Собачья ересь

Славик сидел, и внутри него рушилось что-то монументальное. Не стена – целый собор. Собор из страха, стыда и свода правил, который он принимал за свою душу.

– А как же… большие системы? – спросил он, пытаясь ухватиться за что-то глобальное, чтобы не утонуть в этом океане личной правды. – Вот Painpple, Nastlé… Они же…

– Они работают ровно по тем же законам, – перебил Богдан. – Только в масштабе. Painpple не покупает детский труд напрямую. Он покупает компоненты у подрядчика, который покупает у другого, который нанимает людей в стране, где за миску риса будут пахать 12 часов. Система устроена так, чтобы максимально дистанцировать того, кто получает прибыль, от того, кто платит за неё своим здоровьем. Это не злой умысел. Это эффективность. И пока потребитель готов платить за красивый гаджет или шоколадку, не задавая неудобных вопросов, – так будет всегда. Мы все в этой цепочке. Неся свой мешок вины за личные неудачи, мы и не думаем о тех, кто реально страдает где-то далеко, чтобы этот мешок был из экологичной хлопчатобумажной ткани. Ирония.

Богдан встал, подошёл к окну, глядя на город – эту гигантскую машину по переработке человеческих жизней в ВВП.

– Вас обманули. Вам продали красивый миф о том, что если ты будешь хорошим, трудолюбивым и ответственным, то получишь любовь, признание и успех. Это маркетинг. Как реклама шампуня, после которого волосы не станут шелковистее. На самом деле, чтобы получить ресурсы, нужно либо уметь их отбирать (но это рискованно), либо уметь создавать иллюзию, что ты отдаёшь что-то ценное (это называется бизнес, политика, религия). Ваши родители, школа, университет – все они были дилерами этого мифа. Потому что так удобно управлять. Виновным, испуганным, вечно доказывающим свою «хорошесть» человеком легко управлять. Его не нужно держать на цепи. Он сам наденет на себя ошейник и будет благодарен за миску «одобрения».

Он обернулся.

– Что делать? Вариантов, по правде говоря, не так много. Но они есть. Первый: принять правила этой большой игры и научиться играть в них лучше других, не обманывая себя сказками. Второй: сделать вид, что играешь, а самому искать свои, мелкие, тихие радости в тени – в книгах, в реке, в чьих-то искренних глазах. Третий: уйти в леса, но и там окажется, что деревья – чья-то собственность, а на медведя нужна лицензия. Большинство выбирает гибрид второго и первого. Играют, но без фанатизма. Ставят на себя, а не на систему. Любят тех, кто рядом, не потому что «должны», а потому что с ними тепло. И берегут это тепло. Оно – единственная реальная валюта в этой игре. Всё остальное – фишки.

Он открыл ящик стола, достал визитку. Чёрный матовый картон. Только название: «Happy End». Ритуальные услуги. И номер телефона.

– Я занимаюсь тем, что помогаю людям достойно закрыть то, что уже умерло. Идеи. Надежды. Отношения. Иногда – самих себя, старых. Вы ещё живы. Вам это пока не нужно.

Он протянул визитку.

– Возьмите. На память. И как напоминание. Бог умер. Ницше, конечно, погорячился. Бог не умер. Он сменил род деятельности. Теперь он – лучший в мире организатор похорон. Потому что видел всё. И знает, что любое начало уже содержит в себе конец. Главное – провести церемонию красиво. Без лишних сожалений.

Славик взял визитку. Картон был холодным и гладким.

– Надеюсь, мы с тобой ещё не скоро увидимся, – сказал Богдан, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то, что можно было принять за подобие тепла. Или просто за профессиональное удовлетворение от хорошо выполненной работы.

Славик вышел из кабинета, из «Ледяного Куба», на улицу. Вечер был тихим. В руке он сжимал чёрную визитку. Он поднял голову и посмотрел на небо, где зажигались первые звёзды – холодные, далёкие, безразличные.

И он засмеялся. Тихим, истерическим, освобождающим смехом. Смехом человека, который только что узнал, что он живёт не в сказке, не в кошмаре, а в сложной, аморальной, безумно интересной игре, правила которой ему, наконец, начали объяснять. Без прикрас. Без лжи.

Бог умер. Да здравствует Бог – циничный, опытный, печальный организатор ритуальных услуг. И, возможно, это даже к лучшему. Потому что теперь не на кого молиться. Не на кого перекладывать вину. Некому жаловаться на несправедливость.

