Бедная кошечка и богатая собачка

– Я вижу, что через дырку, – сказала Мила. – Ну пошли тогда.

– Куда?

– Покажу кое-кого.

Она выбралась из корзины. Отряхнулась. Тишка попытался вылезти тоже, но запутался в куртке и остался.

– Я тут посторожу, – сказал он из рукава.

Домой Барни вернулся к ужину. Через ту же дырку. На выдохе.

Тётя Зина посмотрела на него и всплеснула руками.

– Где ж ты так извозился? В саду же сухо!

Барни сделал самую честную морду, какая у него была.

Тётя Зина вздохнула и пошла за полотенцем.

А на следующее утро дядя Коля, подстригая сирень, нашёл дыру у столба. Он постоял над ней. Посмотрел на забор. Посмотрел на дом. Сходил в сарай, принёс старую доску и положил её сверху. Не прибил. Просто положил, чтобы с дорожки не было видно. И пошёл дальше стричь сирень, никому ничего не сказав.

Глава 9. Кот,который знает истории

В тот день Мила повела Барни на Базарную улицу. К пекарне.

На задворках пекарни пахло так, что у Барни сразу закружилась голова. Хлебом. Горячим, только что из печки. И ещё чем-то сладким, с корицей.

– Не стой тут с открытым ртом, – сказала Мила. – Неприлично. Смотри наверх.

Барни посмотрел наверх.

На крыше пекарни, у самой трубы, лежал кот. Большой, чёрный, с белой грудкой. Грудка была белая и ровная. Как рубашка с воротником. Одно ухо у кота было порвано. Хвост свешивался с крыши и медленно качался.

– Феликс, – позвала Мила. – К тебе гости.

Кот открыл один глаз. Потом второй. Поднялся, потянулся во всю длину и посмотрел вниз.

– Гости, – повторил он низким голосом. – Ко мне. Мила, ты не шутишь?

– Не шучу. Это Барни. С горки.

Феликс неторопливо сошёл по крыше вниз, на крышу сарайчика. Сарайчик был низкий. Теперь кот оказался прямо напротив Барни, нос к носу. Это было очень вежливо с его стороны.

– Позвольте представиться, – сказал кот. – Феликс. Бывший артист.

– Барни, – сказал Барни. – Бывший... ну, просто Барни.

– Прекрасно, – сказал Феликс. – Садитесь. Угощайтесь.

Он подтолкнул лапой горбушку, лежавшую на краю крыши. Горбушка была подгоревшая.

– Тётя Галя мне оставляет, – объяснил Феликс. – Подгорела, но это для аромата.

Барни сел. Мила устроилась рядом на ящике.

– Вы правда артист? – спросил Барни.

Феликс посмотрел на него долгим взглядом, лёг, подобрал под себя лапы и сказал:

– Это было давно. В большом городе. Там, где дома выше этой трубы раз в десять. И был там театр.

– Что такое театр? – спросил Барни.

– Театр, мой юный друг, – сказал Феликс, – это дом, куда люди приходят смотреть, как другие люди притворяются. И им за это хлопают.

– Зачем?

– Никто не знает. Но это очень красиво.

Феликс рассказывал, а Барни слушал. Он даже забыл про горбушку.

Феликс жил в театре с котёнка. Спал в сундуке с костюмами. Сундук пах пылью и духами. По ночам Феликс гулял по пустой сцене. Сцена была огромная, тёмная, и шаги на ней звучали гулко, как в колодце.

– Мышей ловили? – спросил Барни.

– Никогда, – сказал Феликс с достоинством. – Я с ними договаривался. Они не трогали костюмы, я не трогал их. Цивилизованные отношения.

– А потом была премьера, – сказал Феликс.

Он помолчал. Посмотрел куда-то поверх крыш.

– Это когда спектакль показывают первый раз. Все волнуются. Артисты ходят за сценой туда-сюда и шепчут слова. В зале полно народу. Я сидел за кулисой. Это такая занавеска сбоку. Мне оттуда всё было видно.

