Голос по смене

— Он не рассказал полиции, — говорит она.

— Не рассказал.

— Почему?

Костя смотрит на неё. Впервые за всё время — прямо, в глаза. Она видит его лицо — усталое, с тёмными кругами под глазами. Он не спал. Он давно не спал.

— Потому что он сказал, что ты — не виновата. Он сказал, что ты — тоже жертва. Он сказал, что кто-то использовал тебя. Что ты не помнишь. Что ты не знала.

Ира молчит. Она слышит эти слова. «Не виновата». «Жертва». Она не чувствует себя жертвой. Она чувствует себя пустой. Будто кто-то вынул из неё что-то важное — и не вернул.

— Он так сказал? — говорит она.

— Да.

— И ты поверил?

Костя молчит. Потом говорит:

— Я не знаю. Я хочу верить. Но я не знаю.

Ира смотрит на стаканчик. Кефир. Тёплый. Она помнит этот запах. И голос отца — низкий, с хрипотцой. «Я сам». Он сказал «я сам» — и она не передала вызов. Она слушала, как он говорит «я сам», и она не передала вызов.

— Я хочу понять, — говорит она. — Я хочу понять, что я сделала. И почему.

— Я тоже, — говорит Костя. — Поэтому я здесь.

Он заводит двигатель. «Газель» вздрагивает, потом начинает гудеть ровно и глухо. Ира смотрит на стаканчик. Кефир. Тёплый. Она протягивает руку. Берёт стаканчик. Подносит к губам. Она не пьёт. Просто держит. Чувствует тепло сквозь картон.

— Куда мы едем? — говорит она.

Костя смотрит на неё. Потом — на стаканчик в её руках. Потом — в ветровое стекло.

— Я говорил «пап, ты не на работе». — Он смотрит в ветровое стекло. — Он говорил: «Я всегда на связи. Если что — набери меня. Я приеду». Я звонил ему. Через неделю после похорон. Я набрал его номер. Просто так. Я хотел услышать голос. — Он замолкает. — Там было сообщение. Автоответчик. Он записал его за месяц до смерти. Я не знал. Я слушал его голос — и он говорил «на связи». И я смеялся. Я сидел в машине и смеялся, потому что он был всегда на связи. Даже после того, как его списали. Даже после того, как он умер.

Ира сжимает стаканчик. Картон проминается под пальцами. Кефир тёплый. Она не пьёт. Просто держит.

— Я тоже звонила брату, — говорит она. — После той ночи. Я набирала его номер. Я хотела услышать его голос. Там было сообщение. Он записал его за неделю до аварии. Он говорил: «Я не могу подойти к телефону. Оставьте сообщение после гудка». Я слушала это сообщение сотни раз. Я сидела в машине и слушала его голос. И я не могла вспомнить, что было в ту ночь. Я не могла вспомнить, что я сделала.

Костя молчит. Потом говорит:

— Мы оба слушаем голоса. Мы оба не можем вспомнить.

Ира смотрит на стаканчик. Кефир. Тёплый. Она помнит этот запах. Из детства. Бабушка давала ей стакан кефира перед сном. Она пила его медленно, маленькими глотками. Бабушка сидела рядом и молчала. Она не говорила ничего. Просто сидела. Просто была рядом.

— Твой отец, — говорит Ира. — Он был таким? Сидел рядом и молчал?

Костя смотрит на неё. Потом говорит:

— Да. Он был таким. Он не говорил много. Он просто был рядом. Он приносил кефир. Он говорил «на связи». Он всегда был на связи.

Ира смотрит на стаканчик. Кефир. Тёплый. Она подносит его к губам. Делает глоток. Кислый, молочный, тёплый. Она помнит этот вкус. Из детства. Бабушка. Кефир. Тишина.

— Он был хорошим человеком, — говорит она.

— Да, — говорит Костя. — Он был хорошим человеком.

Он смотрит на неё. Ира смотрит на стаканчик. Потом на свои руки. Потом на Костю.

— Куда мы едем? — говорит она.

