Капитан Фантом. Том 1

Поль Феваль

Капитан Фантом. Том 1

© Мерзон Л.И., перевод на русский язык, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Вече», 2026

Луи Февалю

Ты только что пережил страшную потерю. Посвящаю тебе эти строки, но не в качестве утешения, а лишь для того, чтобы они служили тебе memento1 о том, что у тебя есть брат и лучший друг

Часть первая

Шотландские гренадеры

I

Родник Сен-Жюльен

Далеко за вершинами Сьерра-де-Гредос[1] уходило за горизонт раскаленное солнце. Жаркий душный день июня 1809 года сменился вечером. Некогда плодородная равнина, раскинувшаяся вдоль течения реки у подножия гор, ныне являла собой чрезвычайно жалкое зрелище. Повсюду, насколько хватало глаз, земля превратилась в пустошь и напоминала выжженную саванну. Лишь две зеленые линии, Тьетар на юге и Альберче на юго-востоке, слегка оживляли иссушенный безводьем пейзаж, обозначая русла двух извилистых рек, которые неторопливо несут свои воды – главное богатство этих мест – в реку Тахо[2].

Между Монбельтраном и небольшой деревенькой Сен-Жак-су-Кабаниль, в самой западной части Старой Кастилии, в тени огромных деревьев прячется оазис, в центре которого бьет из-под земли родник Сен-Жюльен, он же Сан-Хулиан-де-Кабаниль. После полудня вокруг родника собралась целая толпа народу. Поводом для всеобщего сбора стала перестрелка, звук которой доносился со стороны Пласенсии. Желание поскорее узнать свежие новости побудило любопытных местных жителей бросить свои дела и бегом бежать к роднику.

Собравшаяся толпа состояла из селян обоего пола и всех возрастов. Сюда же затесалось несколько монахов, а также некоторое количество добрых малых, под коричневыми накидками которых скрывались живописные наряды, какие в центральных провинциях Испании носят погонщики мулов, ремесленники, контрабандисты с португальской границы и бандиты из Сьерра-Невады. Знающие люди утверждают, что человек может без риска для жизни переждать сильную бурю, лежа между тигром и львом. В часы природных катаклизмов даже у гремучей змеи пропадает желание кусать свою жертву. Что-то похожее сейчас наблюдалось в Испании, пораженной невиданным кризисом, который буквально раздирал страну на части. Прекратилась старинная вражда, ушла в прошлое месть, исчезла любая ненависть, за исключением ненависти к иностранцам, а с ней ушел и страх. Теперь у родника Сен-Жюльен, как и в любой другой точке Пиренейского полуострова, священник безбоязненно стоял бок о бок с бандитом, а добропорядочный христианин запросто мог усесться рядом с отверженным цыганом.

У Испании на тот момент было два врага: напавшая на нее Франция и защищавшая ее Англия. Многие мудрые философы и серьезные авторы, пишущие на древнем языке Сида, отмечали, что несчастная Испания ненавидела своих защитников чуточку больше, чем захватчиков. Не вызывает сомнений, что страна все видела в красном свете, словно исколотый пиками бык с залитыми кровью глазами. Она жаждала крови, чтобы выплеснуть свою ярость. Повсюду – на севере и юге, западе и востоке – испанцы поднялись как один, и все жители страны – мужчины, женщины, дети, старики, монахи, судьи, дворяне, крестьяне, кармелитки, нищие, бандиты и вельможи – взялись за оружие.

Английская армия превратила эту ужасающую массу народа в своего рода защитную линию, за которой ей было удобно и легко осуществлять свои маневры. Английскую армию ненавидели, но патриотизм не позволял испанцам вредить ей. Всем было известно, что англичане, которые пришли якобы на помощь Испании, захватили оборонительные сооружения Гибралтара, а правительство, радеющее о независимости страны, фактически швырнуло Испанию под копыта английских лошадей. Люди в бессильной ярости скрипели зубами, но терпели. Власти Севильи обратились с призывом к провинциям, и этот призыв непостижимым образом разнесся по всей стране. Англичан ненавидели, но нехотя и молча терпели их присутствие.

По другую сторону этой ощетинившейся ненавистью человеческой стены расположились французские войска. К ним никто не питал симпатии, они были лишены какой-либо помощи и не находили приюта на враждебно настроенной земле. Французские солдаты говорили Испании: «Мы несем тебе цивилизацию, прогресс, свободу». А Испания отвечала: «Я не верю в вашу цивилизацию, я презираю ваш прогресс, а вашей свободе я предпочитаю рабство».

