скачать книгу бесплатно
Компас чёрного капитана
Юрий Погуляй
Ледовые корсары #1
Паренек из затерянного во льдах стойбища неожиданно становится обладателем загадочной реликвии, которую разыскивают безжалостные слуги Черного капитана. Спасая свою жизнь, Эд ан Бауди бежит на юг, в незнакомый край Блуждающих Городов.По его следу идут твари, которых все считают сказочными, а впереди ждет лишь недружелюбный, не знающий тепла мир торосов и льдов.
Юрий Погуляй
Компас чёрного капитана
ТОМ 1
Пролог
Непросто приступать к рассказу о тех событиях. Честно говоря, даже не знаю, с чего лучше начать. Что должно стать первыми строчками? О чём поведать прежде, чем перейти к самой истории? Так хочется выложить все и сразу, но…
Пусть первыми словами будут воспоминания о о моей родине. О деревне, в которой всё в общем и началось. Это не отнимет у вас много времени, и я верю, что крошечная предыстория покажется вам интересной. Ведь в крупных городах зачастую не представляют, как живут обитатели далёких, затерянных в ледяных пустынях поселений. У той жизни есть свои минусы и свои плюсы.
Признаюсь – я скучаю по Кассин-Онгу (так называлась моя деревня). До ближайшего острова и расположившегося на нём свободного города Снежная Шапка от Кассин-Онга было две недели пути. Пути, мягко говоря, непростого. Многие лиги льдов, заструг, лабиринтов из покатых гребней торосов да древних, посеревших от времени айсбергов. Воющая морозная пустыня, раскинувшаяся от горизонта до горизонта и рассечённая вколоченными в лёд путевиками. Длинная цепь обледенелых чёрных стержней связывала мою родину и Снежную Шапку.
Я вырос с чувством, что далёкий островной город находится в другом мире. В том, где я никогда не побываю. И куда меня, честно говоря, никогда не тянуло. Я не сомневался, что вся моя жизнь будет длинной чередой душных дней в теплице Пухлого Боба среди ровных грядок овощей и трав, изредка разбавленной катаниями по горам глетчерного льда Дальнего Кряжа.
Я ошибался.
И сейчас, оглядываясь назад, понимаю, как же на самом деле мне повезло с детством. С суровым, но светлым детством, прошедшим на краю ойкумены, в крошечной деревушке, где не ведали ни об одной беде большого мира. Я вспоминаю яркое солнце, играющее с морозными рисунками на стёклах и заставляющее улыбаться, вспоминаю запах завтрака и тихие разговоры, доносящиеся из кухни. В углу моей комнаты всегда шипела жаркая печка, а ноздри тревожил чудесный аромат рыбы. Светлый Бог, как же вкусно жена моего кузена готовила рыбу! Пальчики оближешь.
Тёплая комната, солнечные рисунки на стенах, вечный снег и жареная рыба – вот что я помню о своём детстве. Помню, как последние лучи заходящего за ледники Дальнего Кряжа солнца превращали покрывавший вселенную Кассин-Онга снег в россыпь драгоценных камней. То было хорошее время. И даже те дни, когда я работал у Пухлого Боба, сейчас кажутся мне беззаботными. А я вкалывал, как проклятый. Старался до одурения: полол, поливал, окучивал. Боролся с вредителями, заводящимися словно из воздуха, и с замиранием сердца собирал с влажных проходов между грядками крупицы драгоценной земли. Радовался, что теплица, как и вся деревня, стоит на платформах, и ей не страшны глупые, но чрезвычайно упорные шаркуны, способные прогрызть пол в жилище. На севере эти покрытые жёстким панцирем твари встречаются значительно чаще, чем на юге.
Кассин-Онг – это россыпь приземистых домов, издалека кажущихся большими сугробами, угнездившимися на приподнятых надо льдом металлических островках. Это паутина узких навесных переходов-улочек между ними да бахрома спускающихся лестниц. Это ждущие своего часа на северной окраине огромные тяговые ледоходы, готовые в любой момент перетащить деревню, куда укажет староста Глонга. (Мой кузен Лумен помогал инструментарию следить за двигателями многотонных гигантов. Раз в день, как минимум, они заводили тягачи и вслушивались в ровный стук, опасаясь услышать чуждые звуки, знаменующие кончину ледохода.)
