Ведьмы тоже пьют латте

Дверь закрылась. В кафе снова стало тихо. Теперь тишина была другой – наполненной усталостью, но и огромной, немой надеждой.

Ася подошла к стойке, взяла в руки бабушкин блокнот. Боль и тень. Она прижала его к груди.

– Ничего, бабушка, – прошептала она. – Мы не спрячемся. Мы исправим.

Капучино подскочил к ней и ткнулся мокрым носом в руку. Он требовал свою долю признания. И кусочек сливочного безе за невероятное терпение.

За окном снова пошёл дождь. Но теперь Ася знала – где-то там, в «Ледяной фее», рождается новый цвет. И он вернётся. Рано или поздно. Вернётся ко всем.

Глава 8. Возвращение цветов и не только

Прошло несколько часов. Дождь за окном «Лунного кренделя» сменился с назойливого ливня на тихую, задумчивую морось. Ася пыталась заниматься привычными делами: перебирала травы, проверяла закваску, даже попробовала испечь новый пирог по самому простому рецепту из светлого дневника. Но мысли её были далеко.

Она то и дело подходила к окну, вглядываясь в серую пелену, словно надеясь увидеть проблеск того самого синего пятна, что нарисовал Артём. Бабушкин тёмный дневник лежал на стойке, и Капучино, верный своему долгу, не сходил с него, словно маленький страж, согревающий его своим мурлыканьем. Под ним кожа переплёта казалась уже не такой ледяной.

Внезапно дверь кафе распахнулась с такой силой, что колокольчик над ней взвизгнул от неожиданности.

На пороге стояли Артём и Ирина. Вид у них был совершенно ошалеший, но не от отчаяния, а от восторга. Они были мокрые до нитки, волосы Ирины растрепались, а на щеке Артёма красовалось малиновое пятно неизвестного происхождения. Но они улыбались. Широко, чуть ли не до ушей.

– Получилось! – выдохнула Ирина, едва переступая порог. – Ну, не совсем, но… получилось!

– Что получилось? – Ася отложила в сторону полотенце, сердце забилось чаще.

Артём молча шагнул вперёд. В его руках была небольшая вазочка из прозрачного стекла. А в ней… переливалось, сияло и играло всеми цветами радуги нечто невероятное.

Это было мороженое. Но такое, какого Ася никогда не видела. Оно не лежало шариком. Оно пульсировало мягким светом, и его цвета медленно перетекали друг в друга: из глубокого индиго в нежный перламутр, из влюблённо-розового в весенне-зелёный. От него исходил лёгкий прохладный аромат, пахнущий цветущим лугом после грозы.

– Это… «Радуга»? – поражённо прошептала Ася.

– Нет, – Артём поставил вазочку на стойку, его глаза горели. Его пальцы были испачканы в десятках оттенков – синий, зелёный, красный, жёлтый. – Это… «Вспышка». Пока так назвали. Он… оно помнит. Помнит цвет. На короткое время. Потом снова тускнеет. Но мы заставили его вспомнить!

Он говорил с горячностью, со страстью, которую Ася не видела в нём раньше. Он был не скептиком, не больным художником. Он был творцом, нашедшим свой инструмент.

– Он… он говорил с мороженым, – с лёгким недоумением и восхищением в голосе сказала Ирина. – Буквально. Сидел перед морозильным аппаратом и шептал ему о цветах. О том, каким красным был арбуз, который он ел в детстве. Каким зелёным был мох у ручья в его дворе. Каким фиолетовым бывает закат над городом, если смотреть с крыши. И… оно слушало. И отвечало.

Она посмотрела на Артёма с новым, уважительным интересом.

Артём смутился, отвёл взгляд. Его взгляд упал на Асю, и он внезапно замолчал, словно только сейчас осознав, где находится и с кем говорит.

Тишина в кафе стала тёплой, наполненной. Три человека и один кот, пахло дождём, мороженым и чудом.