На сцене стоял король. Ну, не настоящий король. Артист в короне. Корона была из картона, но издалека не видно. Король должен был сказать важные слова. Длинные. Про то, что он всех прощает.

И забыл.

Стоит. Рот открыл. И молчит. А в зале тишина. Такая тишина, что слышно, как кто-то в пятом ряду шуршит фантиком.

Король стоит и бледнеет. А подсказать никто не может, потому что подсказчик тоже растерялся.

– И что? – спросил Барни. Он даже привстал.

– И тогда, – сказал Феликс, – я вышел на сцену.

– Сам?

– Сам. Медленно. Как будто так и задумано. Прошёл через всю сцену. Сел посередине. Прямо у ног короля. И стал мыть ухо.

Барни открыл рот.

– В зале засмеялся один человек, – сказал Феликс. – Потом второй. Потом все. А король посмотрел на меня, тоже засмеялся. И вспомнил слова. Сказал их, лучше, чем на репетиции. И ему хлопали стоя.

– А тебе?

– И мне, – сказал Феликс просто. – Мне тоже хлопали. После спектакля главный режиссёр сказал: «Кота в спектакль». Я потом три года играл. Кота.

– А в сапогах? – спросила Мила. Она эту историю явно слышала не первый раз.

– Без сапог, – отрезал Феликс. – Сапоги жали.

Барни помолчал.

– А как же вы сюда попали? – спросил он. – Из театра?

Феликс повернул порванное ухо в сторону и помолчал.

– Театр поехал на гастроли, – сказал он. – Это когда спектакли возят по разным городам. Нас погрузили в машину. Костюмы, декорации, корону. И меня. Я уснул в сундуке. А проснулся вот тут, у пекарни. Сундук открыли, проветрить. Я вышел погулять. А машина уехала.

– Без вас?

– Без меня.

Барни не знал, что сказать. Мила смотрела в сторону.

– Ну и вот, – сказал Феликс. – Я подумал: публика тут простая, хорошая. Пекарня рядом. Труба тёплая. Остался. Решил, что здесь я нужнее.

Он сказал это легко. С улыбкой. Но хвост у него перестал качаться и лёг на крышу.

– Он немножко привирает, – шёпотом сказала Мила, когда Феликс отвернулся.

– Я не привираю, – сказал Феликс, не оборачиваясь. Уши у котов слышат всё. – Я украшаю. Это разные вещи.

Барни подумал.

– А можно ещё? – спросил он.

Феликс медленно повернулся.

– Что ещё?

– Историю. Ещё одну. Если можно.

Феликс смотрел на него и молчал. Долго.

– Ещё одну, – повторил он. – Мой юный друг. Мне уже лет пять никто не говорил «ещё одну». Мыши заняты, у них всё время стройка. Вороны всё знают сами. Котята засыпают на середине. А дед Ушан говорит, что я вру.

– Вы не врёте, – сказал Барни. – Вы украшаете.

Феликс засмеялся. Смеялся он хрипло и громко, с кашлем. И устроился поудобнее.

– Ну, слушай, – сказал он. – Про то, как я однажды ездил в корзине велосипеда через весь город, и что из этого вышло...

Солнце уже садилось, когда Мила толкнула Барни носом.

– Пора, – сказала она. – Тебе к ужину.

Барни встал. Он был весь в историях, как в репьях. Про велосипед. Про пожарную машину. Про кошку-балерину, которая умела стоять на одной лапе на перилах балкона.

– Я приду ещё, – сказал Барни Феликсу. – Можно?

Феликс подумал. Посмотрел на трубу, на крыши, на закат.

– Приходи, – сказал он. – Только по вторникам меня не будет.

– А что по вторникам?

– По вторникам у меня выходной. Даже артистам нужен отдых.

На обратном пути Барни спросил Милу:

– А у него правда выходной по вторникам?

– Нет, – сказала Мила. – Просто ему хочется, чтобы у него было что-нибудь, как у всех. Выходной, например.