Дом старосты располагался на центральной, самой высокой платформе. С его крыльца можно было разглядеть почти всю деревню, а в хорошую погоду и начало цепочки путевиков, ведущих в Снежную Шапку. К жилищу Глонги примыкала таверна Пухлого Боба. Севернее на том же островке поднимался купол теплицы, составленный из тысяч маленьких заговорённых стекол, пропускающих солнечный свет, но не выпускающих драгоценное тепло.
Там же находилась главная площадь деревни. И этот, самый большой островок металла, соединялся узкими трапами с себе подобными, но поменьше.
Поддерживающие Кассин-Онг могучие столбы опирались на широкие полозья. Но последние сто лет, а то и больше, деревня никуда не переезжала. Тёмный Бог лютовал где-то далеко на юге и в наших краях не появлялся, для большинства оставаясь лишь страшной легендой. Так что у многих платформ лёд окончательно поглотил металлические полосы, выкованные и зачарованные ещё в те времена, когда рядом с деревней вздымались к небу железные леса, которые-то и пошли на изготовление санных опор. Теперь за металлом приходилось отправляться на север, за Дальний Кряж.
Некоторые жители, конечно, тщательно сбивали намерзший лёд с колонн (слава Светлому Богу – сами полозья после шаманских чар не промерзали), но обычно встречали при этом снисходительные улыбки соседей, совсем уж расслабившихся в покое северных краёв.
Ещё в Кассин-Онге был хороший шаман, потомственный. Из старого народа, ведущего, по слухам, своё начало от кого-то из Добрых. Из семьи, основавшей северное поселение много лет назад. От чего бежали предки старика и нашли ли то, к чему стремились, – мне неведомо. Знаю только – Сканди ан Лиан был душой и сердцем деревни. С ним никогда не бывало перебоев с топливом, а наши дома и ледоходы всегда хранили в себе тепло.
Раньше он никогда не сидел на месте, обходя жителей и предлагая своё мастерство, но в последние годы сила старца уже была не та, что прежде. Кудесник все реже покидал тёплый трюм своего корабля-храма. За исключением тех случаев, когда дело касалось топлива. Даже когда баки могучих машин были заполнены доверху – шаман всё равно отправлялся за льдом и превращал его в энгу, чтобы наполнить запасные резервуары. Потому что нет жизни в Пустыне без энгу.
Энгу, дающая жизнь. Энгу согревающая. Энгу – спасительница всего человечества.
Зимы на севере лютовали: температура опускалась иногда до минус шестидесяти. А летом, в самую жару, она поднималась выше нуля, и снег начинал подтаивать. Затягивались лунки шаркунов. Воздух теплел и дышалось чуть тяжелее, чем обычно. И вдобавок ко всему появлялся талый лёд, отчего работники рыбных шахт старались не выходить на промысел. Проходы становились опасны – поскользнёшься наверху, и можешь, пролетев многие ярды холодных коридоров, проделанных шахтёрами, очнуться уже в ледяной воде.
Именно так погибли братья ан Бауди – мой отец и мой дядя (отец Лумена) ушли к Тёмному Богу в один день. День года, когда мне должно было исполниться три. Самый Тёплый День того лета. Нужда и начинающийся голод толкнули опытных рыбаков на промысел в опасное время и обрекли их на смерть…
Мать Лумена вскоре зачахла и последовала за мужем. Я же мамы и вовсе не знал. Она дала мне жизнь и умерла при родах.
Вот двоюродный брат и стал моим «папой».
Талый лед часто губит рыбаков в шахтах. Так что я всегда ненавидел лето. Даже странно, что эта история началась осенью.
Компас чёрного капитана
Одноглазый
Всё началось, когда из Снежной Шапки пришёл незнакомец. Крепкий, бывалый и удивительно выносливый человек преклонного уже возраста. А ведь не всякий молодой охотник сможет одолеть двухнедельный путь по холодной пустыне.
