Перевоспитание мажора

Так хочется сказать хоть что-то! Заорать, вывернуть душу наизнанку, пообещать, что я их из-под земли достану, что закопаю любого, кто к ней хотя бы на шаг приблизится, что больше никогда... Ни-ког-да в жизни я не позволю никому причинить ей боль. Но в горле встаёт сухой, колючий ком.

Хочется прижать её к себе, закрыть собой от всего этого грёбаного мира, чтобы она просто снова улыбнулась. Чтобы посмотрела на меня как всего пару часов назад!

Но я молчу.

Я не знаю, какие слова тут нужны. Со мной никогда такого не было. Ни с одной девчонкой. Я никогда не просил прощения по-настоящему, никогда не чувствовал, что от чьей-то боли у меня у самого разрывается сердце.

Я просто не умею этого делать…

Любые фразы, которые крутятся в голове — «извини», «всё позади», «я не хотел» — кажутся какими-то фальшивыми, дешёвыми, как тупые отмазки. Они не сотрут тот страх, который она пережила из-за моей самонадеянности.

Всю дорогу я задыхаюсь от собственной беспомощности.

Вот и деревня. Знакомые тёмные силуэты домов, редкие тусклые фонари. Я торможу у её дома. Глушу двигатель. Свет фар гаснет, погружая салон в полумрак.

Алиса тут же тянется к ручке двери, но пальцы её дрожат и никак не могут нажать на защёлку.

— Погоди, — тихо говорю я.

Выскакиваю из тачки, оббегаю капот и открываю перед ней дверь. Помогаю выйти, осторожно придерживая за локоть. Она опирается на мою руку, но как-то механически, бездушно, будто меня здесь и нет.

Она делает шаг к калитке и тут меня окончательно накрывает.

— Алис... — вырывается у меня прежде, чем я успеваю сообразить. — Хочешь... чтобы я с тобой остался?

Слова вылетают и тут же зависают в ночном воздухе.

Твою мать! Какого хера?! Что я несу?!

Я готов провалиться сквозь землю. Ругаю себя последними словами, мысленно бью себя по роже за этот дурацкий, конченый вопрос. Зачем ей сейчас я? Тот, кто превратил её вечер в ад?! Я ведь сам для неё сейчас ассоциируюсь только с этим страхом! Придурок! Какой же я придурок!

Алиса замирает у калитки. Не поднимает на меня взгляда. Просто стоит, уставившись куда-то в землю, обняв себя руками за плечи.

И молча, медленно качает головой.

Один короткий жест, а меня будто под дых бьют тяжёлым молотом.

Она протягивает руку и тихо, аккуратно снимает с плеч мою куртку. Протягивает её мне. Наше касание длится долю секунды. Её тонкие, холодные пальцы мимоходом задевают мою ладонь.

Я не хочу отпускать её руку. Вцепляюсь пальцами в её пальцы, удерживая.

Но Алиса мягко, но очень настойчиво тянет руку на себя.

И я... со скрипом, выламывая собственную гордость и силу воли, разжимаю пальцы. Отпускаю.

Глава 17. Утро

Не помню, как дохожу до своей комнаты. Не помню, как снимаю кроссовки и швыряю их в угол. Падаю на кровать прямо в одежде, закрываю глаза, но перед глазами мгновенно вспыхивает её лицо.

Зелёные глаза. Сжатые губы. Обида, от которой в груди до сих пор всё горит.

Я ворочаюсь на кровати, сминаю подушку, потом резко сажусь, обхватив голову руками. В комнате темно, только лунный свет пробивается сквозь шторы, чертя на полу бледную полосу. Долбанная тишина наваливается на уши, звенит в висках.

Что со мной происходит?!

Я же Артём Силаев. Мне всегда было пофиг.

Поругался с девчонкой — нашёл другую, забыл через полчаса, пошёл дальше. Почему же сейчас меня штормит так, будто из-под ног выбили землю? Почему внутри всё скручивается в узел, а в горле стоит колючий ком?

Я не понимаю себя. Не узнаю. Мои собственные мысли кажутся мне чужими, бредовыми, дикими. Какого чёрта я бегаю за ней? Зачем лезу? Зачем мне сдалась эта правильная, недоступная Рыжая с её дерзким взглядом?!