Барни подумал, что у него был целый шкаф ошейников. А выходного не было ни разу. Потому что не от чего было отдыхать.

Глава 10. Мышиная стройка и вороньяпочта

Теперь Барни уходил через дырку почти каждый день.

Утром он завтракал, гулял по саду для вида, чтобы тётя Зина видела. А сам шёл к сирени, отодвигал носом доску и выходил на выдохе. А к ужину возвращался.

Тётя Зина вздыхала, вытирала ему лапы и говорила:

– Ну что за пёс. Каждый день как из болота.

Но больше ничего не говорила. То ли не догадывалась. То ли догадывалась, но решила, что не её дело.

А дядя Коля, проходя мимо сирени, каждый раз поправлял доску ногой. Чтобы лежала ровно.

Однажды Барни пришёл на мельницу, а у жернова суета.

Тётя Фрося с мышатами строили новую нору. Старая после бури просела. Стены осыпались, потолок держался на одном корешке.

– Строимся, – сказала тётя Фрося, пробегая мимо с соломинкой в зубах. – Не мешай.

Барни лёг в стороне и стал смотреть.

Он думал, что нора – это просто дырка в земле. Залез и сидишь. А оказалось, что нет.

У мышей был план. Главный коридор шёл под жёрновом. От него отходили комнаты. В одной спальня, туда таскали пух и мягкую траву. В другой кладовая, для зёрнышек. Кладовую делали глубже всех, потому что там прохладнее и зерно не портится. Была ещё отдельная комнатка для сушки. Туда складывали мокрые зёрна, а наверху тётя Фрося прорыла крошечное окошко, чтобы дул ветерок.

– А это зачем? – спросил Барни, показывая на маленькую дырочку сбоку.

– Запасной выход, – сказала тётя Фрося. – Если в главный кто полезет. Лиса там или кот чужой. Всегда надо, чтобы было куда убежать.

– У меня в доме нет запасного выхода, – сказал Барни.

– Значит, у тебя дом плохой, – сказала тётя Фрося и убежала за новой соломинкой.

Барни лежал и думал. Его дом стоил, наверно, больше, чем вся мельница вместе с речкой. А тётя Фрося сказала «плохой». И почему-то Барни не обиделся.

Тут ему захотелось помочь.

Мыши таскали землю из норы наружу. По крошке, по комочку. Бегали туда-сюда. Барни посмотрел и подумал: ну это же долго. Я за один раз больше выгребу.

Он сунул лапу в главный коридор и загрёб.

Что-то хрустнуло. Внутри норы зашуршало, посыпалось. Из запасного выхода выскочила Крупка, вся серая от пыли. За ней Сушка. За ней тётя Фрося.

– Ты что наделал! – закричала тётя Фрося. – Ты мне спальню засыпал! Мы её с утра копали!

Барни отдёрнул лапу. Лапа была в земле. А на земле лежал пух. Мышиный.

– Я помочь хотел, – сказал он.

– Помочь! – тётя Фрося схватилась за голову. – Это не помочь! Помочь – это когда спрашивают, как помочь! А не когда лапой!

Барни сел. Уши у него опустились. Хвост поджался.

Мила, которая всё это время грелась на солнышке, открыла глаза.

– Фрося, – сказала она. – Ну он же не знал.

– Не знал, так пусть спросит!

– Как помочь? – спросил Барни. Тихо.

Тётя Фрося остановилась. Посмотрела на него. Отдышалась.

– Вот, – сказала она. – Вот так и надо. Значит, так. Землю мы выносим. А ты её отгребай подальше, вон туда, к канаве. Аккуратно. Одним когтем. Понял?

– Понял.

– И вон камень лежит у входа. Нам его не сдвинуть. А тебе раз плюнуть.

Барни отгребал землю одним когтем. Сдвинул камень. Тётя Фрося попросила ещё подержать лапу над входом, пока мышата протаскивали внутрь длинный корешок. Барни держал. Лапа затекла, но он держал.

