Натыкали везде своих «блендеров», «коха-молотилок» да «розветок електрических», так пущай они без дела не стоят, а «фейнверки» пускают! Хи-хи! А залягут московиты спать, замордованные вконец огнями и потопами, он им то филином в трубу гукнет, то душит их, родимых. Прямо в постелях после керамо-ванных. Они с испуга полицаев в хату по телепону выкликают. Мол, кто-сь на нас ночью напал! Ха-ха! А те — хто, мол? Да где он? Да покажите нам место переступленья! И предъявите, мол, чо покрали-то? А что они предъявят? И за такой «сложный» вызов им — штраф хороший! Ха-ха. А как весело им под упитанными ноженьками пол шатать! А ежели те ещё и грохнутся! Хи-хи! Или двери от них прятать да местами их с окнами поменять. А бывало, что вылезали московиты посередь ночи через окна наружу — прямо в лужу аль в снег в тапках с собачьими ушами ступнут, то-то славно! Норовя выйти в дверь. Ха-ха! Во где сюрприза им! А как приятно им на ручках дверей напрочь замки замыкать — ни зайти, ни выйти! Хи-хи! Так, попав в нужник, московиты до самого утра с него вылезть не могут. Один им выход — в купальне, в «тальянской кераме» почивать залечь. Ежели удастся уснуть, конечно. Потому что расшалившийся домовой лезет к им в гости в малое оконце. Да не в своём обличье — слишком красивый же, а каким страхолюдным чудищем, аль макакой туда просовывается. Ха-ха!
Не «ндравится»? Пошли вон!
И московиты бежали с Акимовой хаты прочь в одних тапках. Хи-хи! Ни дна им, ни покрышки! А кто б не сбежал? Ведь ежели домовому не потрафил, то и в хате ты боле не жилец! Друзья-домовики сказывали, что забились те московиты в «фатеру», где дом на доме стоит — недалече от Акимовой хаты, и оттудова через тех же «посередников» её продали. Чи этих… как их… риелтернов. Недорого взяли за неё, да вот беда — опять в эту хату московитов чёрт принёс. И они её без показа взяли. Но эти недолго прожили. Не дал им домовой — он уж завзятым выживалой стал. Топил, жёг, двери замыкал, в оконце лез — всё как положено. Они быстро сбежали. И, как и первые московиты, «издаля» за Акимову хату года три торг вели. Хотели подороже за неё взять взять, а как, ежели домовой против? Стоило в Акимову хату купцам да приказчикам войти — «то-ись» покупателям да «риелторнам», как домовой – невидимо, конечно, к своему привычному делу приступает — «тожеть», так сказать, посередник. Таких кошмаров им напустит — одно загляденье! То им почудятся стены кривые, то на крыше прорехи «наскрозь», то с потолка протечка прёт. А как выскочат они с хаты, тут уж соседи к ним приступят да страхований «напущают». И всё ить правда! И что ночами в ней веселье, и что голоса, и что нечисть хороводы водит — не берите эту хату, а то сто раз пожалеете! А може и больше. Те и бежали от неё, как «тяпнутые» осами за все места. Хи-хи!
Лет пять домовой от Акимовой хаты купцов отваживал! И жил он в ней без помех. Немного б ещё и она б сама от ветхости рухнула, а знакомцы-домовики ему б жильё сыскали. Не «хужей енеральского». Так нет!
Откуда-то явилась с «риелторном» в Акимову хату купчиха. Проще говоря — старуха Полинка. А ежели ещё точней — Полина Степановна Санина. Домовой в её «пачпорт» лично с риэлторном заглядывал. И ничего-то её, бесшабашную, не испужало тогда. Ни дыры в стенах, ни протечки с потолков, ни отговоры соседа. Купила старуха Акимову хату почти что задарма. А там «ить» — и «тальянская» купальня, и нужник с «зерцалом», и «телепон», и вода в стенах булькает, и «розветок» до чёрта. А клетей в цветочек аж четыре, не считая «колидора» — в мраморах и плитках.
«Ничо-ничо, – решил домовой. – Ты ещё заплатишь, что купилась на дешевизну! Я так привечу, шо сама побежишь отказную брать».