Незнакомец – смог. Он прибыл в Кассин-Онг в середине дня. Чёрная точка на ослепительном снежном полотне постепенно превратилась в высокого, неуклюжего из-за множества шкур странника, чьё лицо скрывали заиндевевшие намотанные шарфы, а единственный глаз защищал от снежной слепоты сетчатый окуляр.
Удивительно, но гость не показался никому уставшим. Неторопливо, легко и уверенно шагал он мимо путевиков, словно каждый день ему доводилось добираться до мест ещё более далёких, чем тихий Кассин-Онг.
Старик прошёл мимо спящих тяговых ледоходов, ловко забрался на мостки, связывающие все платформы деревни, и, стуча острыми зубьями «кошек» по обледенелым металлическим плитам, безошибочно проследовал к дому старосты. Удивлённый Глонга смело открыл незнакомцу и поспешно пригласил замёрзшего гостя внутрь.
Так в нашей деревне появился Одноглазый. Человек с тёмным прошлым и недобрым взглядом, с грудой почти бесполезных в наших краях монет и мешочком порошка черноуса. Мешочек-то и позволил незнакомцу быстро стать частью деревни. Странно, что, располагая такими деньгами, он не прибыл на роскошном ледоходе южных мастеров, способном как преодолевать ровный лёд, так и проламывать торосы. Говорили, что южане умеют строить корабли-фреты, ходящие даже по воде. Конечно, не для наших краёв, где та сокрыта под многоярдовой промерзшей бронёй, а далеко отсюда, у Южного Круга. Где лёд сначала становится тоньше, превращается в ледяное сало, а затем переходит в ядовитые, отравленные воды Запретных Мест. Прежде я не верил этим рассказам, но что-то в облике Одноглазого несло печать другого мира. Мира достоверного. Зловещего.
Сказать честно – я боялся этого седого морщинистого старика. Его уцелевший глаз смотрел вокруг с недобрым огоньком и вечно слезился, а на морозе словно покрывался прозрачной плёнкой, напоминая глаз мертвеца. И только облачка пара изо рта, оседающие искрящимися кристаллами на одежду, говорили о том, что суровый моряк ещё жив.
Он не рассказывал нам о своей жизни «до» Кассин-Онга. Лишь загадочно хмыкал, когда кто-нибудь пытался разговорить его о прошлом. По вечерам старик приходил в таверну Пухлого Боба напиваться, а всё остальное время торчал в доме, раньше принадлежавшем моему отцу.
Это было едва ли не единственное пустующее жилище в нашей деревне. Хижина с доброй печкой и крепкими стенами стояла на северо-западной окраине, и мимо вела практически безлюдная тропа, по которой ходили обычно только я, когда отправлялся на работу в теплицу, да наши соседи, семья ан Эфталов, живущая на соседней платформе. Одноглазого не смутило то, что он заселяется в дом покойника. А вот некоторых из деревенских такой шаг неприятно удивил, а кого-то и напугал. Впрочем, старик и не пытался заводить друзей. Даже в таверне, выпивая шаркунку, горький согревающий напиток, настоянный на вытяжке из кожи шаркунов, он не искал компании. Моряк всегда старался держаться в самом тёмном углу, подальше от остальных мужчин.
На странности Одноглазого вскоре перестали обращать внимание. Он сросся с Кассин-Онгом, стал его частью. Его деревенским пугалом.
Среди странностей была и такая: когда из Снежной Шапки приходил ледоход Арри ан Домда с грузом товаров на обмен, Одноглазый старался на люди не показываться и вообще дом не покидать. Как-то раз я шёл мимо, мечтая расправиться с делами в теплице побыстрее и навестить лавку Арри. Торговец остановился на западной окраине, в двух островках от моего дома, немало расстроив жителей восточной части посёлка, которым приходилось долго плутать по мостикам, добираясь до тёплого магазинчика с разнообразными диковинками. У меня же это роскошное чудо оказалось под боком. Радостно насвистывая, я придумывал, на что потрачу накопленное, как вдруг увидел стоящего у окна Одноглазого, изучающего красивый ледоход ан Домда с таким напряженным выражением лица, с каким смотрят на свою смерть и раздумывают, успеют ли убраться подобру-поздорову.