Первым нарушил молчание Капучино. Он спрыгнул с дневника, подошёл к вазочке, обнюхал сияющее мороженое и… чихнул. От него отлетела маленькая радужная брызга и повисла в воздухе, медленно опускаясь, как конфетти.

Все рассмеялись. Напряжение окончательно развеялось.

– Нужно чаю, – решила Ася. – Горячего, крепкого. И вам, и… – она кивнула на мороженое, – ему. Наверное, оно устало.

Пока она хлопотала у печи, Артём и Ирина устроились за столиком. Ирина с наслаждением растягивала «Вспышку» маленькой ложечкой, а Артём молча смотрел в свою чашку, но уже не угрюмо, а задумчиво, даже мягко.

– Спасибо, – тихо сказал он, когда Ася поставила перед ним чайник. Он сказал это так, что было понятно – благодарность касалась не только чая. Она касалась того, что она его не выгнала, что позволила остаться, что дала ему шанс.

– Тебе не надо благодарить, – так же тихо ответила Ася. Их взгляды встретились над столом и задержались на секунду дольше, чем нужно. В воздухе снова зависло то самое сладкое, неловкое напряжение, что было перед его уходом.

Ирина, почувствовав это, тактично сделала вид, что совершенно поглощена изучением узора на своей чашке.

– Я… я, наверное, пойду, – наконец сказала она, вставая. – Мне нужно записать рецепт «Вспышки», пока он не забылся. И… перекрасить вывеску. Серая – это не моё. – Она улыбнулась Асе, и в её улыбке было что-то новое – понимание, может быть, даже дружелюбие. – Ты молодец. Что не испугалась его. – Она кивнула на Артёма.

С этими словами она вышла, оставив их одних.

Тишина снова стала глубже, интимнее. Артём переставил свою чашку поближе к Асиной. Простой, почти незаметный жест. Но в нём была целая исповедь.

– Она права, – прошептал он, глядя на пар, поднимающийся от чая. – Я бы себя выгнал. Я и выгонял. Много лет.

– Потому что тебе было больно, – так же тихо сказала Ася. Она не боялась говорить с ним об этом прямо теперь. – А не потому, что ты плохой.

Он поднял на неё глаза. В них не было прежней стены. Была усталость, уязвимость и какая-то новая, тихая надежда.

– Ася… – он начал и запнулся, подбирая слова. – То, что ты делаешь здесь… Это не… не просто кофе. Это… намного больше.

– Я знаю, – она улыбнулась. – Иногда это ещё и пряники.

Он рассмеялся. Коротко, искренне. Это был хороший звук.

В этот момент луч заходящего солнца – настоящего, не нарисованного – пробился сквозь тучи и осветил стойку. Он упал прямо на вазочку с «Вспышкой». Мороженое вспыхнуло вдвое ярче, заиграло бриллиантовыми бликами, залив всё вокруг радужным сиянием.

Артём и Ася синхронно повернулись к этому свету. Их лица были освещены одним и тем же мерцанием. Они смотрели не на мороженое, а друг на друга. И в этом общем свете, в этой тихой, сияющей точке посреди серого дня, что-то перевернулось.

Они молча смотрели друг на друга, и года боли, одиночества и защиты таяли, как то самое мороженое под лучом солнца.

Первым очнулся Артём. Он откашлялся, отвёл взгляд, сделал глоток чая.

– Мне… мне нужно идти, – сказал он, вставая. Но на этот раз в его голосе не было желания сбежать. Была лёгкая растерянность и обещание вернуться. – Завтра. Я… я приду завтра. Помочь. С красками.

– Хорошо, – кивнула Ася. Её щёки горели. – Я буду ждать.

Он кивнул, взял свой потрёпанный блокнот (уже не чёрный, а весь испещрённый цветными пятнами) и вышел.