Испания предпочла взорвать саму себя, как взрывают захваченный корабль, чтобы одним ударом перебить и своих друзей, и своих врагов, которые были ей одинаково отвратительны. В глубине своей земли испанцы вырыли шахты для взрывчатки, а Пиренеи с их вершинами стали для французской армии гигантской ловушкой, которую постоянно держали наготове. За каждым кустом здесь прятался человек с мушкетом, а за каждым деревом – человек с ножом.

В этой стране гостеприимный дом стал опаснее, чем ночевка под открытым небом, потому что в доме французов поджидали наточенные кинжалы. Здесь хлеб был опаснее голода. Утоление голода местным хлебом, а жажды прекрасным вином грозило неминуемой смертью. Умирающие от жажды французские солдаты даже опасались пить свежую и чистую воду из ручьев. Ходили слухи, что англичане привезли с собой яд и отравляли родники, из которых французы брали воду. Эта война поражала доселе невиданной жестокостью. Проповедники, вещавшие с церковных кафедр, обещали вечное блаженство каждому, кто убьет француза. В итоге все, что попадало под руку, превращалось в орудие убийства. Убивала даже любовь. Вкусивший ночных ласк мог не встретить завтрашний день.

Самую хитрую и осторожную игру против французской армии вел человек, прослывший британским Фабием Кунктатором[3]. Этот робкий счастливец, появившийся на исторической сцене как раз в тот момент, когда смерть Нельсона лишила Англию последнего героя, родился под счастливой звездой и мог без оглядки вверить себя благоволившей ему фортуне. Любые его военные действия, не заканчивавшиеся очевидным разгромом, объявлялись громкими победами. Английский парламент, назначивший его национальным героем, поклялся оборвать листья со всех лавровых кустов королевства, предварительно позолотив каждый из них. В итоге сэр Артур Уэлсли[4] стал виконтом Веллингтоном де Талавера и обладателем награды в сто тысяч фунтов стерлингов, затем графом де Вимейра и маркизом де Торрес-Ведрас с пенсией в сто тысяч франков, испанским грандом первого класса и герцогом де Сьюдад-Родриго, графом Веллингтоном и пэром Англии, что принесло ему пять миллионов франков, герцогом де Виториа с вручением двух с половиной миллионов франков, фельдмаршалом, которого одарили пятью миллионами, маркизом де Дуро и наконец герцогом Веллингтоном. В общей сложности сэр Артур получил дюжину титулов и 50 миллионов франков и стал самым увенчанным лаврами, почестями, титулами и наградами военачальником. А когда он достиг апогея славы (в чем-то, по нашему мнению, комичной), тогда ему в парке Сент-Джеймс при жизни установили бронзовый памятник высотой восемнадцать английских футов, представляющий собой голову его светлости, водруженную на тело самого красивого грека по имени Ахилл.

Но в те времена, когда происходили описанные здесь события, он именовался лишь сэром Артуром Уэлсли и завершал португальскую кампанию против маршала Сульта. Именно тогда он постиг главную военную премудрость, суть которой состоит в том, что военачальник должен надежно прикрывать свои полки народными массами и следить за тем, чтобы шпионов в войсках было больше, чем пушек.

Возвращаясь к роднику Сен-Жюльен, отметим, что вокруг него собралось не меньше сотни человек. Люди молодые и способные носить оружие были здесь в явном меньшинстве, и тем не менее это достойное собрание имело весьма воинственный вид, который кому-то мог бы скорее показаться свирепым, отчаянным и диким.

Люди по большей части пришли издалека, о чем свидетельствовал толстый слой пыли, покрывавший баскские юбки женщин и их потрясающе красивые туфли с веревочными подошвами. Сопровождавшие их дети барахтались в куче песка, а притащившиеся с женщинами старики старательно прятали свои блестящие, как слоновая кость, черепа в освежающей тени высоких кустов.

Несколько девушек из деревни Сен-Жак-су-Кабаниль явились к роднику, держа в руках дивные кувшины с ручками в форме свернувшихся змей. Правда, девушки были немногочисленны, и пришли они вовсе не для того, чтобы набрать в роднике воды. Несколько растрепанных старух о чем-то спорили, стоя рядом с родником, а справа от них на пригорке два погонщика мулов, крестьянин и монах, присев на высохшую травку, увлеченно играли в кости.