Костя смотрит в ветровое стекло. Потом говорит:

— К человеку, который знает, что случилось.

— Кто это?

— Ты узнаешь.

Он включает передачу. «Газель» трогается с места. Ира сжимает стаканчик. Кефир тёплый. Она не пьёт больше. Просто держит. Она смотрит на фонарь, который мигает каждые тридцать секунд. Потом — в темноту, в которую они въезжают.

Костя молчит. Ира молчит. Она держит стаканчик. Кефир остывает. Она чувствует это — тепло уходит, картон становится прохладнее. Она сжимает его сильнее. Будто это может что-то удержать. Она смотрит на номер на брезенте. 04А. Она видела этот номер в ту ночь. Она видела его на «Газели». Она видела его на своей магнитоле. Она видела его в файле, который она стёрла. 04А.

— Твой отец ездил на этой машине? — говорит она.

Костя молчит. Потом говорит:

— Да. Это его машина.

Ира смотрит на стаканчик. Кефир. Остывший. Она держит его в руках. Она не пьёт. Просто держит. Будто это святыня. Будто это единственное, что у неё осталось.

— Что мы будем делать, когда найдём этого человека? — говорит она.

Костя смотрит в ветровое стекло. Потом говорит:

— Мы будем задавать вопросы. И мы будем получать ответы.

— А если он не будет отвечать?

Костя молчит. Потом говорит:

— Он будет отвечать.

Ира смотрит на стаканчик. Кефир. Остывший. Она ставит его в подстаканник. Рядом с собой. Она смотрит на него. Потом на Костю. Потом в ветровое стекло. Дорога тёмная, пустая. Фонари мигают. Она считает их. Один. Два. Три. Четыре. Пятый — не мигает. Он горит ровно, как маяк.

— Ты знаешь, что я сделала, — говорит она. — Ты знаешь, что я не передала вызов. Ты знаешь, что твой отец умер из-за меня. И ты всё равно сидишь здесь. Со мной. Зачем?

Костя молчит. Потом говорит:

— Потому что ты — единственная, кто может помочь. И потому что я хочу понять.

— Понять что?

— Почему ты не передала вызов. Почему ты стёрла запись. Почему ты не помнишь.

Ира смотрит на свои руки. Пальцы сжаты в кулак. Она разжимает их. На ладони — следы ногтей. Четыре полумесяца. Пятый — смазанный.

— Я тоже хочу понять, — говорит она. — Я хочу понять, что я сделала. И почему.

Костя смотрит на неё. Потом — в ветровое стекло. Потом — на стаканчик в подстаканнике. Кефир. Остывший.

— Мы поймём, — говорит он. — Мы поймём вместе.

Ира смотрит на стаканчик. Кефир. Остывший. Она помнит этот запах. Из детства. Бабушка. Кефир. Тишина. Она помнит голос отца — низкий, с хрипотцой. «Я сам». Она помнит, как держала трубку и слушала. Она помнит, какне передала вызов. Она помнит, как стёрла запись. Она помнит, как сидела в машине и слушала голос брата. «Оставьте сообщение после гудка». Она слушала это сотни раз. Пока не выучила наизусть. Пока голос не стал тише. Пока не начал стираться. Она не хотела, чтобы он стирался. Она пыталась удержать его. Но он уходил. Как тепло из стаканчика. Как эта ночь. Как всё.

«Газель» выезжает со стоянки. Фонари мигают за окном — один, два, три, четыре, пятый — ровный, как маяк. Ира смотрит на него, пока он не исчезает из виду. Потом смотрит на Костю. Он сидит прямо, обе руки на руле. Пальцы сжаты — она видит, как побелели костяшки. Он держит руль так, будто боится, что тот уйдёт из-под рук.

Дорога тёмная. Редкие фонари. Потом — темнота, и только свет фар выхватывает мокрый асфальт, обочину, кусты. Ира считает столбы. Один. Два. Она сбивается на третьем — в голову лезет число. 00:41. Время, когда она стёрла запись. Она не помнит, как это делала. Но тело помнит — пальцы на клавиатуре, холодок в спине, запах озона от старого монитора. Она зажмуривается. Открывает глаза. Смотрит в боковое окно — там темнота, и в ней ничего нет.

