Средневековье и Ренессанс. Том 4

Орем, как известно, после того как был врачом Карла V и хранителем всех научных изысканий этого монарха, был им наделен епископством Лизьё. Посвященный с ранних лет чтением древних в более здравые идеи, чем те, которые преподавали в его время, он имел не только славу бороться с астрологией, но также составил «Трактат о сфере», который был передан нам печатью в самый год, когда мир был расширен Колумбом. Тем не менее, пылкая страсть к простым истинам науки отнюдь не была заразительна во времена Николы Орема, и несколькими годами позже человек, знаменитый в астрономических науках, святой епископ, Пьер д'Айльи, одним словом, не боялся извлекать гороскоп Иисуса Христа, устанавливая свои расчеты на правилах, достаточно неопровержимых по его мнению, чтобы величайшее событие, отметившее новую эру, было также тем, в котором астрологическая наука могла менее сомневаться. И однако, пусть читают письма и дневники Христофора Колумба, и увидят, в каком доверии были астрономические и географические мнения этого педантичного мечтателя у величайшего человека, произведенного веком, в котором угасает Средневековье. Более того, непрерывные исследования библиографии, извлекающие в наши дни доказательства стольких истин, едва подозреваемых менее тридцати лет назад, подтверждают еще то, что мы выдвигаем. Экземпляр книги Пьера д'Айлья был только что найден в Архивах Симанкаса; он испещрен заметками, начертанными собственной рукой знаменитого мореплавателя, и все эти заметки свидетельствуют о искренней вере в науку человека, смешавшего полезные исследования со смехотворным богохульством, заимствованным из правил астрологии.

Но в течение Средневековья – и следует всегда иметь в мыслях размышление, которое мы здесь высказываем – наука имела столь шаткое и иногда столь ретроградное движение, что истина, объявленная миру со всем авторитетом, который дает наблюдение, была для него потеряна, и возвращались с пылким рвением к старой ошибке, лишь бы она была освящена, так сказать, мнением древних. Надо сказать, впрочем, не все монархи во Франции окружали себя такими людьми, как Никола Орем или Филластр; не все осведомлялись, как Карл V, об истинной конфигурации небес: будь у них вера в астрологию или презрение к ее грезам. В действительности, и когда не было прямого интереса в такого рода исследованиях, встречали лишь равнодушие. В конце концов, ученый, стремившийся проникнуть в тайны будущего, один заставлял слушать себя и один сохранял некоторые драгоценные воспоминания об учении Птолемея, столь часто призываемом тогда и все же измененном доверчивым духом тех самых, кто его передавал. В Италии, во Франции, в Англии повсюду имелись астрологи по найму, и, как всем известно, дамы двора Екатерины Медичи называли их своими баронами, как называют в Испании varon человека сильного, человека умного по преимуществу. По нашему мнению, следовательно, потому что сближение двух наименований еще не было сделано (насколько мы знаем, по крайней мере), употребляя первое выражение, великие дамы шестнадцатого века не претендовали на какое-либо дворянское звание по отношению к астрологам; слово свидетельствовало лишь о степени доверия, внушаемого почитаемой наукой, и об искреннем восхищении, которое испытывали к тем, кто ее преподавал. История сохранила нам имена нескольких знаменитых астрологов, и, не говоря о почтенном епископе Луке Гаурике, начертавшем гороскопы городов, верховных понтификов, императоров и королей; не называя Гоклениуса, Жана Пилье, составителя альманахов, и Жана Тибода, лейб-медика Франциска I, мы напомним, что один мечтатель, весьма знаменитый в древности и ставший слишком темным для того, чтобы «Всеобщая биография» упомянула его, что Симон де Фарес, одним словом, был придворным астрологом Карла VIII и оставил длинную историю, все еще рукописную, знаменитых людей, которые, по его мнению, довели до совершенства тщетную науку, которая его занимала. Скажем, мы имеем лишь посредственное мнение о биографической точности Симона де Фареса; и, что касается астрологической науки, мы думаем, что он был весьма далек от Тиберита или того Жана Анджели, который дал «Opus Astrolabii» в 1498. В чем мы уверены, так это в том, что он умел лучше проникать в дух дворов и сообразовываться с ним, чем ему было дано читать будущее; что заставляет нас высказывать это мнение, так это то, что по поводу некоего Мерландена Португальского, ректора Парижского Университета, персонажа, несомненно, фантастического, он уверяет нас, что выдающийся астролог, здесь обозначенный, был весьма восхвален за то, что заранее предсказал смерть короля Людовика. Вероятно, Мерланден Португальский не был достаточно безрассуден, чтобы адресовать это прекрасное пророчество самому Людовику XI. Мы знаем, сколько присутствия духа требовалось при грозном монархе, когда претендовали читать в светилах будущее, ему уготованное. Каковы бы ни были обстоятельства, неопубликованное и, можно сказать, неизвестное собрание Симона де Фареса – самый полный репертуар, указывающий любознательным адептов астрологической науки. Есть, однако, и даже из самых популярных, которых он не может сделать известными по той простой причине, что они принадлежат, подобно Луке Гаурику и Жану Морену, к шестнадцатому и семнадцатому векам. Таков, среди прочих, знаменитый врач Генриха II, чье имя связано со столькими легендами.

