Бедная кошечка и богатая собачка

Кошка затолкала свой край под доску, придавила обломком кирпича и спрыгнула вниз.

– Вот, – сказала она. – Теперь мышам меньше течёт. Ненадолго. Но хоть так.

– Мышам?

– Тёте Фросе. У неё нора под жёрновом. А с навеса туда всё стекает.

Барни ничего не понял. Он стоял, с него текло в три ручья, и он смотрел на кошку.

– Ты Мила? – спросил он вдруг.

Имя он слышал от Карловны. Больше ничего.

– Мила, – сказала кошка. – А ты Барни. С горки. Чего ты тут делаешь?

– Я из окна увидел. Ты лезла. Одна. Я подумал, тебе нужна помощь.

Мила посмотрела на него внимательно. Будто проверяла, не шутит ли он.

– Ну раз пришёл, – сказала она, – пойдём. Помощь нужна. Только не мне.

Её ящик стоял тут же, под навесом. Барни сразу его заметил. Деревянный, с надписью «АНТОНОВКА». Одна стенка уже треснула. На дне стояла вода.

– Это твой дом? – спросил Барни.

– Мой.

– Он же сейчас развалится.

– Может развалиться, – согласилась Мила. – Но сначала я хочу помочь соседям.

И побежала за угол мельницы.

Барни побежал следом.

Соседей оказалось много.

Под стрехой с другой стороны сидели воробьи. Целая стайка, мокрые, взъерошенные. Мила уже раньше отвела их сюда, где меньше дуло. Но балка была узкая, и крайних всё время сдувало.

– Барни, – сказала Мила. – Ты высокий. Видишь наверху окошко, досками забитое? Подсади меня.

Барни подставил спину. Мила вскарабкалась ему на голову, оттуда на балку. Нашла окошко. Одна доска в нём отошла, получилась щель.

– Сюда, – позвала Мила воробьёв. – Внутри сухо.

Воробьи боялись. Кошка всё-таки. Но внутри было сухо, а снаружи нет. Один, самый смелый, юркнул в щель. За ним второй, а там и все остальные. Последней влетела синичка. Мила узнала её по жёлтой грудке.

– Пинька, ты как тут?

– Пинь, – ответила Пинька из темноты. Что-то вроде «я с ними».

Потом был дед Ушан.

Под крыльцом, где он жил, уже стояла лужа. Дед Ушан сидел на кирпиче посреди этой лужи, как на острове, и ругался.

– Я никуда не пойду, – сказал он, когда Мила сунула голову под крыльцо. – Это мой дом. Я тут двадцать лет живу.

– Ты тут пять лет живёшь.

– Всё равно. Не пойду.

– Дед, вода поднимается.

– Пусть поднимается.

Мила посмотрела на Барни. Барни посмотрел на Милу.

Тогда Барни лёг на брюхо прямо в лужу и полез под крыльцо. Там было тесно. Барни застрял боком, выдохнул весь воздух, какой в нём был, и протиснулся дальше.

– Это ещё кто? – возмутился дед Ушан. – Собака? Мила, тут собака!

– Знаю, – сказала Мила. – Это Барни. Залезай к нему на спину.

– Я? На собаку? Никогда в жизни.

Вода дошла до кирпича. Лизнула дедушкину лапу. Дед Ушан посмотрел на лапу. Лапа была мокрая, холодная и болела.

– Ладно, – сказал он. – Только я не залезаю. Я просто лапы переставляю.

И переставил их Барни на спину. Сначала передние, потом задние. И вцепился в шерсть так, что Барни охнул.

Барни выбрался из-под крыльца задом. Медленно-медленно, чтобы не стряхнуть деда. Большая дверь мельницы висела на одной петле, и в неё можно было протиснуться. Внутри было темно и пахло старой мукой. Наверх вела крутая деревянная лестница.

– Тише! – командовал дед Ушан. – Не тряси! Я тебе не мешок с картошкой!

– Я не трясу.

– Трясёшь!