Но ничо так и не помогло! Поселилась старуха в Акимовой хате, пока риелторны в управе документы выправляли. Ежели протечка аль замыкание — мастера зовёт. Да порядки везде наводит. Тьфу ты!
«Вовсе ты с глузду зъихала, Полинка! Не знашь, с кем связалася! – бормотал домовой, поглядывая сверху. – Я тебя так тебя зателивизирую, что небо овчинкой покажется», – погрозил он кулаком, сверкая желтыми глазами. А потом задумался: — Старуха вредная, нет слов! Но аккуратная. И куды ж ей подастся, бесприютной? С такими капиталами, где она ещё жильё найдёт? – почесал он кудлатую макушку. – Видал я её пачпорт — с Анмавиру она! Далеконько! – Но тут же спохватился: – А мне какая разница? – И снова погрозил ей: – Держись, Полинка, сама напросилася! Устрою я тебе веселу жизнь!»
Хотя, что он может устроить? Домовой уже всё пробовал — и ночами в трубу страшно гукал, и полы под нею шатал, и в потёмках кругами её водил, пряча двери и выключатели, да всё бестолку — старуха, и вправду, упорливая. То приткнётся где-то и почивает там до утра, не будить же. То «наощупку возвернётся» неведомо как на свою лежанку. А ежели дверь в ванной замкнёт, то и чудища ей нипочём — отмахивается и спит себе дале в «керамях». А утром встряхнётся будто утка и, пританцовывая под «бабалайки по телеку», бегает по дому со своими уборками. То ли глухая она, то ли слепая? Но «бабалайки-то» слышит да в «телек» глазами «зырит». Значит и видит она, и слышит. И порядки всюду наводит — моет да выметает, как умная. Никогда в хате такой чистоты не бывало. «Дажеть» при Настасье, супружнице Акима. Но у той полна хата деток да свекров, да корова с телком, да овцы с ягнятами, да муж с конём. А эта сама, одна — времени на приборки навалом. И, чудеса — никакого страху. И полицию ни разу по «телепону не выкликала»! Мёдом ей тут намазано, что ли?
А тут и её «комтейнер» с вещами машина «с Анмавиру» приволокла. И сосед Николай, что напротив живёт и всех купцов ране от Акимовой хаты прогонял, со своим друганом Полинкины лари и ящики по клетям рассовал. Уж домовой «энтих» мужиков и запинывал, и подталкивал под локоток — всё зря! Они ж с утра хмельные, им привычно запинаться! Рассовали всё по углам, и радостные ушли похмеляться. Штоб им!
А тут жиличек в Акимовой хате и вовсе двое стало — у Полинки ещё и внучка завелась. Не было печали! И имя чудное — Ларкой звать. Прикатилась вечером с чемоданом «на колёсьях» и въехала с ним в угловую клеть. Не «сиделося» ей в том «общем житии»! Теперь двух «пужать» надо — двойная нагрузка выживале! Да только Ларка как с «инфитута» вернётся, ночи напролёт в толстенные книжки глядит, да что-то в тетрадках корябает как подорванная. А по дому ходит почти что «наощупку», в книгу глядючи. Так что бесполезно ей пол под ногами шатать и двери от неё прятать Дорогу всё одно наощупь найдёт. А, устав от книг и тетрадок, падает Ларка на диван и дрыхнет, как пулей сраженная. Ей и филинье гуканье в трубе — колыбельная. Тьфу, ты! Ещё одна блаженная в Акимовой хате поселилась на его беду!
«Што с ими делать выживале? Как отселева согнать? Вот не свезло-то! – досадовал домовой, поглядывая с чердака вниз. – Московиты лучше были! Они всего пугались, а эти — как заговорённые. Что ж, выходит, бабы теперя в Акимовой хате правят? Даже я, домовой, хозяин, побоку? Был выживальщик, да весь вышел! Надоть супротив них, супостатов, чо-нить придумать! Чтобы и глухие услышали, и слепые прозрели! – И домовой, осерчав, так полыхнул в темноту жёлтыми глазищами, что мышь, бежавшая куда-то по своим делам, пискнула и свалилась с балки. – То-то же! У меня не забалуешь! – усмехнулся он. И удлинив мохнатую лапу на пару метров и бережно подняв её, снова посадил мышь на балку. Та, деловито очистив свою серую шубку от чужого запаха, побежала себе дальше. – Самостоятельные, – с улыбкой буркнул домовой. – Сколько ни корми, не больно-то и ласковы. Традиция у них — никому не верь, а то сожрут».