— Сколько ехать? — спрашивает она.

— Двадцать минут. Может, меньше.

— И кто там?

— Увидишь.

Костя поворачивает руль. «Газель» ныряет в проулок — узкий, с облезлыми гаражами по обе стороны. Один фонарь горит, второй мигает, третий — разбит. Осколки на асфальте, они хрустят под колёсами. Ира слышит, как они перемалываются, — сухой, дробный звук, как кости.

— Где мы? — говорит она.

— Это его территория.

— Чья?

— Того, кто знает.

Костя тормозит. «Газель» останавливается перед железными воротами — высокими, ржавыми, с выцветшей табличкой «Склад № 4. Вход воспрещён». Фары выхватывают надпись. Ира читает её дважды. Склад № 4. Она видела этот адрес раньше. В документах, которые она копировала на флешку. В «ноябрь_резерв» — там был список адресов. Склад № 4 стоял четвёртым.

— Почему мы здесь? — говорит она.

— Здесь работает человек, который подделывал документы.

— Откуда ты знаешь?

Костя глушит двигатель. Тишина — резкая, как пощёчина. Слышно только, как шумит ветер в голых ветках тополей. Пахнет сыростью, ржавчиной, чем-то сладковатым — то ли гнилью, то ли химией.

— Я следил за ним, — говорит Костя. — Три месяца. Он выходит с территории в шесть утра, когда смена заканчивается. Он всегда один. Он не разговаривает ни с кем.

— И ты решил, что он виноват?

— Я решил, что он знает.

Костя открывает дверцу. Холодный воздух врывается в салон — вместе с ним звук: металлический лязг, где-то внутри склада, за воротами. Будто кто-то уронил инструмент. Или закрыл крышку ящика. Ира не двигается.

— Ты идёшь? — говорит Костя.

— А если я не пойду?

Он смотрит на неё. Долго. Потом говорит:

— Тогда я пойду один. И ты не узнаешь, что было в ту ночь. Никогда.

Ира смотрит на свои руки. Пальцы на флешке. Она сжимает её. Потом разжимает. Потом открывает дверцу.

Допрос в участке

Скрежет стула — и Ира вздрагивает, пальцы сами находят запястье, трут пустое место, где когда-то были часы.

Анна садится напротив. Серая папка с потёртыми углами ложится между ними. Она не открывает её сразу. Сначала смотрит на Иру. Долго. Спокойно. Как смотрят на чайник, который должен закипеть.

— Ирина Одинцова. Диспетчер скорой помощи, ночная смена. Верно?

— Да, но я уже всё сказала дежурному. Вчера. Восемь раз.

— Вопросов пока нет. Есть факты.

Анна кладёт ладонь на папку. Пальцы короткие, ухоженные, ногти без лака. Она гладит серый картон, будто успокаивает его. Потом поднимает глаза. Тёмные, без бликов. Глаза человека, который не спит уже сутки, но не показывает этого.

— Вы находились на территории архива в нерабочее время. Согласно журналу, доступ был оформлен на имя Станислава Воронцова, стажёра. Но камеры показывают, что в архив заходили вы.

Ира проводит пальцем по шву на куртке. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Считает про себя: раз, два, три. На «четыре» поднимает голову.

— Я забыла пропуск. Стас открыл.

— Стас утверждает, что ушёл домой в двадцать три сорок. Вы вышли из архива в ноль тридцать семь. Сорок семь минут между его уходом и вашим выходом. Что вы делали там одна?

— Искала.

— Что?

— Справку. Для брата.

Анна кивает. Медленно, словно соглашаясь. Потом открывает папку. Внутри — фотография. Края загнуты, снимок матовый, не глянцевый. Ира видит стоянку у больницы. Тёмную, заснеженную. И тёмную «Газель» с номером, который она теперь знает наизусть. Напротив — силуэт женщины в куртке. Она узнаёт себя по тому, как стоит, сутулясь, по тому, как прячет руки в карманы. Рядом с ней — Костя. Прожжённый брезент на плече.