Для народа, во Франции, есть в действительности лишь один астролог, и этот астролог – Мишель де Нотрдам, который родился в маленьком городке Сен-Реми в 1503 году и наполнил первую половину шестнадцатого века шумом своих пророчеств. Не говорите, однако, о Мишеле де Нотрдаме людям из сельской местности и даже городскому простонародью, они вас не поймут: истинное имя пророка, призываемого еще в наши дни, – Нострадамус. Вполне народная репутация провансальского астролога пришла к нему первоначально не от доверия, которое он приобрел бы в низших классах общества. После своих путешествий на юге Европы он был призван в Париж около 1556 года Екатериной Медичи, чей тайный энтузиазм к астрологическим наукам всем известен. Он извлек гороскопы юных принцев, и, как уже было отмечено, он получил позднее выдающуюся честь королевского визита в свое уединение в Сало. Благодаря этому увлечению двора, Мишель де Нотрдам вскоре увидел себя окруженным некоей благоговейной почтительностью, которая проявлялась не раз, говорят, положительными доказательствами щедрости; биографы утверждают, что он получил за один раз, и это когда жил в уединении в Провансе, до двухсот золотых экю, сумма, несомненно, более значительная, чем та, что была пожалована поэту, обретшему славу, какую бы известность он ни приобрел. Итак, сочетая свои функции королевского врача с функциями астролога и под защитой благоприятной судьбы, Мишель де Нотрдам попытался сделать французскую поэзию истолковательницей своих оракулов. Начиная с 1555 года, он видел, как следовали друг за другом несколько изданий своих знаменитых катренов, которые он озаглавил с самого начала: «Астрономические катрены». Мода на эту маленькую книгу нисколько не ослабевала в течение всего шестнадцатого века и продолжалась за пределами следующего. Если верить нескольким современным писаниям, составители альманахов захватили тогда имя Нострадамуса, чтобы украшать им свои вульгарные пророчества, и врач из Салона стал тогда столь же знаменит среди народа, сколь он был славен при дворе. Он преставился, как говорит один из его старых биографов, в Сало-де-Кро, в Провансе, в лето от Р. X. 1566, второго июля, в возрасте шестидесяти двух лет шести месяцев семнадцати дней. Достойный астролог, Мишель де Нотрдам ясно предсказал свою смерть; и наивный писатель, передавший нам его дела и поступки, утверждает, что был свидетелем этого последнего пророчества. Мы воспроизводим собственные выражения этого ревностного почитателя пророка-астролога: «Что время его кончины было ему известно, даже день, даже час, я могу свидетельствовать с истиною. Помня очень хорошо, что в конце июня упомянутого года (1566) он написал собственной рукой, на „Эфемеридах“ Жана Стадия, эти латинские слова: Hic prope mors est – то есть: „Здесь близка смерть“ –. И накануне того дня, как он совершил обмен этой жизни на другую, я, долго быв при нем помощником и поздно прощаясь с ним до утра следующего дня, он сказал мне эти слова: „Вы не увидите меня в живых при восходе солнца“». Так окончил жизнь тот, чья надгробная плита восхваляла почти божественное перо, безошибочного истолкователя светил, и, как если бы восторженный дух, начертавший надпись, боялся для последнего прорицателя Средневековья какого-либо оскорбления, он добавлял:

«О потомки, не касайтесь его праха,

И не завидуйте его покою!»