Заметив мой интерес, старик внимательно посмотрел на меня и неожиданно улыбнулся. От улыбки его лицо расцвело – будто солнце коснулось высокого лба и прогнало тьму, скопившуюся в древних морщинах.
Подмигнув мне, он бросил ещё один взгляд на ледоход и исчез в недрах дома. В тот визит ан Домда ничего из ряда вон выходящего не произошло.
А спустя несколько месяцев, незадолго до начала осени, торговец приехал к нам ещё раз…
– Ну, Боб, славная у тебя похлебка, клянусь плавниками Тёмного Бога. – Ан Домд, пыхтя от удовольствия, отодвинул плошку в сторону. Широколицый, рано облысевший купец каждый вечер приходил в таверну Пухлого Боба. Это был целый ритуал. После напряженного дня торгов, выменяв у нас рыбу с дальней шахты, выделанные шкуры белых оленей да овощи из теплицы, Арри с наступлением заката неторопливо шёл сюда, и за ним тянулись те, кто хотел услышать новости. – Только у тебя такую и можно отведать.
Пухлый Боб, который на самом деле был настолько худ, что казался больным, лишь слегка улыбнулся, но кончики его ушей покраснели.
– Хорошему человеку – добрую еду, – высоким голосом ответил он.
– Отсюда и до блуждающих городов Содружества нет вкуснее похлебки, Боб. Что же ты в неё добавляешь?
Раскрасневшийся Арри откинулся на спинку стула и обвёл взглядом притихший зал. Десятки глаз ловили каждое его движение, и большинство из них были детские. Какие сказки, о чём вы. Нет ничего лучше историй торговца ан Домда.
– Секрет, Арри, – снова улыбнулся Боб. – Если узнаешь, так и приезжать перестанешь. – Это тоже было частью ритуала. – Рассказывай, чего нового? Что творится в большом мире? И кто это с тобой приехал?
Вместе с купцом и его семьей в нашей деревне появился тогда молодой человек в хорошо пошитой шубе. Он весь день ходил по деревне и окрестностям, рассматривал наши ледоходы. Дольше всего парень крутился около двух совсем древних тяговых машин, предназначенных, чтобы таскать дома, но безнадежно сломанных. Их давно разобрали на запчасти и даже гусеницы сняли. Мёртвые остовы стояли недалеко от жилища Одноглазого. Странно, что гостя ничуть не заинтересовал могучий ледоход Пухлого Боба, способный легко сдвинуть с места платформу с огромной теплицей, домом старосты и таверной.
Когда солнце зашло, парень вернулся на корабль купца, а сам Арри пришёл в таверну. Я сидел среди тех, кто урвал себе местечко совсем рядом со столом насытившегося ан Домда.
– Не знаю, Боб. Какой-то ученик из блуждающих городов, а может, и из Провалов. Богатый дурачок. Платит мне за постой чистейшим взрывным порошком. Много еды не просит, тихий, спокойный. Вежливый очень. Жена моя в нём души не чает, а ты знаешь, какая она привереда. Да, – оживился Арри, – есть у него прибор какой-то. Думаю, что из самой Ледяной Цитадели! Вот с ним он постоянно возится как с ребёнком малым.
При упоминании о Ледяной Цитадели у меня даже дух захватило. Если город Снежная Шапка казался мне очень далёким краем, то что сказать о затерянной во льдах твердыне безумного братства? Я знал только то, что скалистый остров, покрытый священным лесом, находится дальше, чем блуждающие города, дальше, чем вечно воюющий Берег (который и сам мог быть выдумкой Арри), дальше, чем Чёрные Провалы и Мёртвые Поля. А в недрах этих скал, изъеденных ходами, и обитают таинственные исследователи прошлого.