5.
Темно. Пыльно. Тихо. И тут домовой, сидевший как всегда на балке, услышал чей-то голос из угла:
- Эй, Миха! Ты тута?
Но тот даже не обернулся к «зерцалу», из которого, видно, шагнула на чердак большая черная кошка.
«А где ж мне ещё быть? Тута моя хата! И вовек не откликнусь на таковое величание! Я Михалап! Что означает — «миховые лапы». Моё имечко дадено мне моими предками. Изначально это — уважаемые домовые, Мистята и Лукия, мои батько и мамка. От них я взял буквицы «ми» да «л». Ещё «трохи» добавлено от прозвания дедушки Хорея и бабки Апраксии. Это буквицы — «ха» и «ап». Вот и выходит, что я — Михалап. Обкарнывать своё имечко, обижая род, я никому не дозволю! Сколь разов уж говорено!» – нахмурившись, сопел домовой в своём углу.
Он, конечно, чуял, кто к нему притащился. И знал, что за его спиной стоит не кто иной, как ведьма Евдокия, в этот раз появившаяся на чердак Акимовой хаты в обличье чёрной кошки. Да что там — в этот! Она почти всегда ею оборачивалась, ежели на ночной промысел выходила, за что и получила своё прозванье — Полуночница. Михалап уже забыл, как она выглядит на самом деле. По крайней мере, лет сто назад Евдокия была красивой бабой средних лет. А сейчас, мабуть, уж старуха. Хотя, кто их, этих ведьм, знает? Умеют себе годочки убавлять и красоту девичью приворовывать. Может сейчас она не старуха вовсе, а молодайка. Но не его «цэ дило».
- А, вот ты где спрятался! Чего не отзываешься? – остановилась перед ним Полуночница.
Ну, прям пантера! С такой не связывайся — раздерет враз. Но по льстивому тону, знать, что ей чего-то с него надо.
- А, это ты, Дунька! – буркнул домовой, сонно мигнув глазами-фонариками, включая их свет. – А я не прятался. Просто тута вот задумался о былом да бывалом. Не заметил тебя, махину такую, – криво усмехнулся он.
- Чего это я — Дунька? – выгнула та чёрную спину.
Аж искры посыпались — не загорелась бы крыша от таких «фейверков».
- А чего это я — Миха? – сердито буркнул домовой.
Таким, как Полуночница, токо свой страх покажи, вмиг клочья полетят.
- Ну, ладно уж — пусть ты Михалап, а я Полуночница. Квиты мы. Какой ты обидчивый, – миролюбиво промурлыкала та, усаживаясь на поперечную балку напротив.
Тут же рядом с ней возникли две румяные плюшки — плата за визит через его «зерцало». Но Михалап на них даже не взглянул, хотя и сглотнул потихоньку. Обычно ведь Полуночница не больно-то таксу блюла. Да и обиду никому не спускала — вмиг в горло «вчеплялася», если что не по ней. Знаем, видывали. А тут будто мёдом она смазанная. Он ведь её Дунькой назвал. Чего ей надо-то от него?
Но Михалап, пока фарт, предъявил ведьме претензии.
- А скажи-ка мне, на кой ляд ты к моей Ларке причепилася? – небрежно спросил он. – Чего уж к ней котору ночь шастаешь? А нынче ночью «шо було»? Чего она тут такой ор подняла, шо я чуть с чердака не сверзился. Насилу в себя пришёл, – усмехнулся он.
Ясное дело — не про него такие нежности. Спросил для порядка — «чтоб помене хозяювала тут». Не очень-то и жаль девчонку.
- Ты кушай, кушай мои плюшки, Михалапушка! – подвинула их поближе Полуночница. Домовой даже не глянул на них. – Я ж не просто так захаживаю сюда! Хочу тебе помочь бабку с внучкой из Акимовой хаты выжить, – льстиво проговорила она. – Так что, ежели разобраться, это ты мне плюшек задолжал.