Остался только он. Виноватослав. Сломанный, запутавшийся, но наконец-то – настоящий. И чёрная визитка в кармане как пропуск в мир взрослых. Где нет вины. Есть только последствия, выбор и холодный, ясный ветер свободы, который больно бьёт в лицо, но за которым не пахнет ложью.

Эпилог главы

Щека прилипла к холодному стеклу маршрутки. Двигатель урчал однообразно, как будто читал мантру. Виноватослав смотрел в потёмки за окном, где мелькали огни рекламных баннеров: «Спасение души – наш приоритет», «Коучинг по осознанности», «ИЖС. Ипотека от 5%». Мир продолжал продавать. Всегда. Всё.

Он закрыл глаза. В голове гудело от перегруза, как после десятичасового экзамена по предмету, которого нет в учебниках. Мысли о Марине, вине, Богдане, альтруистах и моралистках сплелись в один тугой, колючий клубок. И в центре этого клуба остался один недопроговорённый вопрос. Последний большой миф. Опора, на которую привык опираться даже самый отъявленный циник в момент полной жопы.

Религия.

Он снова услышал голос Богдана. Чёткий, неумолимый, как будто тот сидел рядом на потрёпанном сиденье, пахнущем сигаретным перегаром и тоской.

«Думаешь о вечном, Слав? Хорошо. Давай разберём и его. Всё, что я тебе сказал – это прикладная механика выживания в социуме. Но социум построен на фундаменте. А фундамент – это всегда страх и надежда. Религия – гениальный гибрид и того, и другого. Самая успешная франшиза в истории человечества».

В полузабытьи, под рёв мотора, диалог продолжился сам собой.

Славик (мысленно): Но там же есть что-то… настоящее. Люди чувствуют связь, утешение…

Голос Богдана: Конечно чувствуют. Как чувствовали облегчение, принося жертву идолу, чтобы дождь пошёл. Причина и следствие не связаны, но мозг обожает паттерны. Молитва, медитация, ритуал – это способ вернуть себе иллюзию контроля в хаотичном мире. Включается парасимпатика, снижается тревога. Химия, Слав. Просто химия. Никакой метафизики. Ты можешь достичь того же эффекта, правильно дыша или глядя на океан. Но океан не продаст тебе свечку за сто рублей и не пообещает вечную жизнь.

Славик: Но учения… заповеди… «Не убий», «Не укради»…

Богдан: Прекрасные правила для стабильного общества. Ровно то, о чём говорила наша моралистка. Только обёрнутые в сакральную упаковку. «Бог велел» работает надёжнее, чем «государство предписывает». Страх перед всевидящим судьёй, который накажет после смерти, – лучший сдерживающий фактор для бедняков, у которых нет иного капитала, кроме репутации. Это система кредитного рейтинга для души. Ты всю жизнь копишь «хорошесть», а потом обналичиваешь её на небесах. Блестящий бизнес-план с нулевой проверяемостью результата.

Маршрутка тряхнуло на колдобине. Славик приоткрыл глаза, увидел за окном золотые купола церкви, подсвеченные прожекторами. Театр.

Голос Богдана (с лёгкой усмешкой): Смотри. Архитектура, иконография, песнопения. Всё, чтобы произвести впечатление. Чтобы ты, мелкий, запуганный жизнью человечек, зашёл и почувствовал: вот оно, величие. Значит, и я к нему причастен. Это маркетинг. Painpple делает то же самое с дизайном своих магазинов. Минимализм, свет, тишина – храм технологий. Ты прикасаешься не к устройству, а к идее. К вере в прогресс, в свою исключительность. Разница лишь в том, что Painpple продаёт тебе конечный продукт, а церковь – обещание, которое нельзя проверить. Ещё более гениальная модель.

Славик: А священные тексты? Мудрость веков?

Богдан: Тексты, которые переписывали, редактировали и утверждали на соборах политики в рясах. Константин Великий, Никейский собор… Это не божественное откровение. Это протоколы собраний правления крупнейшей корпорации IV века. Они выбирали, какие идеи удобны для управления империей, а какие – ересь. Иисус? Скорее всего, был. Харизматичный проповедник, близкий к людям, бунтарь против системы. Но его учение записали со слов других людей спустя десятилетия, а то и столетия. Это как игра в испорченный телефон длиной в четыреста лет. Что осталось от первоначальной мысли? 1%, может, 2. Всё остальное – наслоения, интерпретации, прямые фальсификации для оправдания власти, войн или сбора десятины. 99% – человеческое, слишком человеческое. Тщеславие, невежество, жажда контроля. А этот 1%… он, может, и есть то самое «божественное». Простое: не делай другому того, чего не хочешь себе. Люби ближнего. Будь честен перед собой. Но это неудобно. Это не продаёшь. Не построишь на этом иерархию. Поэтому 1% тонет в 99% ритуалов, запретов и догм.