Но я никогда не сомневался, что загадочная Ледяная Цитадель существует на самом деле. Даже в таверне Пухлого Боба был волшебный механизм, предсказывающий бури. Никто и не думал спорить, что горящий в ночной мгле прибор когда-то давно находился в руках легендарного братства.
Я видел артефакт незнакомца. Небольшой, с тремя антеннками. Именно с ним паренёк и крутился возле старых ледоходов. Что же он искал?
– Тёмный Бог появлялся у Чёрных Провалов, – вдруг сказал Арри, и мы замерли, все как один затаили дыхание, услышав зловещую новость. – Так что там теперь жарко. Городок Вьюжный переехал на несколько лиг в сторону, но сами понимаете. Там будет небезопасно.
– Хорошо. Есть несколько спокойных лет, – прокаркал старый Уэнс, наш столяр-инструментарий.
Дерево в наших краях появлялось редко, а в эту ходку Арри вообще его не привёз. Впрочем, сухопарый, похожий на топор Уэнс не расстраивался. Его умения были в деревне на хорошем счету. Если нужно что-то отремонтировать, пусть из дерева, пусть из железа – позовите старика Уэнса. Он побрюзжит, он пожует ваши нервы, но поможет. Его ученик, мастер Кунц, вместе с моим братом ухаживал за ледоходами. Но просить ядовитого Кунца посмотреть что-то, не связанное с владетелями снежных просторов, – напрасное дело.
Мы, дети Кассин-Онга, не любили худого Кунца и обожали его учителя.
– Плохие слова говоришь, старик, – всплеснула руками Санса, жена Пухлого Боба.
Она стояла у выхода на кухню и вытирала полотенцем руки. Я с восторгом посмотрел на неё, на пару мгновений забыв о торговце. Мне так нравилось наблюдать за ней, слушать её, но держаться на расстоянии.
– Страшные, – добавила она.
– Тише, женщина, – сморщился Уэнс. – Ничего такого я и не сказал. Уж лучше пусть Тёмный Бог появится у Провалов, чем рядом с нами.
Народ, собравшийся в таверне, закивал. Проломы, остающиеся после нападений огромного и могучего подлёдного бога, не затягивались месяцами и кишели рыбой да морским зверьём. Они становились местом паломничества вольных рыбаков и охотников. За ними следовали ледоходы инструментариев, поваров, торговцев, кожевников. Подтягивались минитеплицы и могучие гостиничные тягачи. Бордели, лихие люди, чёрные шаманы. На огонёк забредали свободные дружины, поблизости начинали кружить пираты, работорговцы, каперы, охотники за головами.
За несколько дней тихое место превращалось в бурлящий котел, где лилась кровь и творились самые тёмные дела. Хорошо, когда Пролом происходил дальше к югу, в краях, где властвовал какой-никакой, а закон. На севере всегда царили другие порядки.
– Теперь несколько лет мы можем жить спокойно, женщина, – подытожил Уэнс. Дрожащими руками притянул ко рту кружку и сделал шумный глоток. – Может быть, на моём веку я больше и не услышу о Тёмном Боге. – Он улыбнулся беззубым ртом.
Прошло три дня, прежде чем Арри ан Домд уехал, а Одноглазый снова пришёл вечером в таверну Пухлого Боба, заказал настойку и угнездился в излюбленном уголке. Выглядел старик особенно усталым. Словно что-то давило ему на плечи, а бывалое морское сердце сжимали холодные пальцы тревоги.
Это не пустые слова. Я – эмпат. Так сказал шаман Сканди. Я воспринимаю настроение другого человека, его чувства. Обычно, конечно, удается не обращать внимания на беспокойный фон, царящий вокруг, но иногда потоки чужих эмоций просто разрывают мой мир в клочья. Острые щупальца боли, игольчатые лапы тревоги, шелковистый алый мех любви… Эти ассоциации – первое, что приходит в голову. И я не знаю, как описать иначе.
В тот день от Одноглазого веяло металлическим запахом массивных кандалов усталости, а на краю сознания метался маленький, ярко-зелёный страх. Почти неуловимый. Когда я почувствовал его – даже не поверил. Разве это возможно, чтобы старый моряк хоть чего-нибудь боялся?!