Барни поднимался по лестнице, как по льду, ступенька за ступенькой. Наверху был сухой чердак. На полу лежали старые мучные мешки, пустые. Их бросили тут, когда мельница перестала молоть. Такой же Мила затаскивала на навес. Барни лёг, и дед Ушан сполз с него на мешок.

– Ну, – сказал дед, отряхиваясь. – Довёз. Хотя трясло.

Из-за мешков выглянула рыжая мордочка.

– Мила сказала тут сидеть, – доложил Тишка. – Я сижу.

Внизу Мила таскала к жёрнову сухие листья. Листья она заранее натаскала из сарая и сложила там, где не капало. Теперь несла их по одному в зубах в мышиную нору. Тётя Фрося выглядывала из норы и забирала. Мышата пищали внутри.

Но вода всё равно текла. Не с навеса, так по земле. Ручеёк бежал по двору прямо к жёрнову и нырял под него.

– Сюда бы канавку, – сказала тётя Фрося. – Чтоб вода мимо шла. Да мы маленькие, мы не выкопаем.

Барни посмотрел на ручеёк, на свои лапы. Лапы были большие.

Копать ему не разрешали. Один раз он выкопал в саду куст пионов, и тётя Зина сказала «не положено» так, что Барни запомнил на всю жизнь.

Барни начал копать.

Земля была мокрая и тяжёлая. Летела во все стороны. В Милу, в тётю Фросю, в самого Барни. Но канавка получалась. Длинная, кривая, от жёрнова к речке. Ручеёк сначала думал. Потом свернул в канавку и побежал по ней, куда велели.

– Ну надо же, – сказала тётя Фрося. – Сухо. Мила, у меня сухо.

Барни сел. Он весь был в грязи, от носа до хвоста. Лапы гудели.

– Ты могла бы сначала спасти себя, – сказал он Миле. – Свой ящик. А потом уже всех.

Мила тихо ответила:

– Конечно, могла бы. Но если рядом кому-то ещё хуже, как же мимо пройти?

Барни не нашёл, что сказать.

И тут ветер дунул так, что навес застонал. Мешок сорвало и унесло в темноту. Ящик «АНТОНОВКА» подпрыгнул, перевернулся и поехал по мокрой земле. Прямо к речке. Ещё секунда, и вода подхватила его и понесла.

Барни рванулся следом.

– Не надо, – сказала Мила.

– Это же твой дом!

– Это ящик, – сказала Мила. – Из-под яблок.

Она посмотрела, как он уплывает, повернулась и пошла к мельнице.

Остаток ночи они провели на чердаке.

Дед Ушан спал на мешке и храпел.

– Я не храплю, – сказал он, когда Тишка его толкнул. – Я дышу громко.

И снова захрапел.

Воробьи сидели на балке под самой крышей. Мышата забрались к Барни в шерсть, там было тепло. Бублик залез в самое ухо и сразу уснул. Тётя Фрося пыталась его достать, но Барни сказал:

– Пусть. Он не мешает.

Тишка свернулся у Милы под боком. Мила лежала с открытыми глазами и смотрела в темноту.

Барни тоже не спал. Он лежал и боялся пошевелиться, чтобы не разбудить мышат. Лапы ныли. Хвост был в глине. Ужин так и остался в миске на горке, и в животе урчало.

Он лежал и улыбался в темноте. Хотя улыбаться было не с чего.

Глава 6. Утро после бури

Утром буря ушла.

Небо стало чистое, высокое, умытое. Солнце светило как ни в чём не бывало. Только на земле было видно, что случилось. Ветки лежали везде, большие и маленькие. Яблоки валялись в лужах. У соседнего сарая сорвало дверь, и она лежала посреди огорода, как плот.

Барни проснулся от того, что у него в ухе кто-то чихнул. Это был Бублик.

– Будь здоров, – сказал Барни.

– Спасибо, – сказал Бублик и вылез из уха.

Внизу у мельницы Мила уже ходила вдоль речки. Вода спала, но была ещё мутная и быстрая. Мила шла по берегу и смотрела в камыши.