Дверь закрылась. Ася осталась одна в кафе, освещённая угасающим радужным сиянием. Она прикоснулась пальцем к вазочке. Мороженое было холодным и живым.

Капучино подскочил на стойку, ткнулся мокрым носом в её руку и громко заурчал, словно говоря: «Ну наконец-то! А то я уже забеспокоился».

Ася посмотрела на бабушкин тёмный дневник. Он больше не казался таким угрожающим. Он был просто… историей. Трудной, но важной.

Она погладила кота по голове. – Всё будет хорошо, рыжий. Всё будет в порядке.

Она в это верила. Впервые за долгое время она верила в это по-настоящему.

А за окном морось совсем прекратилась. И где-то между тучами загорелась первая вечерняя звезда. Она была необычно яркой и, Асе показалось, совершенно изумрудного цвета.

Глава 9. Выставка одного зрителя

На следующее утро Серебрянск проснулся немного менее серым. Воздух, промытый вчерашним дождём, был прозрачным и звонким, и в нём, если прищуриться, можно было уловить лёгкий, едва заметный цветной отсвет – словно отдалённое эхо вчерашней «Вспышки».

Ася чувствовала лёгкое нервное возбуждение, похожее на то, что бывает перед большим праздником. Она особенно тщательно вымела пол, протёрла все стёкла до блеска и расставила на столиках маленькие вазочки с живыми цветами – не магическими, а самыми обычными, белыми ромашками с жёлтыми серединками. Их простоту и яркость она хотела сделать главным акцентом.

Она готовилась к выставке. К той самой, которую придумала вчера. Выставке бабушкиных теней.

Ирина, забежавшая с утра за порцией «обычного, самого крепкого кофе, без всяких чудес», одобрила идею. – Гениально, – сказала она, залпом выпивая эспрессо. – Показать боль, чтобы её отпустить. Это как… выпустить пар из кастрюли, чтобы она не взорвалась. У меня для этого есть идеальная прозрачная витрина из-под старой коллекции ледяных скульптур. Принесу после обеда.

Артём пришёл позже. Он вошёл уже без прежней оглядки, чуть более уверенно. В руках он нёс не только свой блокнот, но и папку с большими листами бумаги и коробку с пастелью.

– Я подумал, – сказал он, слегка смущаясь, – что масштаб имеет значение. Чтобы… чтобы всё увидеть правильно.

Ася просто кивнула, боясь спугнуть его решительный настрой. Они вдвоём перенесли столики к стенам, освободив середину кафе. Ирина, верная своему слову, притащила большую, лёгкую, ажурную витрину из прозрачного стекла, которая сразу сделала пространство торжественным.

Работа закипела. Артём разложил на полу большие листы и, сверяясь с бабушкиным тёмным дневником, начал переносить на них самые сильные образы – сгоревший дом, сломанный жезл, плачущую девочку. Он работал пастелью, делая изображения не чёрно-белыми, а в мрачных, приглушённых тонах, что делало их ещё более пронзительными.

Ася помогала ему как могла: подавала листы, отмеряла расстояние, приносила чай. Они почти не разговаривали, но их молчание было не неловким, а сосредоточенным, сотворческим. Они двигались в одном ритме, иногда их руки случайно касались друг друга, когда они передавали пастель или лист бумаги. После каждого такого мимолётного прикосновения Ася замечала, как по её руке пробегают тёплые мурашки, а Артём становился чуть более сосредоточенным, будто стараясь не обращать на это внимания.

Капучино решил, что его помощь незаменима. Он то ложился прямо на угол листа, заставляя Артёма аккуратнее растушёвывать штрихи вокруг него, то тыкался носом в коробку с пастелью, «помогая» выбрать следующий цвет, то просто сидел рядом и наблюдал за ними обоими с видом довольного режиссёра.

К вечеру всё было готово. В центре «Лунного кренделя», в стеклянной витрине, лежал открытый тёмный дневник. А на стенах вокруг, на больших листах, жили его самые больные сюжеты, увеличенные и пропущенные через призму восприятия Артёма. Зрелище было тяжёлым, но не удручающим. Оно было честным.