К вечеру нора была готова. Спальню тоже откопали заново.

Бублик высунулся из нового входа и сказал:

– Барни, а ты приходи к нам в гости.

– Я не влезу.

– Ну хоть голову засунь.

Барни засунул голову. Внутри было темно, тесно и пахло сеном. Бублик показал ему кладовую. Там лежали три зёрнышка и половинка орешка.

– Это на зиму, – гордо сказал Бублик.

Барни вспомнил свою кладовую. С полками до потолка. И ничего не сказал.

А на следующий день Барни узнал, что такое воронья почта.

Он сидел у мельницы с Милой, и Карловна принесла новости. Как обычно. Кто переехал, у кого окно разбили, где на рынке рыбу дешёвую дают.

А потом сказала:

– Степаныч очки потерял.

– Где? – спросила Мила.

– На берегу, где рыбачит. Три дня ищет. Ходит, под ноги смотрит, без очков ничего не видит. Чуть в речку не свалился.

– Жалко, – сказал Барни.

– А я их нашла, – сказала Карловна.

Она слетела с перил, сунула клюв под крыльцо и вытащила очки. Старые, в толстой оправе, с ниткой вместо одной дужки.

– Ты их взяла? – Барни удивился. – Зачем?

– Не взяла, а нашла. Они в траве лежали. Блестели. Я блестящее люблю, это все знают. Принесла сюда. А потом подумала. Степаныч Миле рыбу кидает. Мне тоже кидал, весной, когда я крыло ушибла. Я помню. Я всё помню. Вороны не забывают, кто им хорошее сделал.

– И плохое тоже? – спросил Барни.

– И плохое, – сказала Карловна. – Но хорошее дольше.

Она взяла очки в клюв, взлетела и полетела к мосту. Барни и Мила побежали следом.

Степаныч сидел на своём ящике у воды. Без очков он щурился и держал удочку как-то неуверенно. Карловна сделала над ним круг и опустилась на перила моста, рядом с ним. И положила очки на доску.

Степаныч посмотрел на доску. Потом на ворону. Потом на очки. Надел их.

– Ах ты ж, – сказал он. – Ах ты ж, чёрная. Это ты их, значит. Ну спасибо.

И отломил ей полбутерброда.

Карловна взяла бутерброд и улетела на крышу. Ела там долго и с удовольствием.

– Это и есть воронья почта, – сказала Мила. – Она всё находит и всё приносит. Кому надо.

Вечером Барни лежал на крыльце мельницы. Солнце садилось за горку, прямо за его дом. Дом отсюда казался чёрным, с золотым краем.

Мила сидела рядом. Дед Ушан ворчал под крыльцом что-то про погоду.

– Мила, – сказал Барни. – Я думал, богатство – это когда у тебя много вещей.

– А теперь что думаешь? – спросила Мила.

Барни подумал.

– У Феликса истории, – сказал он. – Таких ни у кого нет. У тёти Фроси нора с запасным выходом. У Карловны голова. Она всё помнит. Тузик про погоду знает, ему дядя Витя радио включает. А у тебя... – он запнулся. – У тебя все.

– А у тебя?

– А у меня шкаф с ошейниками.

Мила фыркнула.

– У тебя спина широкая, – сказала она. – Ты на ней деда Ушана довёз. И лапы. Ты канаву выкопал. И камень сдвинул. Тоже немало.

– Я сначала нору засыпал.

– А потом откопал.

Барни помолчал.

– Наверно, богатство – это когда тебе есть с кем радоваться, – сказал он. – А то радуешься один на подушке, и как-то не то.

– Ну, – сказала Мила. – Может быть.

Из-под крыльца раздалось сопение.

– Философы, – проворчал дед Ушан. – Спать мешают.

Мила засмеялась. Барни тоже. А дед Ушан ещё немного поворчал и затих. Но не уснул. Он слушал, о чём они будут говорить дальше.