Игравшие дети испускали угрожающие крики. Их забавы никак нельзя было назвать детскими. Ребятишки со всей наивностью, присущей этому возрасту, развлекались тем, что сдирали кожу с вымышленных французских военнопленных. Слева от родника, укрывшись в тощей листве ясеней, крепкий парень тихо беседовал с юной девушкой из провинции Леон. Парень, судя по его костюму, принадлежал к орудовавшей в горах бандитской шайке Урбана Морено, прозванного Verdugo, а Урбаном Морено звали храброго партизанского командира, имя которого давно гремело на севере Эстремадуры. Слово Verdugo по-испански означает «палач». Такое прозвище наводящий страх Урбан Морено придумал себе самолично.

Беседовавшая с бандитом Пабло уроженка Леона была одета в крестьянское платье, но, глядя на нее, нельзя было не восхититься удивительно тонкой талией девушки и ее изумительно красивым лицом.

Дующий со стороны гор южный ветер донес надрывный звук колокольного звона. Это пробило шесть часов пополудни на колокольне старого замка Кабаниль, чьи башни с квадратными навесными бойницами выглядывали из расположенного неподалеку ущелья.

Внезапно все умолкли. Дети перестали резать живьем своих пленников, прекратили спорить старухи, кости остались лежать на траве, и даже Пабло и уроженка Леона прервали свою тайную беседу. Мужчины сняли широкополые шляпы, женщины поцеловали висевшие на шеях амулеты, а поднявшийся на ноги монах вздел вверх распятие и осенил себя крестным знамением.

Все собравшиеся у родника встали на колени и хором запели вечернюю молитву. По правде говоря, монах читал молитву с недопустимой скоростью, словно выкрикивал команды на плацу, а после молитвы каждый принялся с невиданной скоростью перебирать четки. Недаром утверждает пословица, что, когда приходит время чихнуть, добрый христианин успевает чихнуть десять раз. По этому поводу еще говорят, что за время чтения молитвы с перебиранием четок не успеешь даже сигарету свернуть.

Монаха, носившего костюм францисканца, звали брат Бенито. Он с завидной ловкостью сотворил молитву, убрал свои четки и немедленно уселся на траву. На шее монах носил распятие, а к веревке, служившей ему поясом, были приторочены два пистолета. Этот инок был бойким разбитным малым и несмотря на огромную тонзуру казался человеком храбрым и веселым.

– И не стыдно вам! – обрушилась на игроков одна из старух. – Целый день гремите своими костями вместо того, чтобы обсудить свалившиеся на нас несчастья! Ну а ты, Доминго, на что ты купишь хлеба и пороха, когда преподобный выиграет у тебя последние реалы?

– В монастыре много пороха, дама Брихида, – ответил монах. – Кидай кости, Доминго! Твоя жена отправилась продавать мед англичанам, а это пахнет ересью.

– Надо спросить у преподобного! Надо спросить у преподобного! – неожиданно заголосили хором полдюжины седых растрепанных старух.

– Шесть и три! – буркнул монах. – Неплохо у тебя получилось, Доминго! А ты часом не сжульничал?.. Добрые женщины, подойдите ближе и говорите громче. Для того я здесь и нахожусь, чтобы вы услышали голос мудрости… Пять и два, черт побери! Я отыгрался!

– Вы только послушайте, преподобный, – хором воскликнули старухи.

Но к монаху приблизилась лишь одна из них. В руке она держала квадратный пергаментный конверт, украшенный восковыми печатями.

– Брат Бенито, – произнесла она властным тоном, – зовут меня Сюзанна и я вдова. Эти старухи хотят научить меня уму-разуму и показать, как надо готовить родник к приходу французов. Пусть лучше поучат хирургов пускать кровь! Они хотят, чтобы я разорвала конверт и кинула порошок в воду, а там пусть они себе завтракают на травке… Но это неправильно, преподобный! В конверте порошок потихоньку растворяется… Кое-где я уже подсластила таким образом травяной чай, и, клянусь своим святым покровителем, чаёк все так же свеж, как и неделю тому назад!