Славик вспомнил разговоры про халяль и кашер.

Славик: А все эти пищевые запреты? Ритуальная чистота?

Богдан (снисходительно): Маркетинг и гигиена в одном флаконе. В древности съесть неправильно забитую свинью – реальный риск трихинеллёзом. Проще сказать: «Бог запретил». А сейчас? Это бренд. Знак качества. И повод для наценки. Обычная курица – 500. Кашерная, забитая с молитвой специальным раввином – 900. Халяльный шашлык – на 40% дороже. Это не духовность. Это экономика. Люди платят за чувство сопричастности к «правильному», к «чистому». За иллюзию, что их жизнь соответствует некому высшему стандарту. То же самое, что покупать органическую авокадо. Только вместо сертификата «био» – благословение муллы или раввина. Суть одна.

Маршрутка сделала резкий поворот. Славика качнуло. Он уже почти не отличал внутренний диалог от сна.

Голос Богдана (теперь тише, но оттого ещё увереннее): И самый главный трюк, Слав. Они поместили судью вовнутрь тебя. Сначала тебя стыдила мама. Потом учительница. Потом начальник. А когда ты вырос и формально стал свободен – они дали тебе внутреннего надзирателя по имени «Бог». Тот же голос, те же интонации: «Ты виноват. Ты грешен. Ты недостоин». Это не Бог. Это интериоризированный, впитанный с молоком матери голос Раисы Осудиловны, который теперь говорит на языке псалмов. Инфантильно, да? Ты, взрослый мужик, боишься не уголовного кодекса, а призрачного гнева выдуманного родителя в небе. Это и есть вершина контроля. Тюрьма, построенная вокруг твоего же сознания из кирпичей страха и вины. И ключ ты носишь в собственном кармане, но боишься его использовать, потому что тебе сказали, что это ключ от ада.

Во сне, в маршрутке, Славик увидел чёткую картинку. Огромный, пышущий жаром завод. Конвейер. На входе – младенцы. На выходе – взрослые люди с опущенными головами и маленькими, аккуратными судилищами вместо сердец. На каждом судилище – вывески: «Мораль», «Долг», «Стыд», «Вера». И все они работали от одного генератора – «Страх отвержения». А у руля генератора сидели не злобные карлики, а обычные, усталые люди в одеждах разных эпох – жрецы, священники, идеологи, психологи, коучи. Все они просто обслуживали машину. И боялись её остановки больше всего на свете.

Он проснулся от толчка. Маршрутка остановилась. Его остановка. Он вышел на холодный, продуваемый ветром пустырь. В руке всё ещё была чёрная визитка «Happy End». Он поднял глаза. Над городом висела огромная, почти полная луна. Холодная, одинокая, немая.

И он понял последнюю вещь. Ту, которую Богдан не сказал, но которая теперь была очевидна.

Бог не умер. Он просто никогда и не рождался в том виде, в котором его продавали. То, что называют Богом – возможно, было просто тишиной. Огромной, бездонной тишиной за пределами этого шумного, вонючего, прекрасного человеческого базара со всеми его лотками: «спасение», «любовь», «успех», «вина».

И эта тишина не судила. Не требовала. Не прощала. Она просто была. Как эта луна. Как ветер. Как закон тяготения.

Он сунул визитку в карман и пошёл домой. Шаг был лёгким. Не от счастья. От пустоты. От той самой честной, холодной, освобождающей пустоты, в которой наконец-то смолкли все голоса: и Раисы Осудиловны, и Марии Степановны, и Алексея Святовича, и Юлии Моральевны, и даже… да, даже тот последний, самый древний голос, который до сих пор шептал из глубины: «А вдруг?.. А если?.. Ты же можешь попасть…»

Он шёл, и ему было не страшно. Было тихо. И в этой тишине, впервые за двадцать пять лет, он начал слышать что-то новое. Ещё неясное. Похожее на собственное дыхание. И на далёкий, едва уловимый шум того, что, возможно, и было жизнью. Настоящей. А не той, что ему продали в комплекте с инструкцией по самоуничтожению. Что-то внутри изменилось. Безвозвратно умерло. Возможно, это и к лучшему..