Глава 11. Чемодан

Пришёл октябрь. По утрам на траве лежал иней, а к обеду таял. Яблоки в садах собрали, и улицы больше не пахли яблоками. Теперь они пахли дымом, потому что везде жгли листья.

Барни теперь смотрел на собак у забора по-другому.

Однажды утром Гром пришёл к забору позже обычного. Сел. Помолчал.

– Порядок есть порядок, – сказал он.

Раньше Барни просто кивнул бы. А теперь спросил:

– Гром. А что случилось?

Гром удивился. Даже уши поставил.

– Ничего, – сказал он. И помолчал ещё. – На складе камеры поставили. Такие, на столбах. Говорят, всё сами видят. Днём и ночью.

– И что?

– А то. Зачем тогда собака?

Он сказал это ровно. Без жалобы. Как сводку погоды. Но лапы у него переступили по земле, туда-сюда.

– Камера не лает, – сказал Барни. – И хвостом не виляет, когда сторож приходит.

Гром подумал.

– Не виляет, – согласился он. – Это верно.

И ушёл. Но в дверях склада обернулся и вильнул хвостом. Один раз. Коротко. Барни так и не понял, кому.

С Жужей вышло хуже.

– Жужа, – спросил Барни. – А правда, что тебя на балкон закрывают? Когда внук приезжает?

Жужа замерла. Бантик у неё дёрнулся.

– Кто тебе сказал?

– Ну... Карловна.

– Карловна! – Жужа фыркнула. – Твоя Карловна всё врёт. И Мила твоя драная. Не твоё дело, где я сижу.

Она отвернулась и убежала. Барни долго смотрел ей вслед.

– Не так спросил, – сказала потом Мила, когда он рассказал. – Про такое не спрашивают прямо. Про такое надо рядом посидеть.

– Сколько?

– Сколько надо, – сказала Мила.

Печенье через решётку Барни больше не просовывал. Не из жадности. Просто теперь он носил его на мельницу. Тишке. Мышатам. Деду Ушану, который печенье не ел, но любил понюхать и сказать, что раньше было вкуснее.

Жужа заметила.

– Ты что, жадный стал? – спросила она через решётку.

– Нет, – сказал Барни. – Я теперь спрашиваю, кому надо.

– Мне надо!

– Тебе правда надо?

Жужа открыла рот. Закрыла. Подумала. У неё дома была своя миска, полная. И своё печенье. Хозяйка покупала.

– Ну-ну, – сказала она. Но в этот раз не ушла сразу. Посидела ещё немного у забора. Просто так.

В конце октября Павел Андреевич приехал домой рано. Ещё засветло.

Такого почти не бывало. Барни так обрадовался, что забыл, что он важный. Скакал по прихожей, сбил вешалку, уронил зонтик, а потом сел на этот зонтик и не мог понять, что под ним хрустит.

Павел Андреевич сел на кухне. Тётя Зина налила ему чаю. Он долго мешал ложкой в чашке. Хотя сахар не клал.

– Зинаида Петровна, – сказал он. – Я уезжаю. Надолго.

– Это насколько надолго?

– На полгода. Может, больше. На север. Там мост строим. Большой, через реку. Важный. Без меня никак.

Тётя Зина поставила чайник.

– А связь там как?

– Плохая. Почти никакой. Раз в неделю, может, дозвонюсь. Если повезёт.

– А Барни?

– Барни на вас. Деньги я оставлю. Корм, что надо. Коля пусть до снега ходит, а потом не нужно, сад всё равно спит. А вы каждый день. Как обычно.

Тётя Зина посмотрела на Барни. Барни сидел под столом и положил морду хозяину на колено.

– Скучать будет, – сказала она. – Собака.

Павел Андреевич погладил Барни. Одной рукой.

– Да нет, – сказал он. – Он же не скучает. У него всё есть.

Тётя Зина ничего не ответила. Только сказала:

– Ну-ну.

И отвернулась к плите.

На следующий день Павел Андреевич привёз Барни подарок. Большой пакет. В пакете были игрушки. Много. Мячики, верёвки, плюшевый ёж, резиновая утка и ещё одна курица, побольше прежней. Она пищала громче.