– Дубль пять, Доминго! – провозгласил преподобный. – Плати и отыгрывайся. Что же касается воды, добрые женщины, то я в этом несилен. Главное – не забывать осенять крестом родник, в который вы подмешиваете ваше дьявольское зелье, чтобы из него по неосторожности не напился какой-нибудь служитель Господа… Доминго, второй раз дубль пять!.. Кидай деньги на кон, старый жулик!

Доминго повернулся к нему спиной и вытянулся на траве. Погонщики мулов уже давно вышли из игры. Преподобный выкинул недокуренную сигарету и проверил, на месте ли его кожаный кошелек, спрятанный в глубинах кармана. Удостоверившись в его целости, он громко позвал:

– Эй, Пабло, эй, девушка из Леона! Подойдите ко мне, дети мои! Уже полчаса, как мы не слышим звуки выстрелов, а это значит, что скоро появится Жибоз. Думаю, он привезет хорошие новости, ведь еретики и французы пускают друг другу кровь по ту сторону реки. Молюсь святому Антонию Падуанскому, чтобы он придал меткости их пулям. Если бы не я, овечки мои, то вы бы ничего не узнали. И все же нам надо согласовать наши действия, а для этого следует обменяться информацией. В опасное время мы живем, но Бог хранит Испанию, и мы еще дождемся возвращения нашего короля Фердинанда[5], храни его Господи! Скажи, Пабло, какие новости от Миранды?

– Нас у палача Эстремадуры полторы тысячи человек, и мы разбили лагеря у селения Алагон, – ответил красивый парень. – За последнюю неделю мы задали жару двадцати трем пособникам французов и отослали ключи от их домов местным властям.

– Браво! – оживились старухи.

– Кто теперь вами командует? – спросил монах.

– После того, как Каброн помер от лихорадки, нами командует Урбан Морено.

– Урбан Морено! – повторил монах. – Не тот ли это бандит, который прежде промышлял в горах Арагона?

– Так говорят, но точно знает только Бог… В тот день, когда командиры отрядов повязали ему пояс помершего Каброна, он в одиночку уехал верхом в Сьюдад-Родриго, чтобы предъявить алькальду бюллетень о своем избрании. С тех пор мы ни разу его не видели. Он шлет приказы, мы их исполняем и живем, как можем.

– Вот и мы не знаем, кто вокруг нас жив, а кто мертв, – вздохнул монах. – Этот Урбан Морено, о котором я говорю, был, конечно, грешником, но галантным человеком, храбрым, как его шпага. А уж как он исполнял песни Ла Манчи!.. Что слышно о Богатом Человеке, Хуанита, жемчужинка моя леонская?

– Преподобный, – ответила красивая девушка, опустив свои умненькие очаровательные глазки, – я больше не служу в замке Кабаниль.

– А почему бы не послужить в замке Богатого Человека, Хуанита?

– Потому что в замке Богатого Человека больше нет хозяина.

– Неужели донья Менсиа де Кабаниль и ее дочь Хоакина умерли? – воскликнули присутствующие.

– Либо они уехали ко двору Жозефа Бонапарта, которого они именуют королем! – злобно добавила вдова Сюзанна. – Смерть предателям, продавшимся французам!

– Смерть проклятым сторонникам Жозефа! – поддержали ее остальные ведьмы.

– Молчите, грешницы! – приказал монах. – Хуанита, так что же случилось с женой и дочерью Богатого Человека?

– Получается, что они все проделали таким образом, чтобы в горах никто ничего не узнал, – с горечью в голосе ответила уроженка Леона. – Правда и то, что, если смотреть со стороны, то кажется, что ничего не изменилось. Над равниной по-прежнему нависают четыре башни, а звон колокольни позволяет людям узнавать, какой нынче час… А ведь прошел уже месяц с того дня, как старый маркиз оказался в тюрьме, и две недели, как власти Севильи известили маркизу, что ее владения конфискуются и выставляются на продажу, чтобы оплатить военные расходы. А неделю назад снесли герб, установленный над главными въездными воротами, и чья-то грязная рука написала белой известью «Дом продается». Одновременно альгвазил[6] Талаверы потребовал, чтобы маркиза покинула свое жилище. Но маркиза не сдается. Четыре дня тому назад в замке появился новый хозяин. Маркиза приказала зарядить кулеврины[7] на каждой башне, а всем людям вооружиться. Но никто не стал выполнять ее приказ. Тогда маркиза удалилась в башню Фердинанда Католического и заперла за собой все двери. Все слуги перешли к новому хозяину за исключением помощника конюшего Андреса и меня, Хуаниты Леонской.

