Ксюша и остров диких друзей. Книга первая

Пётр Большаков

Ксюша и остров диких друзей. Книга первая

ПРОЛОГ. Тот самый вечер

Ксюша пересчитала деньги — ещё раз, потом ещё раз. Двадцать, десять, пять, пять, два. Не хватало. Она сжала монеты в кулаке, разжала, посмотрела на них так, будто они могли поменяться. Они не поменялись.

Книга лежала за стеклом — не на полке, а в витрине, одна, и вокруг неё было пусто. Орангутанг смотрел с обложки не на Ксюшу и не мимо неё, а куда-то в середину, спокойно и чуть насмешливо. За ним были джунгли, и они были не нарисованные, а настоящие: листья шевелились, хотя ветра не было, свет падал сквозь ветки и ложился на землю пятнами, как монеты, и пахло дождём и чем-то зелёным.

Ксюша прижалась носом к стеклу. Стекло было холодным. Её светлое личико, слегка усыпанное веснушками, отражалось в стекле.

Рюкзак висел на одной лямке — вторая болталась длиннее. Она поправила лямку и снова прижалась к стеклу.

— Ты уже который раз приходишь, — сказал продавец. Он протирал стойку тряпкой, низко склонив голову, и его черные кудрявые волосы почти полностью закрыли тощую шею. Парень был молодой, но глаза смотрели по-стариковски устало — без злости, просто с привычным утомлением.

— У меня немного не хватает денег, — сказала Ксюша. — Я накоплю. Я приду ещё.

— Это последняя, — ответил он, не поднимая головы. — Надеюсь, дождётся.

Ксюша кивнула.

Дверь звякнула.

Вошёл мальчик в куртке не по погоде — толстой, с застёжкой до подбородка, хотя на улице было тепло. Рюкзак висел на одной лямке, вторая болталась длиннее. Он не посмотрел ни на витрину, ни на Ксюшу, подошёл к кассе, положил деньги — много, больше, чем нужно, — и указал пальцем.

На ту самую книгу.

Продавец посмотрел на Ксюшу.

Ксюша посмотрела на продавца.

Он пожал плечами — не извинился, не отвернулся, просто пожал плечами. Достал книгу из-за стекла. Мальчик схватил её, не бережно, как хватают то, что уже куплено, — и вышел, не глядя ни по сторонам, ни на Ксюшу, ни на что.

Дверь снова звякнула. И всё.

Ксюша стояла. Витрина была пустая, и на том месте, где лежала книга, остался только прямоугольник чистого стекла — без пыли, без отпечатков, как будто книги там никогда и не было. Она пошла к дверям, не быстро и не медленно, а так, как идут, когда внутри всё остановилось. Она не плакала, но нижняя губа чуть дрожала, и воздух доходил только до половины. В широко распахнутых голубых глазах, которые до этого просто смотрели, впервые блеснула влага, но так и не пролилась.

Продавец хотел сказать что-то вслед, открыл рот, закрыл и приподнял руку — не помахал, а просто приподнял, как человек, который не знает, что делать с руками, когда сказать нечего.

Курносая девочка глянула последний раз на продавца и вышла. Два жёлтых хвостика покачивались с каждым шагом, и она удалялась за стеклом витрины — маленькая, прямая, с кулаками, сжатыми по бокам. Потом витрина кончилась, и она исчезла.

Она не знала, куда идёт. Просто шла — мимо витрин, мимо фонарей, мимо людей, которые спешили и ничего не замечали. Морось висела в воздухе, не дождь, а недоразумение: мелкая, холодная, липкая. Ксюша не подняла капюшон, ей было всё равно, и мокрые хвостики прилипли к щекам.

Она остановилась у другой витрины — книжной лавки — и прижала ладони к стеклу. Там были книги, много, целые полки, корешки, обложки, названия. Но той не было. И не будет.

— Я найду в другом магазине, — сказала она вслух.

Тихо, так тихо, что сама едва услышала, и сама себе не поверила. Потому что это была не просто книга, не та, которую можно найти в другом магазине и не та, которую можно заменить. Это был мир — мир, где орангутанг смотрит на тебя как на своего, где листья шевелятся, где всё настоящее и где тебя ждут, даже если ты ещё не пришла.