Они стояли рядом и молча смотрели на то, что получилось. Воздух гудел от сконцентрированной эмоции.

– Никто не придёт, – вдруг тихо сказал Артём, ломая тишину. – Кто захочет добровольно смотреть на это?

– Это нужно не им, – так же тихо ответила Ася. – Это нужно ей. И… нам. Чтобы видеть всё целиком.

Она имела в виду бабушку. Но посмотрела при этом на него.

Он понял. Кивнул.

В этот момент дверь открылась. На пороге стояла Марта. Она зашла, как обычно, за вечерним чаем, и замерла, уставившись на «выставку». Её лицо побледнело.

– Ой, матушки, – прошептала она. – Это же… это же дом старьёвщицы Карповны. Он ведь сгорел, когда я ещё девчонкой была. А это… это Матрёна-то молодая? Плачет… Бедняжка.

Она не стала уходить. Она подошла ближе, рассматривала каждый рисунок, качала головой, вздыхала. Она не испугалась. Она узнавала. И в её взгляде было не любопытство, а сопереживание.

– Молодцы, – сказала она на выходе, уже обращаясь к ним обоим. – Правду показываете. Это важно.

После её ухода Артём и Ася переглянулись. Лёд был сломан. Кто-то увидел. И не отвернулся.

Они сели за столик – уже вместе, без неловкости – пить остывший чай. Капучино забрался Артёму на колени и устроился там, словно так и было всегда.

– Спасибо, – снова сказал Артём. На этот раз глядя прямо на Асю. – За что? – За то, что заставила меня это сделать. Я… я боялся к этому прикасаться. Боялся, что это отравит и меня. А получилось… наоборот.

Он сделал паузу, подбирая слова. – Как будто я не свою боль рисовал, а чужую. И это… помогло. Сделало мою… меньше.

– Потому что ты понял, что ты не один, – сказала Ася. Её рука лежала на столе. Рука Артёма была рядом. Всего пару сантиметров разделяло их.

Он посмотрел на её руку, потом – в её глаза. В его взгляде не было прежней бури – только тихая, усталая благодарность и что-то ещё, тёплое и неуверенное.

– Да, – прошептал он. – Не один.

Его мизинец шевельнулся и коснулся её мизинца. Легко-легко, кончиком пальца. Словно проверяя, реально ли это.

Ася не отдернула руку. Она перевернула ладонь и прикрыла его пальцы своими. Всего на секунду. Крепко, по-дружески, но с обещанием чего-то большего.

В кафе резко пахло жасмином. Они оба вздрогнули и обернулись. На стойке в вазочке зацвел нарисованный Артёмом куст, с одного из рисунков. Всего один цветок. Белый, душистый.

Капучино фыркнул с высоты Артёминых коленей и спрыгнул на пол, отправляясь ужинать. Его работа здесь была сделана.

Артём и Ася снова посмотрели друг на друга. И на этот раз рассмеялись – лёгким, счастливым, облегчённым смехом.

Выставка не собрала толп. У неё был всего один зритель. Но она сделала своё дело.

А вечером, когда Артём уходил, он на прощание не кивнул, а мягко сжал её руку. И сказал: – До завтра, Ася.

– До завтра, Артём.

И в этих простых словах звучала целая вселенная новой, робкой надежды. А за окном фонари зажглись чуть ярче обычного, и свет их был не холодно-белым, а тёплым, почти золотистым.

Глава 10. Серебрянские посиделки

Утро в Серебрянске было тихим, приглушённым, словно завёрнутым в вату. Ася, уже привыкшим жестом, первым делом взглянула в окно. Мир всё ещё был похож на старую, выцветшую фотографию. Трава – пеплом, небо – мутным молоком, кирпичи домов – размытыми пятнами глины. Но сегодня к привычной горечи примешивалось что-то новое – тоненькая, как паутинка, надежда. Выцветание не продолжилось. Оно замерло, затаилось, будто невидимый великан прислушивался к звукам из крошечного кафе «Лунный крендель».