«Она тебе не пара, Артём», — звучит в голове отголосок здравого смысла.

Но следом вспыхивает воспоминание о том, как её пальцы леденели в моей руке. Как она прижималась ко мне на танцполе. Как пахли её волосы.

Я поднимаюсь, подхожу к окну, опираюсь лбом о холодное стекло. Сжимаю кулаки так, что костяшки белеют. Жар под кожей не спадает. Меня буквально лихорадит. Я хочу поехать к ней прямо сейчас. Выбить дверь, сгрести её в охапку, уткнуться носом в шею и повторять, пока она не поверит, что всё в порядке, что я больше никому не позволю её тронуть.

Но я знаю: так делать нельзя. Не с ней.

Сна нет. Ни в одном глазу.

Едва за окном начинает сереть небо, а первые лучи солнца едва касаются крыш, я больше не могу выдерживать этот ад.

Резко срываюсь с места. Быстро натягиваю свежую футболку, обуваюсь и выбегаю в коридор, даже не взглянув в зеркало.

На кухне гремит чайником дед. Я налетаю на него прямо в дверях.

Дед замирает с кружкой в руке, недоуменно смерив меня взглядом.

— Ты чего это, Тёма? — удивляется он, глядя на меня, растрёпанного, с тёмными кругами под глазами. — Куда ты мылишься спозаранку? Поесть хоть сядь.

— Не хочу я есть, дед, — отмахиваюсь я, на ходу подхватывая ключи от машины со стола. — Мне надо. По делу.

— По какому ещё делу в такую рань?.. — кричит он мне вслед, но я уже выскакиваю на улицу.

Прохладный утренний воздух обжигает лицо, но не остужает внутренний пожар. Я прыгаю в тачку, завожу мотор и, срывая колёса в пробуксовку на грунтовке, лечу к её дому.

Через пять минут торможу у знакомого деревянного забора. Выскакиваю из машины, на ходу перемахиваю через калитку и взлетаю на крыльцо.

Барабаню кулаком в деревянную дверь.

— Алис! Алиса, открой! Это я!

Тишина. За дверью ни звука.

— Алис! Пожалуйста, выходи! Нам надо поговорить!

Снова тишина.

Её нет? Куда она могла деться?!

— Тёма? Ты чего тут?

Я резко разворачиваюсь и встречаюсь взглядом с дедом.

— Дед? Ты чего? — спрашиваю я.

— Да к кузнецу надо. А ты чего?

— Дед! — хмурюсь я. — Дед, ты Алису не видел?! Её дома нет! Дверь закрыта! На звонки не отвечает! Может, случилось чего?!

Выгляжу, наверное, как идиот. Но мне плевать!

Дед хитро щурится:

— Ишь как закрутило-то тебя. Да не ори ты на всю деревню-то. В церкви Алиса.

— В... где?! В церкви?!

Глава 18. Плавать умеешь?

— В церкви? — тупо повторяю я, потому что мозг отказывается принимать эту информацию. — Зачем ей в церковь с утра?

Дед смотрит на меня так, будто я совсем уже потерянный для общества человек.

— Работает она там, Тёма. С ребятами. Церковь старую восстанавливают. Иди прямо по дороге, потом за кузницей налево. Купол увидишь.

Я уже не слушаю. Срываюсь с крыльца, едва не спотыкаюсь о ступеньку, и бегу по улице.

Церковь появляется за поворотом. Небольшая, старая, белокаменная, с облупившимися стенами и серым деревянным крыльцом. Купол ещё без позолоты, мутный, местами потемневший, но в утреннем солнце всё равно почему-то красивый. Вокруг стоят леса, валяются доски, вёдра, банки с краской, кисти, мешки с известью.

И там люди. Несколько ребят в рабочих штанах и старых футболках скребут стены, таскают доски, кто-то красит оконные рамы. Всё шумит, стучит, скрипит.

Я притормаживаю, тяжело дыша. Взглядом ищу Алису.

В башке всё равно беспокойные мысли о том, как она? Вдруг ей так фигово и она работой решила прикрыться?

— Осторожно внизу! — раздаётся сверху знакомый голос.

Я поднимаю голову.