— Узнаёте?

Ира смотрит на фотографию. Пальцы на пуговице — маленькой, шершавой, с острым уголком — крутят её, будто это может помочь.

— Нет.

— Это стоянка у запасного выхода архива. Тот же вечер, что вы были там. Вас подвозят.

— Меня подвозит коллега. По работе.

— Какой коллега?

— Водитель. Скорой.

Анна закрывает папку. Медленно, старательно выравнивая края. Потом поднимает глаза.

— Константин Логинов. Тридцать четыре года. Водитель ритуальной службы. Не скорой.

Ира молчит. Слова путаются, не собираются в предложения. Она знала. Конечно, знала. Но слышать это в кабинете, под лампой, с запахом чужого перегара — другое. Она переводит взгляд на стену. Там висит график дежурств, выцветший, с пятном от кофе. Она считает строчки. Сверху вниз. Снизу вверх.

— Он вас подвозит часто?

— Иногда.

— Иногда — это в ноль тридцать ночи?

— Мы общаемся. По работе.

Анна улыбается. Улыбка короткая, чисто формальная, не касается глаз. Она встаёт, идёт к шкафу у стены. Спиной к Ире, руками открывает дверцу. Шкаф скрипит, как несмазанная телега. Анна достаёт вторую папку. Толще первой. С белой наклейкой, на которой выцветшие буквы. Ира щурится, пытаясь прочитать. «Логинов К.И.».

— Отец Константина. — Анна кладёт папку на стол. Не открывает. Просто кладёт перед Ирой. — Константин Иванович. Водитель скорой, двадцать три года стажа. Списан два года назад. Формулировка: систематические нарушения.

Ира смотрит на папку. Канцелярский уголок шершавый, потёртый. Она проводит пальцем по краю. Раз. Другой. Потом убирает руку.

— Я не понимаю, при чём здесь я.

— Откройте.

Ира не двигается.

— Откройте, Ирина.

Пальцы не слушаются. Пуговица на куртке — маленькая, шершавая, с острым уголком. Ира крутит её, будто это может помочь. Потом медленно, как под водой, тянет руку к папке. Крышка приподнимается. Внутри — аккуратный, ровный почерк. Записи, даты, номера вызовов. И среди них — выделенная жёлтым маркером строка.

04А. Ночь. Время — совпадает с тем, которое Ира знает наизусть. Под ней — пометка, чернила светлее, словно дописано позже. «Ответ диспетчера: отклонено».

Ира сглатывает. Сухо. Во рту ни слюны, ни слов. Она закрывает папку. Слишком быстро. Крышка хлопает, звук гулкий, как удар по воде.

— Три года назад, — говорит Анна, садясь обратно. — Вызов с кодом 04А. Ваша смена. Запись показывает, что вызов поступил, но ответ был отклонён.

— Я не помню.

— Не помните? Забавно. Потому что Константин Иванович — помнит. Он помнит так хорошо, что написал жалобу. Через неделю после этой ночи. В жалобе указал вашу фамилию. Указал, что диспетчер не передала вызов. Что он выехал сам, по собственной инициативе, когда услышал. Выехал и опоздал на четыре минуты.

Ира смотрит в папку. Буквы расплываются. Она не читает — она уже знает. Она помнит, как сказал Костя. «Отец остановился. Я сказал „не надо“. Он сказал „я сам“». Она помнит, как слушала. Как не передала вызов. Как слышала «я сам» и молчала.

— Я не знала. Я не знала, что он написал жалобу.

— Теперь знаете.

Анна закрывает папку. Аккуратно, с тем же старательным выравниванием краёв. Потом поднимает глаза, смотрит на Иру поверх лампы. Свет бьёт в лицо, заставляет щуриться.

— Вы встречались с Константином. Он вас подвозил. Вы были у архива. Вы сказали мне, что искали справку для брата. А теперь я показываю вам дело его отца, и вы говорите, что не знали даже о жалобе.