Старый писатель, которому мы обязаны этими деталями, начертал для нас оживленный портрет того, кого он не боится сравнивать с величайшими умами античности; мы дадим здесь несколько черт этого живого наброска: «Он был ростом немного менее среднего, телом крепким, бодрым и сильным. Он имел лоб большой и открытый, глаза серые, взгляд кроткий, а в гневе как бы пламенеющий».

Нострадамус, столь безошибочный в своих предсказаниях, что они приложимы, по словам его сторонников, даже к великим событиям Нового Света, Нострадамус не сумел предохранить собственного сына от страшной казни, которая должна была завершить его карьеру. Мишель де Нотрдам, прозванный Младшим, также предсказывал, и он, еще при жизни отца, опубликовал «Трактат об астрологии». Пузен стал местом его проживания. Он обитал в этом маленьком городе Виваре в момент, когда тот был осажден королевскими войсками. Астрологическая карта, которую он составил, предрекала гибель города. В тот момент, когда маршал де Сен-Люк проникал в Пузен, честь ремесла взяла верх, без сомнения, над любовью к стране. Нострадамус-младший был застигнут в момент, когда, с горящим факелом в руке, он осуществлял свое пророчество и поджигал город; офицер пустил на него свою лошадь и убил его. Его книга, опубликованная в 1563 году, иногда смешивается с произведениями отца.

Теперь, если любопытно узнать, какую степень доверия питал народный пророк к своему искусству, мы скажем, что он в первую очередь установил большое различие в толковании небесных знамений и того, что он называет знанием отвратительных тайн магии. Он прямо утверждает, что, поскольку астрология есть некое приобщение божественной вечности, следует понимать, что события, которым предстоит случиться, можно пророчествовать посредством ночных и небесных светил, которые естественны, и посредством духа пророчества. По его мнению, его астрономические катрены можно рассматривать как непреходящие прорицания отсюда и до 3797 года.

Жан Леру дал «Ключ к Центуриям» Нострадамуса, а П. Жозеф опубликовал «Жизнь пророка». Мы не говорим здесь о нескольких современных трактатах, изданных на ту же тему. Мы напомним лишь, что у некоторых писателей наивное восхищение эпохи Возрождения сохранилось вплоть до восемнадцатого века и отозвалось даже в наши дни. Варварские стихи астролога из Салона уже были вполне оценены в этом труде: поэтому мы воздержимся говорить о них вновь; но мы скажем, что если они и популяризировали имя своего автора, то весьма далеки от выражения высшей судебной астрологии, какой практиковали Лука Гаурик, Кардан, Руджьери и многие другие.

Объяснив путь развития, которым следовало это ответвление оккультных наук, и указав момент, когда, по нашему мнению, оно достигло своего апогея, мы кратко обозначим некоторые из предписаний, которые оно налагало на своих адептов.

Судебная астрология изначально подчинялась лишь немногим правилам, но эта наука вскоре усложнилась; не то чтобы она взяла за закон следовать за астрономией в ее прогрессе, но, оставаясь неподвижной в некоторых фундаментальных пунктах, она заимствовала у других оккультных наук тысячу деталей, которые усложнили ее операции. Как хорошо сказал один демонограф: «В астрологии на небе знают лишь семь планет и двенадцать созвездий в зодиаке. Каждая часть человеческого тела управляется планетой; мир и империи также находятся под влиянием созвездий. Это влияние распространяется на мельчайшие объекты творения, поскольку псевдо-Трисмегист смог сказать, и мы используем здесь слова старого толкователя: „Цветы для земли – то же, что звезды для неба; нет ни одного среди них, которому звезда не повелела бы расти“». В «Удивительных тайнах» Альберта Великого видно, как Сатурн властвует над жизнью, науками, сооружениями. Честь, желания, богатства, чистота одежд зависят от Юпитера. Марс осуществляет свое влияние на войну, тюрьмы, браки, ненависти. Солнце изливает своими лучами надежду, счастье, прибыль, наследства. Дружбы и любви исходят от Венеры. Меркурий посылает болезни, убытки, долги; он председательствует в торговле и страхе. Луна властвует над ранами, сновидениями, кражами.