Ящик нашёлся у плотины. Он застрял в камышах вверх дном. Точнее, без дна. Дно уплыло дальше, а боковые доски остались.

Мила посидела рядом.

– Ну вот, – сказала она. – Был ящик. А теперь рамка.

– Я тебе помогу новый найти, – сказал Барни.

– Найду, – сказала Мила. – Не впервой.

Она сказала это спокойно. Без жалобы. Барни смотрел на неё и не понимал, как так можно. Если бы у него ночью унесло красную подушку, он бы выл до вечера. А она умывается.

Мила и правда умывалась. Левую лапку, правую, за ушами. Села на камень, посмотрела на речку и сказала:

– Сегодня обязательно случится что-нибудь хорошее.

– Ты серьёзно? – спросил Барни. – После такой ночи?

– А что? Все живы. Дед Ушан ругается, значит, здоров. Мышам сухо. Воробьи улетели завтракать. Я бы сказала, уже случилось.

По тропинке к мосту шёл Степаныч. Он нёс вёдра и удочку. Шёл проверить лодку, не унесло ли.

Лодку не унесло. Степаныч постоял над ней, покачал головой и только тогда заметил Барни.

– Ишь ты, – сказал он. – Это чей такой рыжий?

Он подошёл и наклонился. Барни разрешил. На ошейнике у Барни висела медная бирка. На бирке было написано: «Барни. Горка, 1».

– С горки, значит, – Степаныч присвистнул. – Барин. Это как же тебя сюда занесло? Тебя там, небось, обыскались.

Барни вздрогнул.

Он вспомнил, что сейчас утро. Что тётя Зина приходит ровно в восемь. Что ворота открыты, а дома никого.

– Мне надо домой, – сказал он Миле. – Срочно.

– Ну беги, – сказала Мила.

Барни сделал два шага. Остановился. Вернулся.

– Пойдём со мной.

– Куда?

– Ко мне. У меня сухо. И миска полная, я вчера не доел. И подушка большая. Ты обсохнешь.

Мила посмотрела на него, на свою рамку от ящика, на мельницу.

– Нет, – сказала она. – Мне тут надо. Ящик новый искать. Тишку кормить.

Сказала она это быстро. Слишком быстро. Так говорят, когда очень хотят согласиться, но не умеют.

Из-под крыльца высунулся дед Ушан.

– Иди уж, полосатая, – проворчал он. – Надоела. Обсохни хоть раз в жизни. Я тут за всеми пригляжу.

– Ты?

– А что? Я тут двадцать лет живу.

Мила подумала.

– Только посмотреть, – сказала она. – И обратно.

Они пошли через город.

Город убирался после бури. Дворник в оранжевой жилетке сгребал ветки. Какой-то мужчина вытаскивал из лужи велосипед. Две соседки, стоя у калиток, рассказывали друг другу, у кого что сорвало. Никто не обращал внимания на мокрого рыжего пса и полосатую кошку, которые шли рядом.

На мосту Барни остановился. Ночью здесь шла волна. Теперь доски были покрыты илом и травой. И больше ничего.

– Я тут чуть не упал, – сказал Барни.

– Я видела, – сказала Мила.

– Видела?

– Ну так молния же. Я сверху всё видела. Я ещё подумала: вот дурной. Куда он.

Барни обиделся. Потом подумал и перестал обижаться. Это была правда.

У гаража их встретил Тузик. Он подскочил и обнюхал Барни с головы до хвоста.

– Живой, – сказал Тузик. – Ну ты даёшь, барин. А кошку нашёл?

– Вот она.

Тузик посмотрел на Милу и махнул хвостом.

– А, Мила, – сказал он. – Привет.

– Привет, Тузик.

– Вы знакомы? – удивился Барни.

– Её все знают, – сказал Тузик. – Она мне весной занозу из лапы вытащила. Зубами. Я выл, а она тащила.

Барни ничего не сказал. Он подумал, что его тоже все знают. Но про него знают, какая у него миска. А про Милу знают, кому она вытащила занозу.