Артём пришёл раньше обычного. Они молча поздоровались, и он сразу принялся проверять краски на своей палитре, тыча в них кистью с сосредоточенным видом. Они по-прежнему были грязно-серыми.

– Ничего? – спросила Ася, уже зная ответ.

– Ничего, – он отложил кисть. – Но и хуже не стало. После вчерашнего… я думал, всё просто рухнет.

– Может, мы ему кость в горле встали, – предположила Ася, наливая ему кружку чая с имбирём и мёдом. – Не может проглотить и выплюнуть не может.

Он принял кружку, и их пальцы ненадолго встретились. Никакой магии, просто тёплое прикосновение. Но после вчерашнего разговора в полумраке пустого кафе, после того как он рассказал ей о мальчике с мячом, а она – о своих страхах, это прикосновение значило больше, чем любое заклинание.

Дверь с утренним перезвоном колокольчика открыла Марта. Но она не несла почту. Она стояла на пороге, сжав в руках потрёпанную сумочку, и выглядела потерянной.

– Я просто… заглянула, – сказала она, не решаясь войти внутрь. – Вчера… после тех рисунков… у меня дома будто светлее стало. Мысли такие тихие-тихие. Я даже старую шкатулку достала, ту самую…

Она замолчала, смутившись. Ася мягко улыбнулась: – Проходите, Марта. Как раз чай завариваю.

Они просидели недолго. Марта говорила обрывочно, пила чай и ушла, оставив на столе коробочку домашнего печенья. Но её визит стал спичкой, чиркнувшей в темноте.

– Они все боятся, – тихо сказала Ася, глядя ей вслед. – Боятся этой тишины, этого исчезновения. И боятся говорить. Потому что если говорить о боли вслух, она становится настоящей.

Артём молча кивнул. Он понимал это лучше кого бы то ни было.

И тогда у Аси родилась идея. Простая, почти безумная. Она взяла мелок, которым обычно писала меню на маленькой грифельной доске, и вышла на улицу. Артём наблюдал из окна, как она что- старательно выводит на дверях кафе.

Он вышел к ней, прочёл и поднял удивлённый взгляд: – Серьёзно? «Вечерние посиделки. Говорим о важном. Цена входа – одна искренняя история». Ты думаешь, кто-то придёт?

– Не знаю, – честно призналась Ася. – Но если не попробовать, то точно никто не придёт.

Он вздохнул, но глаза его светились не скепсисом, а интересом. – Ладно. Только давай уберём эти стулья. И свет приглушим. И… чай какой-нибудь успокаивающий. Кофе для таких разговоров не годится.

Они подготовили кафе, превратив его из яркого торгового места в нечто среднее между гостиной и исповедальней. Сдвинули кресла и диванчик в полукруг, зажгли свечи вместо основного света, поставили на стол большой медный самовар, который Ася нашла на антресолях, с травами и сушёными ягодами.

К семи вечера Ася уже готова была признать затею провальной. Но ровно в 19:05 дверь открылась. На пороге стоял Николай, местный плотник, всегда молчаливый и суровый. Он оглядел приглушённую обстановку, кивнул и молча уселся в дальнее кресло, сжимая в мощных руках свою кепку.

За ним пришла Лидия Михайловна, бывший учитель литературы, а следом – пара, владельцы маленького магазинчика хозяйственных товаров. Они приходили не вместе, каждый по отдельности, словно случайно оказались в этом месте в этот час.

Молчание стало тягучим, неловким. Ася уже хотела что-то сказать, чтобы разрядить обстановку, но Артём, сидевший в тени с блокнотом на коленях, едва заметно мотнул головой. Жди.

Ждать пришлось недолго.