Алиса стоит на деревянных лесах у стены, в майке, джинсовых шортах и с платком, небрежно завязанным на волосах. В одной руке у неё кисть, в другой — маленькое ведёрко с краской. На щеке белая полоска.

— Артём? Ты чего тут? — спрашивает она.

Я открываю рот, чтобы ответить. Но в этот момент сверху на мою футболку падает густая белая капля.

Потом ещё одна. Прямо на плечо.

Я медленно опускаю взгляд.

Белая краска расползается по моей чистой тёмной футболке уродливым пятном.

Сверху раздаётся её тихий смешок.

— Ой, — совершенно неубедительно говорит Алиса. — Рука дрогнула. Бывает.

— Ты серьёзно? — поднимаю на неё взгляд.

— Абсолютно. Очень нервная работа, реставрация. Особенно когда под ногами мажоры бегают.

— Я не бегаю, — бурчу я.

Хмурюсь.

— Алис, — зову я уже тише.

Смотрит внимательно.

— Ты… нормально? После вчерашнего?

Слова выходят корявыми. Не такими, как надо. В голове было иначе. Серьёзнее. Но язык, как обычно, предатель.

Алиса опускает кисть в ведёрко, проводит ею по краю, снимая лишнюю краску. Несколько секунд молчит.

— Нормально, — наконец, говорит она. — Всё окей. Я нормально.

— Точно?

— Силаев, ты что услышать хочешь? «Нет»?

Я хмурюсь.

— Я серьёзно.

— Я тоже, — отвечает она спокойнее. — Нормально, Артём. Правда. Не буду говорить, что мне вчера понравилось. Но я живая, целая и уже посчитала, что ты должен мне минимум три апельсиновых сока за моральный ущерб.

Хмыкаю, чувствуя, как меня отпускает. Не совсем, конечно, но уже легче.

Алиса будто замечает это. Смотрит на меня внимательнее, потом вздыхает и кивает на лестницу сбоку.

— Чего внизу стоишь? Если пришёл, поднимайся. Только под ноги смотри. Леса старые, доски местами гуляют.

Я поднимаюсь. Доски и правда скрипят под ногами. Неприятно, но терпимо. Встаю рядом с ней, держась за стойку, и впервые вижу церковь с такой высоты. И это, блин, офигенно! Офигенное зрелище!

Из-под старой серой краски местами проступает белый камень. Окна высокие, арочные, с мутными стёклами. Внутри пахнет пылью, деревом, известью и чем-то старым, тёплым.

— Вы правда её восстанавливаете? — спрашиваю я.

— Ага, — Алиса проводит кистью по раме, ровно, аккуратно. — Она почти сто лет тут стоит. Её закрывали, склад из неё делали, потом вообще забросили. Крыша текла, пол проваливался. Мы с батюшкой и ребятами третий месяц возимся. Где-то сами, где-то мастеров зовём. Деньги собираем всем селом.

— Ты тоже собираешь?

— Я всё делаю понемногу. Крашу, чищу, мою, с документами помогаю.

Я смотрю на неё. Она говорит о церкви просто, без пафоса, но в голосе появляется такая мягкость, что я невольно залипаю. На то, как её пальцы держат кисть. Как она чуть прикусывает губу, когда выводит ровную линию. Как прядь выбивается из-под платка и падает на щёку, а она, испачканная краской, тыльной стороной ладони заправляет её обратно.

И я вдруг понимаю, что мне нравится смотреть на неё.

Не просто нравится, как на красивую девчонку. Хотя, блин, красивая она, фиг ли отпираться. Она не кокетничает, не строит глазки, не пытается понравиться. Просто делает что-то. Красит эту старую раму. А меня так это заводит. Круче любых поцелуев.

— Чего уставился? — не оборачиваясь, спрашивает она.

— Не уставился.

— Конечно. Просто повернуться боишься?

— Типа того, — бурчу я и отворачиваюсь, потому что она опять попала.

Внизу кто-то громко роняет доску. Алиса даже не вздрагивает, только кричит:

— Миш, ты живой?

— Живой! — отзывается парень снизу. — Доска нет!