На горке у соседнего забора стояла Жужа. Бантик у неё за ночь сбился набок. Она выглянула на улицу посмотреть, что наделала буря, и увидела Барни.

– Барни? – ахнула Жужа. – Ты что, за воротами? Один? А почему ты такой грязный? Фу.

– Я на мельницу бегал, – сказал Барни. – Ночью.

– На мельницу? Зачем? Там же одни бродяги.

Тут Жужа заметила Милу.

– А это кто с тобой? – спросила она и сморщила нос. – Драная какая-то.

Мила ничего не ответила. Она села и стала умывать лапку. Медленно, очень тщательно. Как будто Жужи тут вообще не было.

Барни почувствовал, как у него поднимается шерсть на загривке. Он сам удивился. С ним такого никогда не было.

– Это Мила, – сказал он. – Она мой друг.

Жужа открыла рот. Закрыла. И сказала:

– Ну-ну.

И ушла к себе во двор.

Мила дочистила лапку. Посмотрела на Барни снизу вверх.

– Друг? – спросила она.

– Ну да, – сказал Барни. – А что?

– Ничего. Просто так.

И пошла дальше. Хвост у неё был поднят трубой.

Садовые ворота так и стояли открытые. Створка поскрипывала на одной петле. Розы лежали на клумбах вповалку. По дорожке до сих пор текла вода.

Барни и Мила вошли во двор. Барни оглянулся на улицу.

По улице снизу, с сумкой в одной руке и с зонтиком в другой, поднималась тётя Зина.

Она шла быстро. Увидела открытые ворота и пошла ещё быстрее. И тут увидела Барни, грязного с ног до головы. А рядом с ним мокрую полосатую кошку.

Тётя Зина остановилась. Поставила сумку на землю.

– Батюшки, – сказала она. – Это что ещё за явление?

Глава 7. Гостья

Тётя Зина ругалась долго. Минут десять.

Она ругалась, пока закрывала ворота. Пока искала, чем подпереть створку. Пока вела Барни в дом, держа его за ошейник двумя пальцами, потому что ошейник был весь в глине.

– Ночью! Один! За ворота! – говорила тётя Зина. – Я тут, значит, с утра бегу, сердце не на месте, думаю, как он там, а он! По мельницам! Не положено!

Барни шёл, опустив голову и уши. Но хвост у него почему-то вилял. Он ничего не мог с ним поделать.

Мила шла сзади. Тихо, у самой стены. На пороге она остановилась. Дальше начинался светлый пол. Чистый, блестящий. Мила посмотрела на свои лапы. Лапы были чёрные от грязи.

Тётя Зина обернулась.

– А ты чего встала? – сказала она Миле. – Заходи, раз пришла. Вот ещё.

Она взяла с полки старое полотенце, присела и вытерла Миле лапы. Все четыре, по очереди. Мила стояла и не шевелилась. Её давно никто не трогал руками.

– Худющая, – сказала тётя Зина. – Одни глаза.

Барни отвели в ванную.

Барни не любил ванную. В ванной всегда пахло мылом, и вода была то слишком горячая, то слишком холодная. Но сегодня спорить он не стал. Он стоял в ванне, а с него текла коричневая вода. Потом серая. Потом наконец прозрачная.

Тётя Зина тёрла его мочалкой и приговаривала:

– Ты посмотри, сколько ты с собой приволок. Пол-огорода. Это ж надо.

Мила сидела на коврике у двери и смотрела. Ей было смешно. Большой важный пёс в мыльной пене. Уши повисли, и с них капает.

Тётя Зина высушила Барни феном. Барни стал пушистый, как одуванчик, только рыжий. Мила не выдержала и чихнула от смеха.

– И нечего, – сказал Барни. – Тебя тоже сейчас.

– Меня нельзя, – сказала Мила. – Я кошка.

И правда, Милу купать не стали. Тётя Зина только протёрла её мокрым полотенцем, потом сухим. Мила вытерпела, ушла в угол и перемыла всё заново, по-своему.

Тут зазвонил телефон.