– Было бы лучше, – сказала Брихида, жена Доминго, – чтобы власти снесли этот старый замок, не оставив камня на камне. Тогда, возможно, удастся отыскать древнее сокровище Кабаниля.

Послышалось перешептывание. Люди передавали из уст в уста ее слова: «Древнее сокровище Кабаниля!»

– А где сейчас этот Андрес? – спросил монах.

– Он остался вместе с доньей Менсией и ее дочерью.

– А почему ты их покинула, Хуанита? Ведь ты так любишь их.

Хуанита опустила взгляд и ответила:

– Уже четыре дня, как никто не соглашается продать маркизе ни крошки хлеба, ни капли молока или какой-нибудь фрукт. Я сама питалась из последних припасов моей хозяйки. Оттого-то я и покинула ее.

– Пусть сдохнут от голода рядом со своим золотом и драгоценностями! – воскликнула вдова Сюзанна. – Бог справедлив. Пусть падет несчастье на головы пособников французов!

Ее поддержал целый хор голосов, но прекрасная Хуанита стояла на своем, понимая, что находится под защитой бандита Пабло и двух погонщиков мулов, еще недавно игравших в кости с монахом.

– Теперь они кусают руку, которую прежде целовали! – произнесла она тоном, исполненным горечи и презрения. – В Испании нет более благородного сердца, чем сердце доньи Менсии, маркизы де Кабаниль!

– А как зовут нового хозяина, девочка? – спросил брат Бенито, который явно не собирался ни одобрять, ни осуждать преданность Хуаниты.

– Его имя хорошо вам известно, отец мой, так же, как и остальным присутствующим. Это Самуэль да Кошта, который помогал деньгами местным властям.

– Этот почтенный мерзавец! – вскричал монах.

– Португалец! – поддержали его остальные. – К телу Испании присосались иностранные пиявки!

Монах на секунду задумался, а затем неожиданно заговорил:

– Власти добывают деньги, где только могут, дети мои. Удивляет меня лишь то, что об этом ничего не знают в монастыре. Но кое-что нам известно, дети мои. Навострите ваши уши и слушайте. Жозеф Бонапарт покинул Мадрид, чтобы встать во главе своей армии. Я не стану говорить об английском генерале, который установил палатки со своими солдатами вдоль реки Альберче и в верхнем течении Талаверы. Для победы нам не требуется Артур Уэлсли и вообще никто нам не нужен. Сейчас Кастаньос, наш бессмертный герой, выступил на соединение с армией и ведет за собой пятьдесят тысяч человек, а старый Куэста…

– Этот умеренный! – заворчали присутствующие. – Долой Грегорио де ла Куэсту…

– Заткнитесь, мулы безмозглые! Думаете, вы что-то понимаете в высокой политике? Грегорио де ла Куэста занимает позиции на левом фланге англичан и под его командой шестьдесят тысяч ветеранов, цвет испанской армии.

Услышав о шестидесяти тысячах ветеранов старого Куэсты, люди от всей души закричали «Браво!».

– А что вы скажете о герцоге дель Парке? – не унимался монах. – Его-то вы любите?

– Да, да! Да здравствует герцог дель Парке!

– Так вот, герцог дель Парке ведет за собой двадцать пять тысяч арагонцев, а это настоящие демоны. Вам понятно?

– Да, да, демоны! Да здравствуют арагонцы!

– А за ним идет Ла Романья и с ним двадцать тысяч леонцев…

– Да здравствуют Ла Романья и жители Леона!

– И наконец юный маркиз де Бельведер…

– Ангел! – перебили его женщины.

– Этот ангел, который бьется лучше дьявола, идет форсированным маршем из глубинки Эстремадуры, которая слушается его, как самого короля. С ним идут тридцать тысяч человек. Посчитайте сами, в общей сложности это составляет сто восемьдесят тысяч испанцев, и это не считая красных мундиров, будь они прокляты! Вот сколько войска мы выставим против французов! А сколько самих французов? Горстка, не больше!

– Да, да, только горстка французов!

– Давайте считать: у Виктора четыре полка голодранцев!

– У Себастьяни бригада голодающих!

– Дессоль командует одними маркитантками!

