Прибрежный синдром

II. Семейный разлад

В это же утро в пентхаусе с видом на «Нептун» Лев Синицын завтракал в одиночестве. На тарелке лежали идеально приготовленные яйца-пашот, которых он не касался. Он смотрел на отчет о вчерашних расходах на мероприятие и чувствовал во рту вкус гари. Не от шампанского. От провала.

Кирилл вошел без стука. Он был бледен, с темными кругами под глазами, но энергия от него исходила почти физическая, агрессивная.

– Ты видел? Они уже трусливо спрятали хвост. Ни одной реакции на вчерашнее. Ни звонка, ни угрозы. Тишина.

– Тишина перед бурей, Кирилл, – тихо сказал Синицын, не глядя на него. – Или тишина умного человека, который не хочет лезть в капкан. Твой капкан, между прочим.

– Мой? Я что, нарисовал им якорь на рыбе? – Кирилл фальшиво рассмеялся. – Это же они! Они издеваются!

– Перестань, – Синицын наконец поднял на него глаза. Взгляд был усталым и бесконечно раздраженным. – Ты думаешь, я не знаю твоих «креативных» методов? Подстава на уровне школьной драки. И это при том, что Камышина предупредили. Значит, у него теперь есть союзник во власти. Климов. Ты не спровоцировал войну, ты спровоцировал альянс против себя. Поздравляю.

Кирилл сжал кулаки, его скулы заходили ходуном.

– Альянс? Этот пыльный майоришка и тот старый хрыч? Дядя, они – прошлый век! Их нужно не бояться, а смести!

– Смести? – Синицын встал, и его обычная мягкость исчезла без следа. – Ты знаешь, что сейчас делает Камышин? Я знаю. Он уже начал. Мне только что позвонили три субподрядчика. Вежливо поинтересовались, все ли у нас с финансированием в порядке, потому что «ходят слухи». Это он. Он бьет по деньгам. По репутации. Ты понимаешь разницу между твоим мертвым осетром и его работой с субподрядчиками? Ты оставляешь улику. Он – только слух. Слух убийственнее топора.

Он подошел вплотную к племяннику.

– Ты хочешь войну? Хорошо. Но вести ее будешь не ты. Ты сел в тюрьму – у тебя папка с компроматом на всех, включая меня, не поможет. Меня посадят рядом. А бизнес, который ты хочешь захватить, раздербанят другие. Ты все еще не понимаешь, что сила – не в жестокости? Сила – в предсказуемости. В том, чтобы все знали: если ты перейдешь черту – последует ответ. Но и знали, что черта эта – четкая, и пока ты ее не перешел, можно договариваться. Ты же стираешь все границы. Ты превращаешь нас в дикарей. А против дикарей всегда найдется более цивилизованная и жестокая сила. Та самая, что в лице майора Климова.

Кирилл слушал, и его лицо искажала ненависть. Не к Камышину, а к дяде. К этому миру полумер, условностей, «понятий».

– Значит, мы ничего не делаем? – выдохнул он с презрением.

– Мы делаем то, что умеем. Мы давим легально. Завтра начнется внеплановая проверка портовой санитарной службы. Послезавтра – налоговая по контейнерным потокам Камышина. У него там не все чисто, я уверен. Мы найдем брешь и расширим ее. Без выстрелов. Без трупов. – Синицын отвернулся. – А ты…, ты на время исчезни из города. Поезжай в Москву, к нашим партнерам. Остуди голову.

Это было приговором. Отстранением. Кирилл понял это. Он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла в панорамном окне.

Синицын подошел к этому окну. Туман начинал рассеиваться, открывая море. Оно было серым, тяжелым, недобрым. Он ошибся. Он воспитал не преемника, а могильщика. И теперь этот могильщик рыл яму для них обоих.

III. Мертвая рыба и живые улики

Климов и Репнина сидели в кабинете местного УГРО. На столе перед ними лежали два отчета. Официальный: «Причина гибели осетра – попадание в браконьерские сети, знак „якорь“ – хулиганские действия неизвестных лиц». И неофициальный – отчет Репниной, со слов Гордеева и своих источников: цепочка фальсификаций на стройке «Ривьеры».

– Гордеев поет, как соловей, – сказала Репнина. – Боится Волынского как огня. Готов давать показания, если мы гарантируем защиту.