– Да, Павел Андреевич, – сказала тётя Зина. – Нет, всё в порядке. Ворота сорвало, розы побило. Коля чинит. Барни? Барни ваш ночью на улицу выбегал. Вернулся сам. Нет, целый. С кошкой.

Она послушала, что ей говорят.

– С какой кошкой, – повторила она. – С полосатой. Ну. Да. Хорошо.

Тётя Зина положила трубку и посмотрела на Милу.

– Хозяин говорит, пусть, – сказала она. – Ну раз пусть, значит, пусть.

И налила Миле в блюдечко молока.

– Не положено вообще-то, – сказала она. – Кошкам молоко. Ладно. Один раз. Ради бури.

Когда Мила вылакала молоко и умылась, Барни сказал:

– Пойдём, я тебе всё покажу.

Они пошли по дому.

Мила шла медленно. Она останавливалась на каждом шагу.

Дом был огромный. Широкая лестница с перилами уходила наверх. На полу лежали ковры, такие мягкие, что лапы утопали в них по самые пальцы. Окна были высокие, до потолка. Из каждого окна было видно что-нибудь своё. Из одного сад. Из другого улица. Из третьего весь город, и речка, и мельница на том берегу.

– Вот это да… – прошептала Мила.

Она подошла к окну и долго смотрела на мельницу. Отсюда она казалась маленькой, как игрушка.

– Отсюда меня видно было? – спросила она.

– Когда молния, – сказал Барни. – Только когда молния.

Барни гордо повёл её дальше.

– Смотри, – сказал он. – У меня есть всё.

Он открыл первый шкаф.

– Игрушки.

Игрушки посыпались на пол. Мячики, верёвочки, косточки из резины, плюшевый заяц без одного уха. Синий мячик с огоньком скатился к лапам Милы и замигал. Мила отпрыгнула.

Барни открыл второй шкаф.

– Ошейники.

Мила подошла поближе. Ошейники висели в ряд на крючках. Синий, зелёный, красный, коричневый.

– А этот зачем? – Мила показала носом на праздничный. С камешками.

– Для праздников.

– А какие у тебя праздники?

Барни подумал.

– Не знаю, – сказал он. – Я его один раз надевал. Когда гости были. Он колется.

Ещё Барни показал кладовую. Там на полках стояли пачки печенья, банки, мешки с кормом.

– Еда, – сказал Барни.

Мила смотрела на полки и молчала. Ей столько еды хватило бы на всю жизнь. И Тишке. И тёте Фросе с мышатами.

Последней Барни показал свою комнату. Красную подушку с кисточками.

Мила осторожно забралась на неё. Сделала шаг. Подушка ушла вниз, и Мила провалилась в неё почти целиком. Наружу торчали только уши.

– Тут заблудиться можно, – сказала она из подушки.

Барни засмеялся и вытащил её зубами за шкирку. Аккуратно, как мама.

На кухне стояла золотая миска. Тётя Зина насыпала в неё завтрак.

– Ешь, – сказал Барни. – Ты первая.

Мила подошла к миске. Миска была большая, и Мила могла бы в ней лечь. Она заглянула через край и увидела своё отражение. Нос огромный, а уши крошечные.

Мила фыркнула.

– Это я? – спросила она.

– Это ты.

Мила фыркнула ещё раз. И Барни тоже. И они ели из одной миски, и каждый раз, когда кто-нибудь из них заглядывал в неё, оба начинали смеяться снова.

Тётя Зина смотрела на них от плиты. Потом сказала: «Ну вот ещё», отвернулась и долго гремела кастрюлями.

Потом Барни перестал смеяться.

Он отошёл от миски и сел у окна. Мила дожевала, облизнулась и подошла к нему.

– Ты чего? – спросила она. – Почему ты грустный?

Барни отвернулся.

– Потому что все хотят дружить со мной только из-за моего дома, – сказал он. – Жужа приходит, когда у меня печенье. Гром тоже. Они видят мои вещи. А меня не видят.

Мила задумалась.

– А ты сам когда-нибудь видел других? – спросила она.

Барни удивился.

– Что ты имеешь в виду?

