Криминальный роман. Рецепт бессмертия, зов бездны

Аврора чуть не расплескала кофе.

– Отец… был у него?

– Да вроде пытался попасть, – пожала плечами Лена. – Но в «Асклепии» у них, говорят, свой пропускной режим. Бюрократия. Говорят, он там в приёмной чуть ли не скандалил, но его не пустили. Говорят, «состояние не позволяет». Бедный папаша…

Идея возникла мгновенно, отчаянная и безумная. Что, если дать папаше шанс? Не пустить его в «Асклепий» – это невозможно. Но можно дать ему информацию. Точнее, её отсутствие.

Выйдя от Лены, Аврора купила ещё один одноразовый телефон. С балкона своей квартиры, глядя на огни «Асклепия» вдалеке, она набрала номер приёмной областной думы. Узнала электронную почту депутата Дорофеева. Это было нетрудно – она была на сайте.

А затем, используя цепочку анонимных прокси-серверов, которые она изучала ночами, отправила с одноразового ящика на его адрес письмо. Без подписи. Только текст:

«Ваш сын в “Асклепии”. Его объявили мёртвым, но это ложь. Они ждут, когда вы сдадитесь, чтобы разобрать его на органы для своего “платинового” клиента. Если хотите его спасть – везите своего независимого невролога и юриста. СЕЙЧАС. Времени нет.»

Она отключила телефон, разобрала его и выбросила детали в разные мусорные баки по пути домой. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Она только что подожгла фитиль под всей своей двойной жизнью. Если Дорофеев проигнорирует письмо или, что хуже, передаст его тем, с кем борется, – ей конец. Если же он приедет с проверкой…

Она не знала, что будет. Система «Асклепия» была всесильна в своих стенах. Но против публичного скандала с депутатом, пусть и скомпрометированным, у неё могло не хватить иммунитета.

Той ночью в «Асклепии» было суетно. Аврора наблюдала через камеры, как Марка Дорофеева готовят к трансплантации. Ляпис был сосредоточен. Баландин метался.

А потом, ближе к полуночи, на кадрах с въезда появились три чёрных внедорожника. Из них вышли несколько серьёзных мужчин в строгих костюмах, а между ними – седой, сгорбленный человек с лицом, искажённым горем и яростью. Депутат Дорофеев. С ним был незнакомый мужчина с дипломатом – вероятно, врач, и женщина с камерой.

Система дала сбой. На лицах охраны читалась растерянность. Они были готовы к чему угодно, но не к тому, что отец ворвётся сюда с юристами и прессой посреди ночи.

Аврора выключила монитор. Дальше она смотреть не могла. Исход битвы был неизвестен. Но одно она знала точно: тихий, стерильный конвейер смерти в «Асклепии» только что получил первый, оглушительный удар из внешнего мира. И как бы эта история ни закончилась, обратно в тень систему уже было не спрятать.

Она сидела в темноте, прислушиваясь к тишине, которая уже не казалась такой всепоглощающей. Где-то там, в эпицентре бури, билось сердце её сообщника – отчаяние отца. И впервые за долгое время у неё появилось призрачное чувство, которое она почти забыла. Надежда. Опасная, безрассудная и единственная возможная.

Глава 8.

Битва длилась недолго, но оставила после себя хаос, сравнимый с разорвавшейся бомбой в операционной. Депутат Дорофеев не просто приехал – он ворвался, используя весь свой оставшийся вес. Его юрист кричал о незаконном ограничении доступа родственника к пациенту. Его личный невролог требовал показать все оригиналы ЭЭГ и протоколы консилиума. А женщина с камерой снимала всё, невзирая на попытки охраны её остановить.

Ляпис-Трубецкой встретил бурю с ледяным, почти царственным спокойствием. Он вышел в приёмную, белый халат безупречен, и его один вид заставил на секунду смолкнуть даже Дорофеева.

– Глубокоуважаемый Виталий Аркадьевич, – заговорил он бархатным, соболезнующим тоном, – я понимаю ваше горе. Но ваш сын находится в состоянии, несовместимом с жизнью. Консилиум врачей…

– Где протокол? – перебил его невролог, молодой и колючий. – Где подписи? Я хочу видеть оригиналы графиков ЭЭГ, а не распечатки!

– Все документы оформляются, – гладко солгал Ляпис. – Процедура…

– Я хочу видеть сына! – рявкнул Дорофеев, и в его голосе была хрустальная, не имитируемая ярость отчаяния. – Сейчас! Или я звоню не в вашу прокуратуру, а прямиком в Москву, в Следственный комитет, и начинаю рассказывать о том, как в вашей частной клинике людей объявляют мёртвыми, пока они ещё дышат!

Это была угроза, от которой не было прививки. Даже «платиновый» реципиент не стоил такого скандала с выходом на федеральный уровень.

Аврора, наблюдая за этим через камеру в своём кабинете, затаив дыхание, видела, как микроскопическая трещина прошла по каменному лицу Ляписа. Он кивнул.