Ира молчит. Внутри что-то холодное, липкое. Она смотрит на свои руки. На пальцы, сжатые в кулак. На белые костяшки. Она разжимает пальцы медленно, по одному. Считает. Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

— Я не знала о жалобе. Я знала о вызове. Но я не знала, что он написал жалобу. И я не знала, что его списали. Он не говорил.

— Не говорил о том, что его списали? Или не говорил о том, что написал жалобу?

— Ни то, ни другое. Он просто… работал. Я видела его на сменах. Мы общались. Иногда.

Анна откидывается на спинку стула. Стул скрипит — тот же звук, что в начале разговора, но теперь ниже, глуше. Она смотрит на Иру. Долго. Ира не выдерживает первая — опускает глаза. На столе лежит скрепка. Обычная, канцелярская, чуть ржавая у сгиба. Ира берёт её. Крутит между пальцами. Сгибает. Разгибает.

— Вы знали, что отец Константина похоронен на Тихвинском кладбище?

— Нет.

— Знали, что Константин после этого продал свою квартиру и переехал в гараж?

Ира поднимает голову. Скрепка соскальзывает, падает на пол. Она не нагибается.

— В гараж?

— В гаражный комплекс на Ленина. Живёт в боксе. По документам — не зарегистрирован, но соседи по гаражам подтверждают. Ночует там почти каждую ночь.

Ира вспоминает. Прожжённый брезент на плече. Стакан кефира. «Ну, понял». Поворот ключа на щелчок. Она не спрашивала, где он живёт. Не спрашивала, почему у него смена за сменой. Почему он не едет домой. Она думала — дом есть. Думала — жена, дети, обычная жизнь. Она не спрашивала. Он не говорил. Они вообще мало говорили. Просто сидели в машине. Просто слушали, как гудит мотор.

— Зачем вы мне это говорите?

Анна наклоняется вперёд. Лампа бьёт ей в лицо, но она не щурится. Она смотрит на Иру. Тёмные глаза, спокойные, как замерзшая вода.

— Потому что я думаю, что вы знаете больше, чем говорите. Я думаю, что вы знаете, что Константин Логинов ищет дело своего отца. Я думаю, что вы помогли ему. И я думаю, что вы знаете, что было в ту ночь.

— Я не знаю.

— Ира. — Анна впервые называет её по имени. Голос мягче, но от этого не легче. — Вы хороший диспетчер. Я проверяла. За три года — ни одной жалобы, кроме той, от Логинова. Ни одной ошибки. Вы помните каждую ночь, каждую смену. Вы помните каждого, кто звонил. Так говорите мне: что было в ту ночь?

Ира сжимает пальцы на пуговице. Край острый, врезается в подушечку. Она открывает рот. Закрывает. Открывает снова.

— Я не помню. Ну, так получилось. Смена была тяжёлая. — Она замолкает. Потом добавляет, тише: — Я не помню, чтобы был вызов. Не помню, чтобы приходил Логинов. Не помню, чтобы отклоняла что-то.

— Не помните, или не хотите?

— Есть разница?

— Есть. — Анна встаёт. Идёт к окну. Смотрит на улицу. Там темно. Ночь. Город спит. Или не спит. Ира не видит. Она видит только спину Анны. Прямые плечи. Руки, сложенные за спиной. Пальцы, переплетённые в замок. — Если не помните — вы просто устали. Бывает. Если не хотите — вы лжёте. А ложь в этом кабинете — плохая идея.

Ира молчит. Она смотрит на пол. На скрепку, которая упала. Она не нагибается. Она думает о Косте. О том, как он сидит сейчас в машине. Как ждёт.

— Я не лгу.

— Тогда скажите мне, что вы делали в архиве сорок семь минут.

— Искала справку.

— Для брата.

— Да.

— Как зовут брата?

Ира замирает. Секунда. Две. Три. Она смотрит на Анну. Та смотрит на неё. В комнате тихо. Только гудит лампа у двери. Только скрипит стул под Ирой, когда она пересаживается.