Сам я задержался, помогая Пухлому Бобу с уборкой большого зала. В таверне оставались только старик Уэнс и Одноглазый. Каждый сидел в своём углу, и оба потягивали горячую настойку. Я же натирал пол, смахивая с лица пот, и совсем не думал о жутком холоде, царящем снаружи. За окном стемнело, а вдобавок ещё и поднялась метель, раскачивая шаманские фонари, освещающие тропки-мостики. Свист и вой вьюги пробивались даже сюда.
Пока я наводил чистоту никто из стариков так ни слова и не проронил. Одноглазый застывшим взглядом смотрел в окно, на мечущиеся фонари. Уэнс покашливал, елозил на лавке и шумно вздыхал. Я чувствовал себя очень неуютно. Хотелось самому спросить всё равно что, лишь бы прервать эту угрожающую тишину.
Обычно разговорчивый, Уэнс пугал меня своим угрюмым видом. Кроме того иногда он с непонятной тревогой посматривал на Одноглазого. Старика-инструментария разрывало на части от желания что-то спросить у моряка, о чём-то пообщаться, но он медлил, выжидал.
После уборки мне предстояло заглянуть ещё и в теплицу, так что я с огромным облегчением затащил ведро и швабру в чулан, вытер насухо лицо и руки, переоделся, натянул унты со стальными зубьями на подошве, влез в любимый тёплый тулуп и нахлобучил шапку. Последним делом натянул рукавицы.
Шарф и очки я брать не стал. До теплицы недалеко и уже темно.
– До свидания! – торопливо бросил я старикам и выскочил в тамбур. Здесь уже было значительно холоднее, но всего лишь чуть меньше нуля – хватало тепла от печи таверны. Прищурившись, я вышел в метель.
По лицу сразу хлестанула обжигающая позёмка, и на миг мне даже стало жарко от пронзительного холода. Безмолвно выругавшись, стараясь не размыкать губ, чтобы не лопнули зубы (а я видел, как такое бывает), я захлопнул за собою дверь и поспешил к теплице, прикрыв одной рукой рот, а второй придерживаясь за перила, натянутые вдоль дорожки.
Под ногами гудели и стонали нависающие надо льдом железные листы. Откуда-то сверху противно скрипел фонарь, и пятно света плясало в ночи, рисуя на снегу причудливые тени.
Добежав до сияющей шаманскими огнями теплицы, я быстро заскочил внутрь, в тамбур, и через несколько мгновений оказался в душном мире фермы Боба.
Повесив тулуп у двери, я устало выдохнул, озираясь. Работать совершенно не хотелось. Мышцы уже ныли от усталости, а из-за тепла и влажности глаза сами собой начали слипаться. Сейчас бы забраться куда-нибудь в сухой уголок, накрыться с головой, вытянуть измученные руки и ноги.
Но я отогнал в сторону предательские мысли. Отлынивать просто нечестно. Это то же самое, что сесть на шею двоюродного брата и его жены и бездельничать. Вряд ли можно придумать что-то постыднее. А за хорошую работу Боб платит достойно. Отчего очень часто на нашем столе оказывались свежие овощи его фермы.
Честно говоря, я не любил теплицу. Как и не верил ничему, что могло растопить снег. Мне было очень душно среди покрытых зеленью грядок, протянувшихся на сотни шагов и опутанных паутиной парящих труб. Я ненавидел тарахтение котла, согревающего помещение, и меня угнетал тянущийся от него запах энгу, огромные баки с которой стояли по ту сторону от высоких стеклянных стен. Но больше всего мне была в тягость долгая и кропотливая работа, когда приходилось расчищать купол теплицы снаружи.
При этом я понимал, как же мне повезло с добросердечностью Пухлого Боба. Хозяин нашей таверны был хорошим человеком. Ведь он мог бы прогнать меня из трактира и теплицы – и взять на моё место кого-нибудь из девчонок. Любая из которых уж точно была намного старательнее и аккуратнее. Любая с радостью бы полола, прореживала, окапывала, ровняла, обрезала и поливала все это пахучее буйство природы, отделённое от вечного льда лишь несколькими слоями толстого заговорённого стекла.