– А Журдан прикупил ослов, чтобы усадить на них своих драгун!

– Вот вам и король Жозеф Бонапарт! – подытожил монах.

Все так и покатились со смеху.

Пока присутствующие простодушно смеялись над незадачливой французской армией, кто-то воскликнул:

– Жибоз! А вот и Жибоз!

Вдалеке на дороге, пересекающей выжженную равнину, появилось облако пыли. Когда вечерний ветерок наполовину рассеял это облако, люди увидели большую серую лошадь. Но всадника по-прежнему не было видно. И только когда облако добралось до деревьев, стоявших в стороне от родника, над головой большой серой лошади люди смогли разглядеть четыре уха.

Два уха, несомненно, принадлежали самой лошади, а два других имели отношение к чудовищно огромной голове, обросшей нечесаными буйными волосами, вьющимися, как плющ. Позади головы, почти на одном с ней уровне, виднелся горб, обтянутый шерстяной коричневой накидкой. Голова и горб и являлись тем самым Жибозом, которого еще звали Горбуном. Впрочем, нельзя не упомянуть и остальные части его тела, в частности, его торс и причудливо выгнутые ноги. И то, и другое не дотягивало даже до половины головы или горба.

Горбун визгливо прикрикнул на лошадь как раз в тот момент, когда она едва не промчалась мимо родника, остановил ее и молодецки спрыгнул на землю. Когда он встал на ноги, оказалось, что ростом горбун ненамного выше детишек, игравших в свежевание французов. При этом его длинное, бледное, костистое и удивительно умное лицо вполне могло бы принадлежать мужчине ростом не менее шести футов.

Горбуна немедленно окружили, и двадцать голосов хором задали один и тот же вопрос:

– Что нового, Лазариль, что нового?

Жибоз окинул собравшихся взглядом, исполненным гордого превосходства.

– Я вижу здесь только семь фляг, – отозвался он. – Что за времена настали? Дайте мне ваш стакан, дама Брихида, а владельцы этих семи фляг пусть по очереди нальют мне хорошую порцию агуардьенте[8]. Меня мучит жажда.

Владельцы семи фляг безропотно подчинились, откупорили фляги и по очереди плеснули в его стакан самогон, так что набралась изрядная порция. Жибоз одним глотком осушил полный стакан, после чего заговорщицки улыбнулся публике, которая продолжала задавать свой вопрос:

– Какие новости, Лазариль?

Горбун испустил короткий смешок и спросил:

– Братья и сестры, взяли ли вы с собой ваши ножи?

– Да, да – ответил нестройный хор. – У нас у всех есть ножи.

– Так приготовьте их, добрые люди! Нам предстоит разделать сорок французских военнопленных. Не правда ли, хороша добыча!

Слушатели угрожающе взвыли. Все знали, что Жибоз большой шутник, как и большинство его собратьев, но люди также знали, что в его тельце поселился сам дьявол, и, когда дело доходит до крови, Жибозу стоит доверять.

– Откуда они идут? – спросила вдова Сюзанна и облизнула пересохшие губы.

– К нам идут, – уточнил Жибоз, – тридцать шесть симпатичных солдатиков, каждый из которых опытный стрелок, и с ними два капрала, один сержант и один двадцатилетний лейтенант, у которого на розовых щечках еще нет ни одного волоска. Как вы полагаете, это неплохой ужин, братья и сестры?

На этот раз ни одного ответа не последовало, но у каждого в руке блеснуло лезвие ножа, казавшееся красным в пурпурном свете заходящего солнца. Дети пронзительно заорали, а мужчины и женщины в полном восторге взялись за руки и завели вокруг родника зловещий хоровод.

– Вам известно имя молодого лейтенанта, сеньор Лазариль? – прошептал Жибозу на ухо чей-то нежный голос.

– Если мне платят, Хуанита, то я готов поделиться любым знанием. Если дадите поцеловать кончики ваших хорошеньких пальчиков, то я скажу вам имя светленького розового лейтенанта.

Леонская барышня немедленно протянула ручку, которую карлик галантно покрыл поцелуями.

– Лейтенанта, – сообщил он, честно выполняя условия сделки, – зовут Эктор де Шабанель.

Хуанита поблагодарила и вернулась к Пабло, который стоял в стороне, пока люди водили свой бешеный хоровод.

– Лейтенанта зовут Эктор де Шабанель, – прошептала она.