– У меня был брат, – вдруг глухо произнёс Николай. Все вздрогнули. Он не смотрел ни на кого, уставившись в свою кепку. – Младший. Я его на рыбалку не взял однажды. Сказал – маленький ещё. А он на речку один пошёл… и не вернулся. И вот уже сорок лет я думаю: взял бы я его – он был бы жив. И никто мне не говорил, что я виноват. Все говорили: «несчастный случай». А я-то знаю.

Он выдохнул, и его могучее тело, казалось, немного ссутулилось, сникло под тяжестью этой мысли, которую он нёс в себе всё это время.

В наступившей тишине был слышен только треск свечи. И тогда случилось это. Над диваном висела старая вышивка бабушки Аси – простой полевой узор. И вдруг, на несколько секунд, нити красного цвета на ней вспыхнули, стали алыми, сочными, какими они были десятилетия назад. Затем снова потухли, но уже не до серого, а до приглушённого розоватого оттенка.

Все замерли, затаив дыхание. Магия откликнулась. Не на заклинание, а на исповедь.

– Я однажды солгала своей подруге, – тихо, следом, заговорила Лидия Михайловна. Голос её, обычно чёткий и учительский, теперь дрожал. – Из ревности. Она получила место, о котором я мечтала. И я пустила о ней сплетню. Глупую, злую. Мы перестали общаться. А теперь она в другом городе, я знаю, что у неё всё хорошо… и я не могу просто взять и позвонить, чтобы сказать: «Прости, это была ложь». Слишком много лет прошло. И эта ложь до сих пор со мной.

Плед, лежавший на спинке её кресла, был нежно-сиреневым. Его цвет не вернулся полностью, но он определённо стал ярче, насыщеннее, утратив грязно-пепельный налёт.

Истории текли одна за другой, тихие, личные, не о глобальных катастрофах, а о маленьких, давних ранах, которые никогда не заживали. Кто-то рассказывал о несбывшейся мечте, кто-то – о слове, которое так и не было сказано вовремя. Артём не произнёс ни слова. Он только рисовал. Быстрые, лёгкие наброски в блокноте. Не портреты, а скорее, ощущения: сгорбленные плечи Николая, дрожащие руки Лидии Михайловны, переплетённые пальцы супругов из магазина.

Капучино, словно понимая всё, обходил круг, тихо мурлыча и укладываясь на колени к тому, чья история была особенно горька.

Ася слушала. И подливала чай. И чувствовала, как тяжёлое, давящее одиночество каждого из гостей начинает таять, растворяясь в тёплом, принимающем молчании маленького кафе. Стены, пропитанные магией бабушкиных заклинаний и ароматом корицы, впитывали эти истории, как губка. И в ответ отдавали накопленное тепло. Ненадолго проступал узор на занавеске, ярче золотился огонёк свечи, дерево стола на миг отливало благородным тёмным мёдом.

Это не было триумфальным возвращением красок. Это была борьба. Тихая, упорная. Каждая искренняя история была крошечным ударом по безликой серости, заставляя её на мгновение отступить.

Когда последний гость ушёл, в кафе воцарилась глубокая, мирная тишина. Было поздно. Ася и Артём молча убирали кружки, гасили свечи.

– Я и не думал, что у людей… столько всего внутри, – проговорил наконец Артём. Он листал свой блокнот, полный быстрых зарисовок.

– Они просто никогда не говорили, – ответила Ася. – Боялись, что их боль никому не интересна. Что она слишком мала на фоне всего мира.

Он подошёл к ней и протянул блокнот. На последней странице был набросок. Она сама, сидящая в кресле, склонив голову набок, с внимательным, мягким взглядом. В руках она держала чашку, а из пара над ней художник уловил и изобразил едва заметные, призрачные всполохи цвета.

– Спасибо, – прошептала Ася.