– Вот, – сказал Павел Андреевич. – Чтоб не скучал.

Барни понюхал пакет. Игрушки пахли магазином. Барни вытащил из пакета утку, подержал в зубах и положил хозяину на ботинок.

Павел Андреевич посмотрел на утку, на Барни.

– Поиграть хочешь? – спросил он.

Барни завилял хвостом так, что задрожал стол.

Павел Андреевич взял утку. Покрутил её в руках. Бросил. Не очень далеко, через всю гостиную. Барни помчался, схватил, принёс. Павел Андреевич бросил ещё раз. Барни принёс. Ещё раз.

На четвёртый раз зазвонил телефон.

Павел Андреевич посмотрел на экран. Барни стоял перед ним с уткой в зубах и ждал.

Павел Андреевич подержал телефон в руке. Телефон звонил и звонил. Потом замолчал. Потом зазвонил снова.

– Да, – сказал Павел Андреевич в трубку. – Да. Иду.

И ушёл в кабинет.

Барни положил утку под дверь. Сел рядом. Он не обиделся. Он считал. Четыре раза. Так много хозяин с ним никогда ещё не играл.

Вечером Павел Андреевич собирал чемодан.

Чемодан был большой, чёрный, на колёсиках. Павел Андреевич складывал в него свитера, тёплые носки, папки с бумагами. Барни лежал рядом и смотрел.

Когда чемодан был собран, Павел Андреевич сел на пол. Прямо на ковёр, в костюме. Барни подошёл и лёг рядом. Положил голову ему на ногу.

Павел Андреевич положил руку Барни на голову. И не убирал.

Они сидели так долго. Тикали часы. В окно было видно огни города и тёмную мельницу за речкой.

– Ты тут без меня не балуй, – сказал Павел Андреевич. – Слушайся Зину. Ешь хорошо.

Барни хотел сказать: «Не надо игрушек. Останься». Но собаки так не умеют. Поэтому он просто лизнул хозяину руку.

– Ну-ну, – сказал Павел Андреевич. Голос у него был какой-то не такой. Он кашлянул. – Ну всё. Спать.

Уехал он рано утром. Ещё в темноте.

Шёл дождь. Мелкий, осенний, холодный. Фонарь у ворот светил жёлтым кругом, и в этом круге блестели лужи.

Барни стоял у окна. Он видел, как Павел Андреевич вышел на крыльцо. В длинном пальто, со шляпой. Чемодан катился за ним по мокрой дорожке и стучал колёсиками на каждой плитке. Тук. Тук. Тук.

У ворот Павел Андреевич остановился. Обернулся. Посмотрел на дом. На окно, где стоял Барни.

Барни встал на задние лапы и прижал нос к стеклу.

Павел Андреевич поднял руку. Помахал. И сел в машину.

Красные огоньки поехали вниз по горке. Мимо гаража. Мимо склада. К мосту. Потом за мост. Потом их не стало видно.

Барни ещё долго стоял на задних лапах. Пока лапы не устали.

Он пошёл в свою комнату, лёг на красную подушку и положил рядом новую утку. Утка смотрела на него пластмассовыми глазами. Барни подвинул её носом поближе и закрыл глаза.

Глава 12. Пустой дом

Первые две недели всё было как обычно.

Тётя Зина приходила в восемь. Варила кашу, насыпала в золотую миску. Протирала пыль в комнатах, где никто не жил. Ворчала на погоду. Уходила в шесть.

Дядя Коля пришёл ещё два раза. Укрыл розы лапником. Сгрёб последние листья. Постоял посреди сада, посмотрел на небо и сказал Барни:

– Ну, до весны.

Барни проводил его до ворот.

Барни по-прежнему уходил через дырку. Не каждый день, но часто. На мельнице было хорошо. Феликс рассказывал истории. Тётя Фрося учила мышат считать зёрнышки. Мила была рядом.