– Вот Тузик. Ты знаешь, где он спит?

– У гаража.

– А на чём?

Барни не знал.

– А Гром. Ты знаешь, как зовут его сторожа? А Жужа. Знаешь, чего она боится?

– Жужа ничего не боится. Она только бантики любит.

– Она боится, что её отдадут, – сказала Мила. – К её хозяйке внук приезжает, а у него на собак чих. Так Жужу, пока он гостит, на балкон закрывают. Она там сидит и думает: ну всё, сейчас отдадут. Мне Карловна рассказала.

Барни молчал.

– Может быть, ты тоже на них только так и смотрел, – сказала Мила. – Они на твою миску. А ты на то, что у них миски нет. А что у них внутри, и не видел.

Барни замолчал надолго.

Он вспомнил, как просовывал печенье через решётку. Жуже. Грому. Тузику. Как Тузик брал вежливо и сразу уходил. А Барни думал, что Тузик просто стесняется. А может, Тузику просто неудобно было брать, если отдать нечем.

Вечером Мила собралась уходить.

– Оставайся, – сказал Барни. – Тут места много.

– Вот именно, – сказала Мила. – Места много. Я в нём потеряюсь.

– Ну правда.

– Мне надо. Там Тишка. Дед Ушан. Кто им скажет, что буря кончилась?

– Они и так знают.

– Всё равно.

Тётя Зина завернула в бумагу кусок колбасы и сунула Миле.

– На дорогу, – сказала она. – Не мне. Тебе.

Мила взяла свёрток в зубы.

Барни проводил её до ворот. Дядя Коля как раз прикручивал новый засов. Тяжёлый, железный, блестящий. На такой засов никакой ветер не возьмёт.

Мила вышла за ворота. Обернулась.

– Приходи, если что, – сказала она сквозь бумагу. – Ты теперь дорогу знаешь.

И ушла вниз по улице, к речке.

Дядя Коля задвинул засов. Щёлк.

Барни долго стоял у ворот. Он думал о том, что дорогу он теперь знает. А вот как выйти, не знает.

Глава 8. Дырка под забором

Новый засов оказался очень хороший. Барни проверял его каждый день. Толкал ворота носом, подцеплял лапой, наваливался всем телом. Засов даже не звякал.

Забор тоже был хороший. Прутья частые, высокие. Между ними пролезла бы разве что Жужа. Да и то если бы похудела.

Барни ходил вдоль забора и смотрел на город. Город был совсем рядом. Вон крыша гаража. Вон мост. Вон мельница. Лапой подать. А выйти нельзя.

Раньше он об этом не думал. Ну нельзя и нельзя. Зачем выходить, если всё есть дома. А теперь Барни не мог думать ни о чём другом.

На третий день на забор села Карловна.

– Привет тебе от Милы, – сказала она. – Она новый дом нашла. Корзину. Степаныч ей принёс. Старую, плетёную, из-под рыбы. Поставил под навес и куртку свою туда положил. Рваную. Мила теперь как барыня, в корзине с курткой.

– А она обо мне спрашивала?

– Спрашивала, – сказала Карловна. – Говорит, не видно что-то рыжего. Я говорю, его заперли. Она говорит: ну, значит, так надо.

Барни лёг на траву и положил морду на лапы.

– Не надо, – сказал он. – Не так надо.

Карловна склонила голову набок и посмотрела на него одним глазом. Вороны всегда так смотрят, когда думают.

– Ворота не ворота, – сказала она. – Забор не забор. Ты собака или кто?

– Собака.

– Ну так собаки копают.

И улетела.

Барни выбрал место в самом дальнем углу сада. Там, за кустами сирени, никто никогда не ходил. Даже дядя Коля. Даже тётя Зина, когда искала по саду пропавшую тапку.

Барни начал копать.

Сначала дело шло быстро. Земля была мягкая, летела из-под лап. Барни уже думал, что к обеду управится. Но потом когти скребнули по чему-то твёрдому. Барни разгрёб землю. Под забором шла бетонная полоса. Широкая, серая, крепкая.