– Разумеется. Как отец, вы имеете право. Но, пожалуйста, только вы и ваш врач. Без… посторонних. – Он кивнул на камеру.

Дорофеев, после короткого совещания с юристом, согласился. Ляпис лично повёл его и невролога в реанимацию.

То, что произошло дальше, Аврора узнала из обрывков разговоров и позже – из расшифровки аудиозаписи, которую тайком вёл невролог (эту запись Дорофеев передал ей много позже, в знак благодарности, которой она так и не смогла принять).

Марк Дорофеев был жив. Под искусственной вентиляцией лёгких, в глубокой коме, с тяжёлыми повреждениями – но жив. Его мозговая деятельность была угнетена, но не отсутствовала полностью. Независимый невролог, изучив оригиналы показаний (которые пришлось предоставить), заявил, что говорить о смерти мозга преждевременно. Более того, он указал на несоответствия в медицинских графиках – те самые, что Аврора заложила своим саботажем.

В палате запахло не просто скандалом, а уголовным делом. Ляпис стоял, белый как мел, но всё ещё держался. Он говорил о «разных методиках интерпретации», о «человеческом факторе», о «глубоком стрессе команды».

Дорофеев не слушал. Он смотрел на сына, держа его холодную руку, и его глаза были полы не горечью, а ледяной решимостью.

– Забираю, – сказал он коротко. – Немедленно. Выписывайте. Или я отсюда не выйду.

Выписывать пациента в таком состоянии было профессиональным самоубийством. Но оставлять его здесь, после раскрытого подлога, – самоубийством ещё более быстрым и позорным.

В ту же ночь, под присмотром приехавшей бригады из федеральной клиники (звонок в Москву всё-таки состоялся), Марка Дорофеева перевезли. «Асклепий» лишился своего «платинового» актива. А вместе с ним – и иллюзии неуязвимости.

На следующий день в кабинете Баландина царила атмосфера похорон. Баландин сам был похож на разлагающийся орган – серый, потный, он метался между аквариумом с пираньями и баром.

– Платиновый пакет! – выл он. – Сорвался! Из-за чего? Из-за какого-то депутата-неудачника! Кто его пустил? Кто накачал информацией?!

Он смотрел на Ляписа, но тот сидел неподвижно, уставившись в одну точку. Его обычная ледяная аура дала трещину, и сквозь неё проглядывало нечто пугающее – не страх, а ярость. Холодная, сконцентрированная ярость хирурга, у которого вырвали инструмент из рук в самый важный момент.

– Была утечка, – наконец произнёс Ляпис. Его голос был тихим, как шипение змеи. – Кто-то предупредил Дорофеева. Кто-то изнутри.

– Кривошеина, – сразу выпалил Баландин. – Она же вертелась там с этими протоколами! Она саботировала!

– Возможно, – согласился Ляпис, не отводя взгляда от пустоты. – Но нужны доказательства. И нельзя действовать грубо. После вчерашнего на нас смотрят. Даже наши… партнёры нервничают. Фон-Блиц уже звонил, спрашивал, не выйдем ли мы на большую воду.

Он медленно повернул голову к Баландину.

– Мы вступили в фазу сепсиса, Кирилл. Иммунитет системы дал сбой. Нужна срочная антибиотикотерапия. И ампутация, если понадобится.

В этот момент в кабинет вошла Аврора. Она несла новый пакет документов – отчёт о «происшествии» для внутреннего расследования, который они же должны были сфабриковать. На её лице была маска усталой сотрудницы, разбирающейся с последствиями чужой ошибки.

– Аврора Викторовна, – сказал Ляпис, и в его голосе внезапно появилась привычная, отцовская теплота. – Садитесь. Вы знаете, мы пережили вчера тяжёлый инцидент. Ошибка в диагностике, к сожалению, привела к конфузу. Как вы думаете, в чём была причина?

Это была ловушка. Блестящая и смертельная. Он спрашивал её мнение, чтобы услышать, не выдаст ли она себя.

Аврора сделала вид, что задумалась.

– Человеческий фактор, Геронтий Филармонович, – сказала она ровно. – Кто-то из младшего персонала, возможно, некорректно занёс первичные данные. Или аппаратура в реанимации дала сбой. Нужна тотальная проверка всего оборудования и переаттестация персонала. Чтобы исключить подобное в будущем.

Она предложила им то, что они любили больше всего – бюрократическую чистку. Свалить всё на «младший персонал» и «технику». Это было безопасно и цинично.

Ляпис внимательно смотрел на неё. Казалось, он пытался рентгеном просветить её череп.

– Мудро, – наконец сказал он. – Займитесь этим. Составьте план проверок. И… – он сделал паузу, – подготовьте материалы для наших партнёров. Им нужно объяснение. Спокойное и убедительное. Чтобы их вера в «Асклепий» не пошатнулась.