Дни, цвета, металлы также подчинены планетам, чьи качества определяют так: Солнце – благодетельно и благоприятно; Сатурн – печален, угрюм, холоден; Юпитер – умерен и добр; Марс – горяч; Венера – плодородна и благосклонна; Меркурий – непостоянен; Луна – меланхолична. Созвездия также имеют свои качества, хорошие или дурные.

Астрологи рассматривают как один из главных секретов своей науки силу солнечных домов. Они произвели первое деление дня на четыре части, отделенные, говорят они, четырьмя угловыми точками, а именно: восходом Солнца, серединой неба, закатом и нижней точкой неба. Эти четыре части, разделенные на двенадцать других, суть то, что называют двенадцатью домами. Что трудно согласовать, так это то, что свойства этих различных домов варьируются в зависимости от народов и авторов. Птолемей и Гелиодор рассматривают их противоположным образом; греки, египтяне, арабы и астрологи Средневековья рассматривают их отнюдь не одинаково.

Когда хотят составить гороскоп, нужно внимательно рассмотреть, какие созвездия и планеты господствуют на небе в точный момент операции, и сочетать следствия, указанные их силами. Три знака одной природы, встреченные на небе, образуют трин-аспект, считающийся благоприятным; секстиль-аспект – посредственный; квадрат-аспект – дурной. Святой Августин, чье мнение оказало столь большое влияние на Средневековье, спрашивает, почему дети, рожденные в один миг и под одними созвездиями, имеют столь различные судьбы. Сегодня можно задать сектантам астрологии много других вопросов, и нет нужды прибегать к мудрости одного из самых почитаемых Отцов, чтобы признать тщетность науки, которая долго смешивала свои грезы с подчас столь же тщетными реальностями политики; но, не забудем, эти шпионы небес, как презрительно называет Симон Гулар астрологов своего времени, эти похитители будущего, как называет их другой, умели внимать таинственным голосам прошлого и похищать для грядущих веков секреты, которыми обогатилась астрономия.

РАЗДЕЛЫ ПРОРИЦАТЕЛЬНОГО ИСКУССТВА. – Античность, бесспорно, завещала Средневековью большинство суеверных практик, посредством которых люди претендовали читать будущее; но можно также утверждать, что многие из этих практик под влиянием более строгих догматов и оторванные от обрядов упраздненного культа не только утратили все свое символическое значение, но вскоре обрели характер ребячества, который, не заставляя их полностью впасть в немилость, по крайней мере скрыл их первоначальное происхождение. Соборы, всегда настороже против древних суеверий, не колебались предавать анафеме ложные верования этого рода, которые извлекали. Многие из тех, что некогда поощрялись, потеряли таким образом свой кредит или совершенно вышли из употребления. Поэтому мы ограничимся здесь перечислением, в рациональном порядке, который они должны сохранять, средств предсказания будущего, используемых в Средневековье, даже когда оно помнило о более древних учениях и не привлекало прямо в своих предсказаниях позитивного действия злых духов. Ничто в христианские века, впрочем, не может сравниться с теми оракулами, к которым торжественно обращались и уважаемыми толкователями культа, почитаемого в античные времена.

Если человек искал истолкователя будущего в собственных сновидениях, видя себя обреченным на мимолетные догадки, всегда рожденные неуловимыми свидетелями, то вскоре он нашел на себе видимые следы божественной воли, которые достаточно было должным образом вопросить, чтобы узнать свою судьбу. Восточные народы утверждают, говорят, что изломанные и множественные линии, которые замечают на различных швах человеческих черепов, есть не что иное, как таинственное письмо, которое поведало бы человеку о его различных судьбах, если бы он обладал искусством расшифровать его. Средневековье видело после Античности символическое письмо такого рода в более или менее выраженных линиях, отмечающих различные изгибы руки. Хиромантия (чья хорошо известная этимология указывает на происхождение от греческих слов χείρ и μαντεία) находила в древности столь многочисленных адептов, что едва ли можно сравнить с ней в этом отношении какую-либо ветвь прорицательного искусства; не только она в конце концов соединилась с астрологией, но и подразделилась на множество систем, имевших своими истолкователями поистине выдающихся людей.