— Тиша.

— Тиша — это имя?

— Тимофей. Тиша — это сокращение.

— Сколько ему?

— Семь.

— Семь лет. — Анна кивает. — И он болен?

Ира молчит. Она смотрит на свои колени. На джинсы, вытертые на коленках. Она не помнит, когда пролила кофе на рукав. Наверное, давно. Наверное, в другой жизни.

— Не важно.

— Почему же? Вы сказали — справка для брата. Для семилетнего брата. Справка из архива больницы. Что за справка?

— Медицинская.

— Какая именно?

— О том, что он был госпитализирован.

— Когда?

— Три года назад.

Анна останавливается. Она уже не у окна. Она стоит перед столом. Смотрит на Иру. Тёмно. Спокойно.

— Три года назад. — Она произносит это медленно, пробуя на вкус. — Три года назад ваш брат был госпитализирован. В ту же ночь, когда был вызов 04А. Вы помните вызов, но не помните, что ваш брат был в больнице.

Ира молчит. Она смотрит на скрепку на полу. Она не может сказать. Не может объяснить. Она не помнит, как Тиша попал в больницу. Не помнит, как вызывала скорую. Не помнит, как говорила диспетчеру. Она помнит только Костю. Тёмную «Газель». Поворот ключа. Щелчок. «Я сам».

— Я не помню.

— Ира.

— Я не помню. — Голос срывается. Она кашляет. Потом повторяет, тише: — Я не помню ту ночь. Совсем. Только обрывки. Я знаю, что Тиша был в больнице. Знаю, что он попал туда той ночью. Но я не помню, как это случилось. Не помню, кто его привёз. Не помню, что я делала. Проснулась утром — а он уже в палате. Мне сказали — скорая привезла. Я не знала, что это был… — Она останавливается. Язык не поворачивается. — Я не знала, что это был Логинов. Не знала, что он опоздал. Не знала, что он написал жалобу. Не знала ничего.

Анна смотрит на неё. Долго. Молчит. Потом садится обратно. Открывает папку. Достаёт лист бумаги. Кладёт перед Ирой.

— Это список вызовов за ту ночь. Ваша смена. Восемнадцать вызовов. Все переданы вовремя. Все приняты. Кроме одного.

Ира смотрит на лист. Буквы расплываются. Она не читает. Она знает. Она видит время. 04А. Ночь. И рядом — её отметка. «Отклонено».

— Я не помню, как отклоняла.

— Но вы помните, что это была за ночь.

Ира молчит. Она помнит. Она помнит, как сидела за пультом. Как горел экран. Как звонил телефон. Она помнит, как взяла трубку. Как услышала голос. Мужской. Хриплый. «Вызов. Адрес…» Она помнит, как смотрела на экран. Как видела код. 04А. Она помнит, как подумала: «Нет. Только не сейчас». Она помнит, как нажала кнопку. «Отклонено». Она помнит, как положила трубку. Как сидела. Как смотрела на экран. Как не могла дышать.

— Я помню, что была смена. Помню, что было много вызовов. Помню, что устала. Очень устала. Может быть, я отклонила его случайно. Может быть, я не заметила. Не знаю.

— Не знаете.

— Не помню.

Анна кивает. Медленно. Потом достаёт из ящика стола маленький предмет. Клаёт на стол между ними.

Ира смотрит. Маленький, чёрный, с тонким проводом. Похож на наушник, но не наушник. Провод обрезан, корпус потёрт. Металлическая клипса, как у зажима для денег. Она знает, что это. Она видела такие в фильмах, в сериалах, на лекциях о безопасности. Она не хочет знать. Она смотрит на жучок, и внутри всё сжимается, будто кто-то медленно затягивает ремень.

— Знаете, что это?

Ира качает головой. Врать бесполезно. Но она качает. Привычка. Защита. Она смотрит на жучок. Маленький, чёрный, безжалостный. Кто-то слушал. Кто-то знает про архив. Про копии. Про «04А_резерв» на флешке в кармане Иры. Она машинально опускает руку. Проверяет карман. Просто касается ткани. Просто убеждается, что флешка на месте.