Аврора кивнула и вышла. Она чувствовала его взгляд на своей спине до самого лифта. Она прошла проверку. Но цена была чудовищной: она только что предложила «ампутировать» каких-нибудь санитаров или медсестёр, чтобы спасти главных преступников. Она говорила на их языке так бегло, что это пугало её самое.

Вернувшись в свой кабинет, она заперла дверь. Руки тряслись. Она сделала это. Она спасла жизнь, возможно, не одну – ведь пока Марк был жив, его отец не стал бы молчать. Скандал получил развитие. Но чтобы добиться этого, ей пришлось погрузиться в трясину ещё глубже.

Она достала телефон, делая новую запись: «Восьмое марта. Кризис. Дорофеев вывез сына. Ляпис под подозрением, ищет «утечку». Предлагаю сценарий с виновным младшим персоналом. Я становлюсь тем, кого ненавижу, чтобы сохранить положение. Система в анафилактическом шоке, но ещё жива. Нужен следующий шаг. Более мощный антиген».

Она понимала, что игра вредительства изнутри себя исчерпала. Нужно было внешнее воздействие. Но кого в Н-ске она могла привлечь? Прокуратура? Суд? Они были клиентами «Асклепия». Федералы? У неё не было прямого выхода на них, только анонимные намёки.

И тогда её взгляд упал на экран компьютера, где в уголке висело уведомление о новом письме на её рабочую почту. Обычная реклама. Но отправитель… «Редакция интернет-издания «Н-ск.Реалии»».

Глупое, местное, полумаргинальное СМИ, которое постоянно суют нос не в те дела и получают по нему. Их главного редактора недавно судили за клевету на того же Фон-Блица. Изгои. Неприкасаемые для системы, потому что их и так все считают сумасшедшими.

Идея, отчаянная и блестящая в своей парадоксальности, оформилась мгновенно. Кому нужна правда, когда тебя всё равно считают лжецом? А если эта правда будет такой чудовищной, что даже к изгоям прислушаются?

Она стёрла уведомление. Но адрес почты «Н-ск. Реалии» уже отпечатался в её памяти. У них не было власти. Но у них было оружие, которого боялась любая система, даже самая коррумпированная – публичность. Даже если это публичность в жёлтой, маргинальной прессе. Вирус мог мутировать. И выйти из-под контроля.

Аврора закрыла глаза. Она собиралась вступить в сговор с теми, кого власть презирала. Это был прыжок в бездну. Но дно, как она поняла, в Н-ске было общим. И если уж падать, то вместе со всей этой прекрасной, прогнившей насквозь системой.

Глава 9.

Редакция «Н-ск.Реалии» помещалась не в офисе, а в полуподвале жилого дома, пахнущем сыростью, старым табаком и безнадёгой. Главный редактор, он же единственный полноценный сотрудник, Глеб Свиридов (однофамилец того самого бизнесмена, что стал первым «активом» в записях Авроры), был человеком с глазами выгоревшего фанатика и бородой, в которой, казалось, застряли крошки от последних трёх обедов. Он встретил Аврору недоверчиво, уставившись на её дорогой, купленный на медицинские деньги костюм.

– Вы из администрации? Прокуратуры? – спросил он, не предлагая сесть. – Если хотите снова впаять мне статью за клевету – даже не начинайте. У меня адвокат.

– Я из «Асклепия», – тихо сказала Аврора.

Свиридов медленно поднялся из-за заваленного бумагами стола. Его взгляд стал острым, как скальпель.

– Ещё один «человек в белом халате», который пришёл объяснить, как мы всё неправильно понимаем? Или, может, предложить «спонсорскую помощь» в обмен на молчание?

– Я пришла предложить вам историю, – ответила Аврора, доставая из сумки не бумаги, а старый mp3-плеер. – Историю, после которой ваш сайт взлетит на первые строчки всего рунета. А вас либо посадят навсегда, либо… вы станете самым известным журналистом в стране.

Она нажала кнопку. Из динамиков поплыл бархатный, безошибочно узнаваемый голос Ляписа-Трубецкого: «…Пациент Свиридов страдал ишемией совести в хронической форме… Мы облегчили его участь. И участь паркового освещения…»

Свиридов замер. Цвет лица у него стал землистым. Это был голос убийцы его однофамильца. Возможно, даже дальнего родственника.

– Это монтаж, – прошептал он, но без убеждённости.

– Вот полная запись, – Аврора положила рядом флэшку. – Там ещё около сорока часов. Разговоры с Баландиным, с полковником Фон-Блицем, с прокуроршей Громогласной. Протоколы, сканы документов, финансовые сводки. Всё. Криптографические ключи для облака с оригиналами я пришлю вам завтра, если…, если со мной что-то случится.

– Почему вы? – спросил Свиридов, его глаза сузились. – Вы же одна из них. У вас зарплата, карьера. Зачем вам это?

Аврора на мгновение закрыла глаза. Перед ней промелькнули лица: Геннадий Свиридов, Людмила Петровна Семёнова, студент Марк… и её собственное отражение в зеркале в те утра, когда она училась надевать маску.