Множество любознательных умов занимались хиромантией в пятнадцатом и шестнадцатом веках; воспроизводили, словно наперебой, значимые линии, в безошибочной ценности которых, как утверждали, убедились. Руки, отмеченные счастливыми или зловещими знаками, были выгравированы во множестве специальных трактатов или тщательно написаны в прекрасных рукописях. Один исследовательский ум составил точный счет этой хиромантической иконографии и делит ее следующим образом, указывая имена авторов. Бело, ум точный, дает лишь четыре, подобно тому как Жорж Кювье насчитывает лишь три человеческие расы перед бесконечным разнообразием, представляемым современной наукой: Румфилий дает шесть; Компот – восемь; Жан Сирус – двадцать; Индажине – тридцать семь; Тайзнер – сорок; Жан Кимкер – семьдесят; Трикасс – восемьдесят, а Корвеус – сто пятьдесят. В этом беглом перечислении мы уверены, что более одного имени забыто; но его будет достаточно, чтобы понять, до какой степени упорства доходили в своих тщетных изысканиях некоторые умы, впрочем, серьезные.

Существует хиромантия простая и хиромантия астрологическая. Согласно Кардану, миланскому врачу, линии руки и даже линии пальцев имеют прямое отношение к семи планетам астрологов. Хироманты разделены в этом вопросе о том, какую руку – левую или правую – следует подвергать расчету; большинство не колеблется разрешить трудность, заявляя, что линии обеих рук одинаково значимы. Треугольник, образованный этими линиями, приписывается одними Марсу, другими – Меркурию. Мы добавим, согласно превосходному трактату об оккультных науках, что буква А заглавная, образованная и изображенная в части руки, которой управляет Юпитер, есть предвестие богатств; в части Солнца – большого состояния; в части Меркурия – наук; в части Венеры – непостоянства; в части Марса – жестокости; в части Луны – слабости. Маленькие белые отметины, проявляющиеся временным изменением вещества ногтя, имеют реальное значение в глазах проницательного хироманта; Кардан придавал им чрезвычайную важность, и вот как выражается на этот счет писатель, живший более чем за век до него: «После скажу тебе о ногтях, маэстр Обер… Мудрый Аристотель говорит, что ногти белые и чистые, сохраняемые блестящими и румяными, суть знаки весьма хорошего ума. Также хироманты говорят, что ногти вогнутые суть знак обилия денег». (См. любопытную рукопись Национальной библиотеки под номером Supp. franç., 1116.)

Для обоснования легитимности своего учения хироманты опираются на два места из Священного Писания: «Qui in manu omnium hominum signat, ut noverint singuli opera sua» – «Он полагает печать на руку каждого человека, чтобы все люди знали дело Его» (Иов 37:7); и: «Erit quasi signum in manu tua et quasi monumentum ante oculos tuos» – «И будет это знаком на руке твоей и памятником пред глазами твоими» (Исх. 13:16). Первая цитата взята из Иова; другую дает нам Исход. Несмотря на эти священные истоки, которые не могут даже служить аргументом древности хиромантии, Церковь довольно рано поставила эту мнимую науку в ряд суеверий, которые она энергично осуждала.

Каковы бы ни были ее происхождение и влияние, которое она оказывала, эта ветвь оккультных наук получила новое распространение с той эпохи, когда богемцы появились на Западе, то есть около 1417 года. Эти люди, пришедшие из Азии и известные под столь многими различными именами, сделали хиромантию, и, как сказали бы сегодня, своим подлинным ремеслом; мнимые египтяне или богемцы, называемые поочередно Zingari, Gypsi, Zigeuner, Gitanos, Ciganos, согласно посещаемым местностям, были народными хиромантами, которых повсюду консультировали и чьими заинтересованными прорицаниями предпочитали пользоваться. (См. главу БОГЕМЦЫ.)