Барни попробовал копать глубже. Бетон шёл глубже. Барни попробовал левее. Там тоже бетон. Правее тоже.

Он сел посреди ямы весь в земле и чуть не завыл.

На заборе опять сидела Карловна. Барни даже не заметил, когда она прилетела.

– Левее, – сказала Карловна. – У столба. Там раньше труба шла, водопроводная. Её убрали, а бетон заливать не стали. Земля там мягкая. Я там червяков ищу.

– Ты знала?

– Я всё знаю, – сказала Карловна. – Я ворона.

Барни перешёл к столбу. Копнул. Земля и правда была мягкая, рыхлая. Бетона не было.

К вечеру получилась дыра. Не очень большая. Но Барни решил, что пролезет.

Он не пролез.

То есть пролез, но наполовину. Голова и передние лапы оказались на улице. А всё остальное, включая хвост, осталось в саду. Барни дёрнулся вперёд. Не идёт. Назад. Тоже не идёт.

Так он и лежал. Голова на улице, хвост в саду.

По улице бежал Тузик. Увидел торчащую из-под забора рыжую голову и остановился.

– Ты чего тут? – спросил Тузик.

– Я выхожу, – сказал Барни.

– А. Ну выходи.

– Не могу. Застрял.

Тузик сел и почесался.

– Ты на выдохе лезь, – сказал он. – Выдохни и лезь. Я так у склада лазаю.

Барни выдохнул. Весь воздух, какой был. Тузик ухватил его зубами за ошейник и потянул. Барни грёб лапами. Земля сыпалась ему на спину, за уши, в нос.

И вдруг он выскочил. Сразу весь. Как пробка.

Барни сел на тротуаре и отряхнулся. Земля полетела во все стороны. Тузик отпрыгнул.

– Ну всё, – сказал Тузик. – Теперь ты уличный. Пошли, провожу. Через плотину покажу. Помнишь, я тебе кричал? По трубе.

Они пошли вниз.

Тузик бежал впереди, Барни сзади. По дороге Тузик показывал:

– Тут хозяйственный магазин, тут лучше не стоять, тётка метлой гонит. А вон там во дворе мальчишки, они хорошие, они мяч кидают. А тут не ходи, там гусь. Злой, как не знаю что.

Барни слушал и кивал. Он всю жизнь прожил на этой горке. А про гуся не знал.

– Тузик, – спросил Барни. – А ты на чём спишь?

Тузик удивился. Его никогда о таком не спрашивали.

– На фуфайке, – сказал он. – Мне сторож свою отдал, старую. Дядя Витя. Она тёплая. Ватная. Вот такая толстая. – Тузик показал лапой, какая. – Я её когтями взбиваю, и как на облаке.

– А дядя Витя хороший?

– Хороший. Он мне по вечерам радио включает. Про погоду. Я про погоду всё знаю.

– А чего ты мне раньше не рассказывал?

Тузик пожал плечами. Ну, как собаки пожимают плечами. Повёл ушами. Сначала одним, потом другим.

– А ты не спрашивал, – сказал он.

Барни замолчал.

Плотина оказалась ниже моста, где речка шумела по камням. Вдоль плотины шла широкая старая труба. По ней можно было перейти на тот берег, не замочив лап. Тузик пробежал по трубе легко, как по полу. Барни пошёл медленно. Труба была круглая. Лапы так и норовили соскользнуть.

– Не смотри вниз, – сказал Тузик с того берега. – Смотри на меня.

Барни смотрел на Тузика. И перешёл.

Под навесом мельницы стояла корзина. Большая, плетёная, с ручкой. В корзине лежала старая клетчатая куртка. А в куртке сидела Мила и раскладывала сено.

Тишка помогал. То есть путался в сене, чихал и валился на спину.

Мила подняла голову.

– Пришёл? – спросила она.

– Пришёл, – сказал Барни. – Сам. Через дырку.

Мила посмотрела на него. Барни был весь в земле. Земля была на носу, на ушах, на хвосте. За ухом застрял корешок.