А вечером он возвращался в большой дом. Дом был тихий. Ещё тише, чем раньше. Раньше в нём хотя бы иногда хлопала дверь кабинета и звонил телефон. А теперь только часы.

Павел Андреевич дозвонился один раз. Тётя Зина поднесла трубку Барни к уху.

– Барни, – сказал далёкий голос сквозь треск. – Барни, ты там как?

Барни гавкнул в трубку. Трубка затрещала и замолчала.

– Связь, – вздохнула тётя Зина. – Ну, хоть так.

В середине ноября ударил первый мороз.

С вечера шёл дождь. А ночью он кончился, и всё замёрзло. Утром город был стеклянный. Лужи стали катками. Ветки обросли льдом и звенели на ветру. Крыши блестели. Ступеньки у крыльца покрылись гладкой коркой.

Барни проснулся рано. Позавтракал тем, что осталось с вечера в миске. Сел в прихожей у двери.

Ждал тётю Зину.

Пробило восемь. Тётя Зина не пришла.

Пробило девять.

Барни сидел у двери и смотрел на ручку. Ручка не поворачивалась.

В десять он сходил на кухню, понюхал пустую миску и вернулся. В одиннадцать походил по дому. Заглянул в кабинет. В гостиную. Наверх. Везде было пусто и прибрано. Как в магазине, когда он закрыт.

В двенадцать он опять сел у двери.

– Опаздывает, – сказал он сам себе. – Скользко же. Она медленно идёт.

На мельницу он в тот день не пошёл.

А вдруг тётя Зина придёт, а его нет? Она испугается. Подумает, что он убежал. Будет искать. Нет, надо ждать.

Тётя Зина не пришла ни в час, ни в два, ни в шесть. Стемнело. Свет в доме зажёгся сам, по часам, потом сам погас. Барни лежал в прихожей на коврике. На подушку не пошёл. С подушки двери не видно.

Ночью он несколько раз вскакивал. Ему казалось, что щёлкнул замок. Он бежал к двери. Замок не щёлкал. Это ветер стучал ледяными ветками по водосточной трубе.

Утром второго дня в миске ничего не было.

Барни постоял над ней. Миска блестела. В ней отражался его нос, огромный. И уши, маленькие. Раньше это было смешно.

Барни пошёл в кладовую.

Дверь в кладовую была закрыта. Ручка у неё была круглая, гладкая. Барни встал на задние лапы и попробовал её повернуть. Лапы соскальзывали. Он попробовал зубами. Зубы тоже соскальзывали.

Он чуял за дверью печенье. И корм в мешках. И банки. Еды там было на целую зиму. А дверь не открывалась.

Барни начал скрести дверь. Сначала осторожно. Царапать двери было не положено. Потом сильнее. Потом изо всех сил, двумя лапами. На белой краске появились полосы.

Дверь не открылась.

Барни сел перед ней и тихонько заскулил. Он не хотел скулить. Само получилось.

Пить хотелось тоже. Поилку тётя Зина наливала каждое утро, а теперь в ней было сухо. Барни вышел в сад через собачью дверцу. Нашёл у дорожки лужу. Лужа была подо льдом. Барни разбил лёд лапой и пил из лужи. Вода была холодная, с песком.

Он вернулся в дом. Встал посреди гостиной.

Вокруг был его дом. Мягкие ковры. Высокие окна. Шкафы с игрушками. Шкаф с ошейниками. Красная подушка, на которой мог спать пони.

У него всё ещё был большой дом.

Но в этом доме нечего было есть.

И никого не было рядом.

Барни лёг на ковёр. Ни игрушку, ни ошейник, ни подушку нельзя съесть. И ни одна из этих вещей не откроет ему дверь.

Днём в окно постучали.

Барни вскочил. За стеклом на подоконнике снаружи сидела Карловна. Она стучала клювом. Тук-тук.

Барни подбежал к окну.

– Ты чего не приходишь? – спросила Карловна через стекло. Голос был глухой. – Мила спрашивает. Второй день нет.