Алиса смеётся и снова берётся за раму. Я смотрю вниз. Ребят и правда несколько: Мишка, невысокий коренастый парень; две девчонки у входа отмывают плитку; худой пацан в кепке таскает ведра.

И ещё один.

Долговязый. Цветастой рубашки сегодня нет, зато есть старая серая майка, заляпанная известью, и та же наглая рожа. Лёха, блин. И он здесь!

Стоит у стены и на меня таращится.

Ну, привет, Жердяй.

Радости от встречи я не испытываю. Судя по его лицу, он тоже.

— А это что тут забыло? — громко спрашивает Лёха, не отрывая от меня взгляда.

Алиса даже не поворачивается.

— Это Артём. Ты разве не помнишь его? Он пока просто стоит и притворяется полезным. Не мешай ему, Лёш, у человека сложный этап развития.

Кто-то из ребят хмыкает. Я сжимаю челюсть. Лёха кривится.

— Тут вообще-то работают, — бурчит он. — А не перед девчонками рисуются.

Я уже открываю рот. Очень хочется послать его далеко и чтобы не заблудился. Но Алиса резко кидает на меня взгляд.

И я молчу.

Сам офигеваю от этого. Молчу. Не потому что нечего сказать. А потому что она попросила взглядом. Твою мать, Силаев, ты совсем поплыл.

— Есть ещё кисть? — говорю вместо этого Алисе. — Помогу.

— А ты умеешь?

— Я заценил твоё чувство юмора, — хмыкаю я, глядя ей в глаза.

— После истории с комбикормом я ничему не удивлюсь, — невинно отвечает она, но кисть, всё-таки, протягивает.

Я беру её, нечаянно касаясь Алисы. Она не сразу отдёргивает руку. Просто смотрит на меня секунду дольше обычного, а потом отворачивается и показывает:

— Вот так. Не заливать, а тонко. Видишь? Старое дерево живое, его нельзя забивать краской. Нужно, чтобы дышало.

Я киваю, хотя половину слов пропускаю мимо ушей. Потому что она стоит очень близко. Пахнет краской, пылью, солнцем и всё равно собой. Рыжей. Невыносимой.

Время почему-то начинает идти иначе. Я крашу, криво, конечно, поначалу. Алиса поправляет мою руку, ворчит. Потом рассказывает, где раньше был алтарь, как нашли под слоем грязи старую плитку, как одна бабушка принесла пожелтевшую фотографию церкви до войны, и теперь они пытаются восстановить всё хотя бы похоже.

Я слушаю. Реально слушаю. И сам себе удивляюсь.

Лёха пару раз проходит мимо, демонстративно громко шоркая ботинками по доскам. Бросает в меня недовольные взгляды. Я делаю вид, что в упор его не вижу. да пошёл он.

Всё моё внимание на Рыжей. На том, как она щурится от солнца, как поправляет платок на волосах, как морщит нос, когда капля краски попадает ей на палец. На том, как она сдувает прядь с лица, но та упрямо возвращается обратно.

И мне хочется убрать эту прядь самому.

Но я не трогаю. Просто стою рядом и делаю вид, что очень занят рамой.

Так проходит утро. Солнце поднимается выше, доски нагреваются, краска подсыхает пятнами на пальцах. Я успеваю испачкать футболку окончательно, ладони, локоть и, кажется, даже ухо.

— Обед! — кричит снизу одна из девчонок. — Всё, кисти бросаем! На речку идём, пока жара не добила!

Снизу сразу начинается оживление.

Я уже собираюсь спуститься и свалить, потому что вроде как не из их компании. Да и дед наверняка ждёт. И вообще… что я здесь забыл?

— Артём, — зовёт Алиса.

Я оборачиваюсь.

— Пойдёшь с нами? — спрашивает она. — На речку. У нас там небольшой пикник. Типа обеда. Без изысков, конечно, — улыбается. — А потом купаться будем. Плавать-то умеешь? — и хитро смотрит на меня.

Приглашаю вас в свои группы, где вы найдёте информацию о моих новинках и скидках, а также много красивых артов и визуалов к моим книгам!

Моя группа в ВК - https://vk.com/lanapiratova

Мой канал в ВК - https://vk.com/im/channels/-236367765

Мой ТГ канал - https://t.me/lanapiratova