Анна ловит это движение. Глаза сужаются. Она ничего не говорит. Но Ира уже знает: она всё видела.

— Это нашли в машине Константина Логинова. Сегодня вечером. Под сиденьем водителя. Установлен недавно. Судя по батарее — не больше двух недель назад.

— Я не знаю, чей это.

— Я тоже не знаю. Но я знаю, что кто-то следит за Константином. И если вы с ним связаны — а вы связаны, Ира, я видела вас вместе — то вы тоже под наблюдением.

Анна смотрит на Иру. Долго. Ира не выдерживает первая — опускает глаза. Смотрит на жучок. Маленький, чёрный, безжалостный. Кто-то слушал. Кто-то знает про архив. Про копии. Про «04А_резерв» на флешке в кармане Иры.

— Я не знаю, — повторяет Ира. Тише. Без уверенности.

Анна медленно качает головой. Потом наклоняется вперёд. Лампа бьёт ей в лицо, но она не щурится. Она смотрит на Иру. Тёмные глаза. Спокойные. Как замерзшая вода.

— Ты ведь знаешь, что я знаю про Костю.

Ира поднимает голову. Анна сидит неподвижно. Она не угрожает. Она просто поставила факт.

— Я не знаю, про что вы говорите.

— Ты знаешь. Ты всё знаешь. Про Костю. Про его отца. Про ту ночь. Про архив. Про копии. Про флешку.

Ира замирает. Флешка. Она лежит в кармане. Тёплая, гладкая, тяжёлая. Ира чувствует её через ткань. Она не смотрит вниз. Не двигается. Только пальцы на пуговице сжимаются крепче.

— Вы обыскали мой карман?

— Не пришлось. Вы сами сказали.

Ира смотрит на свои руки. Они дрожат. Она сжимает их в кулак. Крепко. До белых костяшек.

— Хорошо. — Анна откидывается на спинку стула. — Тогда давайте по-другому. Скажите мне, что вы знаете про Костю. Про то, что он ищет.

Ира молчит. Она смотрит на жучок. На чёрный корпус. На обрезанный провод. Она думает о том, кто мог его поставить. Кто слушал. Кто знает. Она думает о Косте. О флешке. О «04А_резерв».

— Я знаю, что он потерял отца. Знаю, что тот умер. Знаю, что он работал в скорой. Знаю, что его списали. Не знаю, за что. Не знаю, почему. Он не говорил.

— Не говорил?

— Не говорил.

— И вы не спрашивали?

Ира качает головой. Она не спрашивала. Она думала, что это не её дело. Думала, что он сам скажет. Думала, что молчание — это нормально. Она ошиблась.

— Я не спрашивала.

— Почему?

— Потому что… — Ира замолкает. Она не знает, почему не спрашивала. Может быть, боялась. Может быть, думала, что не имеет права. Может быть, просто не хотела знать. — Потому что не моё дело. Он взрослый человек. Если хочет — расскажет.

— А он не рассказал.

— Нет.

Анна кивает. Медленно. Потом достаёт из папки ещё одну фотографию. Кладёт перед Ирой. На ней — мужчина. Лет пятьдесят. Седая борода. Усталые глаза. Он стоит у старой «Газели». Руки в карманах. Смотрит в камеру.

— Константин Иванович Логинов. Отец Константина.

Ира смотрит на фотографию. Она видит Костю. Те же глаза. Тот же разрез. Только старше. Только усталее. Она смотрит на мужчину. На его руки. На его плечи. Она думает о том, что он умер. Что он написал жалобу. Что он опоздал на четыре минуты. Она думает о том, что это из-за неё.

— Зачем вы мне это показываете?

— Потому что вы должны знать, кого вы ищете.

Ира поднимает голову.

— Я никого не ищу.

— Хорошо. — Анна убирает фотографию. Кладёт обратно в папку. Закрывает. Выравнивает края. — Тогда кто ищет вас?