Как мы уже говорили, прорицательное искусство, в какой бы форме оно ни представало, имело в Средние века характер гораздо менее торжественный, чем в Античности; весьма рано, однако, и в эпоху, приближающуюся к поздним векам, христианские храмы давали некие виды немых оракулов, терпимых, если не дозволенных, и, в начале, строгость христианства не доходила до того, чтобы отказывать великим надеждам или великим раскаяниям в такого рода свете, исходящем из неведомого мира, этих почти божественных указаниях, поднимавших удрученное сердце. Были, одним словом, Жребии святых, оракулы, заимствованные из священных книг, которые, начавшись с истоков монархии, продолжались в течение всего Средневековья. Один пример даст читателю понять, как в начале практиковался этот род гадания. В 577 году Меровей, преследуемый своим отцом, жил укрывшись в базилике Святого Мартина. Однажды, когда он пригласил Григория Турского к своему столу и после того, как рассказал о многих преступлениях Хильперика и его мачехи, попросил епископа прочесть ему что-нибудь для наставления его души, Григорий, как он сам рассказывает, открыл книгу Соломона и взял первый стих, который попался ему на глаза; он был таков: «Око, насмехающееся над отцом и пренебрегающее покорностью к матери, выклюют вороны долины, и снедут его птенцы орлиные». – «Меровей, – добавляет историк, – не понял, и я счел этот стих предостережением Господа». Через несколько дней Меровей, чтобы узнать свою будущую судьбу, положил на гробницу Святого Мартина книги Псалмов, Евангелий и Царств, провел ночь в молитвах, умоляя святого дать ему узнать гласом Божьим, сможет ли он взойти на трон или нет, и продолжал в течение трех дней свои посты и молитвы. Затем он пошел открывать книги одну за другой; повсюду возникали зловещие предзнаменования. Меровей, смущенный, долго плакал, затем вышел из базилики. Жребии в эпоху Возрождения также практиковались посредством поэтов: были жребии гомеровские, жребии вергилиевские; различные комбинации, возникавшие от бросания костей, также указывали на определенные предзнаменования.

После хиромантии и того, что называли жребиями святых, Средневековье усвоило несколько других способов гадания, известных античности, и ввело некоторые другие, свойственные христианству; самые древние были в совершенстве известны в двенадцатом, тринадцатом и четырнадцатом веках. Возрождение, воскрешая забытые шедевры, оживило некоторые ветви античной магии. Толкование различных движений, сообщаемых стихиям, различные комбинации самих этих стихий, несовершенное наблюдение представляемых ими явлений действовали тогда на воображения, как некогда они действовали; только научный принцип был чаще неверно понят и оказался, можно сказать, отброшен. Средневековье имело свою Аэромантию, Гидромантию, Пиромантию и Геомантию. Мы не станем пытаться группировать здесь фантастические сцены, которые воинственная душа наших предков переносила с опустошенной земли среди облаков; мы не опишем ни небесные битвы, ни таинственные охоты, которые создавал среди туч луч заходящего солнца или которые умножали в небесах более смутные отсветы луны. Достаточно открыть книгу, написанную псевдо-Ликостеном о чудесах, чтобы увидеть, насколько распространен был этот род предзнаменований в Средневековье, а также убедиться, что эти страшные великолепия небесных битв не предлагали большого разнообразия: это было, по правде говоря, достоянием невежественной толпы. (См. книгу Теобальда Вольфхарта, известную под названием «Prodigiorum ac ostentorum chronicon conscriptum, per Conradum Lycosthenem». Basileæ, 1557, in-folio.) Эрудиция, напротив, пришла на помощь со своими бесчисленными престижами тем, кто претендовал вопрошать воды. Леканомантия, среди прочего, была, собственно говоря, лишь усовершенствованной гидромантией, к которой присоединяли некоторые каббалистические заклинания. В шестнадцатом веке ее еще практиковали турки, которые обучали ей христиан. Пластины золота или серебра, драгоценные камни, отмеченные определенными знаками, должны были погружаться в чашу, наполненную совершенно чистой водой; затем произносились некие сакральные слова, призывавшие Духа дать свои ответы, и маленький голос исходил со дна сосуда, вода в котором клокотала; но нужен был внимательный слух, чтобы уловить этот погребальный шепот духа, не желавшего быть уличенным во лжи, говорит нам наивный рассказчик. Чувствуется, что Гастромантия, или, если угодно, Энгастримизм, столь часто практикуемый в наши дни, смешивала свои вполне естественные фокусы с фокусами леканомантии. Была, однако, разновидность гидромантии, известная под названием гастромантия, которую описывают Виер и Пойцер, которые, кажется, откладывают здесь первоначальную этимологию или применяют ее к бутылкам с широким туловом, использовавшимся для заклинания. Сосуды, которые должны были открыть будущее, наполнялись прозрачной водой, вокруг них зажигались свечи; юный девичий отрок, беременная женщина произносили заклинание, и демон давал знать свои ответы посредством изображений, которые различали среди отблесков хрусталя.