- Ещё чего! А я тебя просил о том! – буркнул Михолап.
«Чего-то ей, точно, от меня надо? – недоумевающе уставился он на ведьму. – Эта мышеловка и — хочет мне подмогнуть? Не может того быть – штобы она да без выгоды!»
Но хитрая баба в облике хищницы пауз не любила. Она продолжила свои странные льстивые речи.
- А ты, Михалапушка, против, что ль? Или решил их тут оставить? На кой ляд? – улыбаясь, продолжила она разводить политесы и даже используя его речевые обороты.
«Какое ей дело, што я решил? Вот диво-то! Не иначе как влюбилась! – ехидно хмыкнул домовой. И почти сплюнул: – Не было печали! Подале б таку ведьмовскую любовь».
- А хоть бы и оставил, – буркнул он. – Не твово ума дело!
- Шутишь? На что они тебе? Ты только моргни — и следа их тут не останется!
- Ишь, кака доброхотка выискалась! – криво усмехнулся домовой. – Ты ж за так и хвостом не махнешь.
Намекнув тем самым не на кошачий хвост, которым сейчас обвила себя эта пантера, а на тот, другой, который, как всем «звестно», имелся у «кажной» ведьмы. Ма-алюсенький такой.
- А тебе какое дело до моего хвоста? – ощетинилась Полуночница, но тут же, спохватившись, льстиво улыбнулась: – Проказник! Ты ж знаешь, Михалапушка, что хвост для кошки — это святое.
- Нашла святыню! – хмыкнул Михалап и спросил её напрямки: – Говори, чего тебе надо? Некогда мне с тобой лясы точить!
- Ага, я вижу, как сильно ты занят! Опять за старухой зыришь? Уж, извини, что отвлекаю тебя! – язвительно проговорила Полуночница. Но, спохватившись, сбавила тон: – Дело твоё – зырь. Но у меня к тебе, Михалапушка, разговор. Помощь твоя нужна!
- Моя-я? По-омощь? – удивился домовой, чуть не сверзившись с балки. – Шуткуешь, что ль?
- Нет! – блеснула та глазами. – Правду говорю!
- А за услугу чего? – тут же принялся он за торговлю. – Учти, плюшки — за «зерцало», за прочее — особлива плата.
- Не бойся, не обижу! – пообещала Полуночница.
- Ну, так «слухаю» тебя, – равнодушно пожал плечами Михала. – Только быстро. Некогда мне.
Про себя он ликовал: «Не худо заиметь в должники эдакую страхолюдину».
Хотя раньше домовой не любил связываться с людьми — в любых их обличиях, тем более — таких, но Явдоху, всё ж, лучше в друзьях иметь, чем в «ворогах». А в должниках — и того лучше.
- Сущая безделица и требуется от тебя, Михалапушка — надо Ларку мороком одолеть. У тебя это неплохо получается, – подольстилась она. – А дальше я сама с ней разберусь.
- На кой тебе мой морок? – насторожился домовой. – Свой же есть!
Хотел разобраться – не любил он, когда его в тёмную «пользуют». Тем более такие, как эта Явдоха. Потом «ить» вовек от позора не отмоешься. Объясняй потом всем — чего это он с чёрной ведьмой «стакнулся», не спросив, ничего.
Полуночница немного помялась, переступая лапами, но потом призналась:
- Кровь Ларкина мне нужна! Всё-то тебе скажи! – недовольно проговорила она. – Одна капля всего лишь.
- За каким лядом? – выпучил глаза домовой. – Ты чо, вампиршей заделалась?
Та заюлила, глаза в сторону отвела — точно, вампирша. Не, он в таких делах не участник!
- Какая я вампирша? – И увела разговор в сторону: – Ты знаешь, Михалапушка, как нам с твоими новыми жиличками повезло? – вкрадчиво проговорила Полуночница.
И, не удержавшись, облизнулась.
«Точно! Вампирша!» – ахнул домовой про себя.
Но та развеяла его подозрения:
- Эта девчонка — врождённая ведьма. Мне её дар нужен.