Но ни одна из них не была сиротой. И ни одна бы не полезла на промёрзший купол, чтобы сколоть лёд и очистить стёкла от снега.
Однако мне мечталось о другой стезе. На которой не нужно будет гнуть спину и большую часть дня проводить на четвереньках, осторожно стряхивая с себя драгоценную землю, следя за тем, чтобы ни одна её крупица не пропала. Но это были неопределенные мечты. Я не хотел быть рыбаком. И тёмные недра недвижимых тягачей тяготили меня, когда я за компанию с кузеном блуждал по холодным палубам в обществе мастера Кунца. Путь охотника или инструментария мне тоже не нравился. Я не хотел провести свою жизнь у плиты, не хотел обрабатывать металл, не хотел ничего из того, чем занимались взрослые жители Кассин-Онга. Я хотел чего-то другого… Чего-то необычного. Меня тревожили сказания о Добрых. Только о других местах я, как и говорил, не помышлял и не подозревал, что мне суждено покинуть родной дом, чтобы лично познакомиться с этим легендарным великим братством.
Работа на ферме была вынужденной мерой, а не призванием. Вы же не можете представить, что от начала до конца своих дней копошитесь среди грядок и ничего другого не увидите? И я не мог.
И потому, ковыряясь в земле, всегда думал о чём-то ином.
Со стороны входа раздался стук, когда я возился с грядками редиса, уже представляя, как доберусь до дома, тихонько прошмыгну в свою комнату и зароюсь в тёплые мягкие шкуры. В первый момент я подумал, что это Бобу понадобилось нарвать зелени к столу, ну или зайти ещё по каким делам. Однако, увидев Одноглазого, я обомлел.
Старик осторожно прикрыл за собой дверь, выпустив в тамбур облако пара, и прислонился к ней спиной.
– Доброго дня… – сказал я ему, не зная, как назвать его и сетуя на свою растерянность. Своего имени он никому не говорил, а меж собой мы его иначе как по прозвищу и не вспоминали. – Боб не любит…
– Здравствуй, мальчик, – улыбнулся чужак и принюхался. Глаз его заблестел. Несколько мгновений он просто глубоко дышал, наслаждаясь ненавистными мне запахами.
– Простите… Но Боб…
– Подожди, мальчик, – поморщился он. – Подожди… Я вижу, ты нормальный парень. Работящий, толковый.
Он боялся. Сейчас его страх ощущался гораздо сильнее, чем чуть раньше в таверне. Мне даже показалось, что я вижу, как он дрожит.
– Ты же не старая, пьяная и болтливая развалина, да… – пробубнил Одноглазый и отлепился от двери. Сделал пару шагов ко мне, и я неожиданно попятился. – Не бойся, парень. Не бойся. Тебе не надо бояться. – Он глубоко и прерывисто вздохнул, а затем повторил: – Тебе не надо бояться…
Я смотрел исподлобья, пытаясь разобраться в буре его чувств. Там были и страх, и гнев, и усталость, и отчаянье, и непонятная злость.
А подо всем этим – небольшой огонёк восторга. Несмотря на все чёрные эмоции, обуревающие Одноглазого, он чему-то радовался.
– Ты умеешь хранить секреты, парень? – Старик засунул руку под ворох шкур на себе, нащупал что-то, и коротко улыбнулся. – Настоящие секреты, вникаешь?
Я замотал головой, отказываясь. Мне не хотелось знать никаких секретов, связанных с Одноглазым.
– Такой хороший парень, и не умеешь? – он облизнулся. Его язык был серым, словно сделанным из камня.
Я вновь мотнул головой и сделал ещё один шаг назад.
– Тот пьяный старикан в кабаке сказал мне… Что здесь был человечек с юга. И что он крутился у того дома, где я живу. Это так, парень? Или он пропил последний разум?