– Это тебе спасибо, – он улыбнулся, и это была самая открытая, лишённая всякой защиты улыбка, какую она когда-либо у него видела. – Ты была права. Это сработало.

Он ушёл, а Ася подошла к окну, чтобы закрыть ставни. За окном по-прежнему лежал выцветший, безжизненный мир. Но теперь она знала, что это ненадолго. Они нашли способ бороться.

И тогда она увидела её. В размытом, молочно-белёсом небе, в самой его гуще, пробилась сквозь пелену одна-единственная, яркая, до боли знакомая точка. Звезда. Несломленная, сияющая чистым, холодным, бриллиантовым светом.

Первая цветная точка на карте реальности. Первая победа. Маленькая, но их.

Глава 11. Дух, который любил плохие анекдоты

Тишина в кафе на следующее утро была иной. Не тревожной, а насыщенной, словно после хорошего, очищающего дождя. Яркая звезда за окном погасла с рассветом, но память о ней грела изнутри. Однако одинокая точка света не могла победить вселенскую серость. Выцветание никуда не делось. Оно просто ждало.

– Они приходили, – сказала Ася, расставляя чашки. Она всё ещё переваривала вчерашнее. – Они действительно приходили и говорили.

– Людям нужен был кто-то, кто готов слушать, – Артём склонился над своим блокнотом, перерисовывая наброски вчистую. Его движения были увереннее. – И место, где это можно сделать. Ты дала им и то, и другое.

– Это не я. Это… место. Настроение. – Она взглянула на него. – Ты.

Он отвёл глаза, но на щеках выступил лёгкий румянец. В сером мире он казался невероятно живым.

– Вчерашние истории помогли, но это не решение, – перевёл он разговор в практическое русло. – Мы лечим симптомы, а болезнь всё ещё здесь. В дневниках твоей бабушки ответа нет. Там есть боль, но нет выхода.

Ася кивнула, подходя к окну. Она смотрела не на серый мир, а куда-то внутрь себя. – Бабушка говорила, что все дороги в здешних лесах ведут к Боровику. Если ты, конечно, знаешь, как его позвать.

Артём поднял бровь: – К кому?

– Боровик. Дух леса. Хранитель здешних мест. Он… старше Серебрянска. Гораздо старше. Бабушка советовалась с ним, когда не могла найти ответ в книгах.

– И ты предлагаешь нам пойти и… посоветоваться с духом леса? – В его голосе вновь зазвучали отголоски старого скепсиса, но теперь они были окрашены не отрицанием, а лёгким неверием.

– У тебя есть идея лучше? – обернулась Ася. – Мы можем сидеть и ждать, пока всё окончательно исчезнет. Или можем попробовать спросить у того, кто, возможно, знает, почему это происходит.

Артём вздохнул, отложил карандаш и встал. – Ладно. Что нам нужно? Серебряное блюдечко с молоком? Бусины?

– Бусины? – рассмеялась Ася. – Нет. По бабушкиным записям, он любит три вещи: тишину, грибной дождь и… плохие анекдоты.

Артём замер с выражением полнейшей неспособности мозга обработать эту информацию. – Что?

– Говорила, у него ужасное чувство юмора. Пойдём. Возьмём чай в термосе и бутерброды. И… прихвати тот набросок, где я. На всякий случай.

Дорога вглубь леса была похожа на путешествие по старой чёрно-белой киноленте. Стволы деревьев – полосами пепла и угля, мох – блёклым бархатом, небо – белёсым потолком, не пропускающим света. Они шли молча, прислушиваясь. Но тишина здесь была мёртвой, без птиц, без шелеста листьев, без гула насекомых.

– Как мы его найдём? – прошептал Артём, будто боясь спугнуть само безмолвие.

– Не мы его, а он нас, – так же тихо ответила Ася. – Нужно создать настроение.

Она остановилась на поляне, которую помнила с детства. Здесь когда-то росли лютики и пахло земляникой. Теперь это было плоское, серое пятно.