Она отняла ладони от стекла. На стекле остались два мокрых отпечатка. Ксюша отвернулась.

Кто-то коснулся её плеча.

Не схватил, не толкнул — коснулся легко, как касаются, когда хотят сказать «я здесь», но не хотят пугать. Она обернулась.

Старик. Плащ когда-то был коричневым, теперь стал цветом грязной дороги. Ботинки разные: один чёрный, другой рыжий. Шарф завязан узлом — не красиво, а как попало, будто он завязывал его на ходу и забыл довязать. Через плечо — сумка, кожаная, потрёпанная, тяжёлая, ремень врезался в плащ, и от неё пахло солью и чем-то далёким, не духами и не пылью.

И глаза. Светлые, почти прозрачные, как вода в ручье, когда смотришь на дно и видишь каждый камешек, но не можешь достать. В них не было жалости, не было просьбы, не было хитрости — только внимание. Он смотрел не на неё, а сквозь, как будто видел что-то за её спиной или внутри, чего она сама в себе не знала.

Он молчал. Просто стоял и ждал, не протягивал руку, не говорил «подайте» и не говорил «помогите» — стоял и смотрел, как человек, которому не нужны деньги, но который зачем-то здесь.

Ксюша посмотрела на него, потом на свои мокрые кроссовки, потом снова на него. И вспомнила — не слова, не фразу, а руку. Мамину руку, которая протягивала монеты у перехода, и чужую ладонь, в которую они падали, и мамин голос, тихий, без пафоса: «Возьмите. Купите хлеба».

Ксюша сунула руку в карман, выгребла мелочь, две бумажки и трамвайный билет, мятый, с оторванным уголком, и протянула ладонь.

— Вот, — сказала она. — У меня больше нет.

Просто протянула руку и стояла — с мокрой ладонью, с монетами. Старик посмотрел на её ладонь. Долго. Не на монеты, а на неё: на то, как она держит руку, на то, что не отводит глаз, на то, что не жалеет. Потом взял мелочь — не сгрёб, а взял, каждую монету отдельно, — положил в карман плаща, трамвайный билет тоже, и улыбнулся.

Не добродушно и не тепло, а чуть криво, как человек, который знает что-то, чего ты пока не знаешь, и которому интересно, как ты это выдержишь.

Ксюша улыбнулась в ответ — не потому, что ей было весело, а потому, что внутри что-то отпустило. Не боль и не потеря, а что-то маленькое, тёплое, чего не хватало последние десять минут.

Она сделала шаг, потом ещё один. Остановилась. Ноги сами остановились, как будто кто-то тихо сказал: подожди.

Старик повернулся к ней.

— Ты знаешь, что такое настоящее желание?

Ксюша молчала.

— Не «хочу мороженое», не «хочу новую куклу» и не «хочу, чтобы завтра не было математики». — Он шагнул ближе, не угрожающе, просто ближе, так, чтобы она видела его глаза. — А такое, от которого внутри всё сжимается. Такое, от которого не спишь. Такое, ради которого отдашь всё, что есть, даже если это горсть мелочи и трамвайный билет.

Ксюша не отвечала, но губы у неё чуть дрогнули — не от холода.

— Ты знаешь, что это?

Она посмотрела на витрину лавки — на книги за стеклом, на полки, на корешки. Той, которая была ей нужна, там не было. Но она всё равно смотрела.

— Знаю, — сказала она тихо.

Старик смотрел на неё долго, потом медленно повернулся, снял сумку с плеча и поставил на землю. Сумка была тяжёлой — Ксюша услышала, как она стукнула об асфальт, глухо и плотно, как сумка, в которой лежит что-то настоящее. Он расстегнул пряжку и откинул клапан.

Книги. Несколько — не одна, не две, а несколько. Кожаные и бумажные, тонкие и толстые, с потрёпанными корешками и почти нечитаемыми названиями. Каждая была другой, и каждая пахла по-своему: одна хвоей, другая песком, третья дождём, четвёртая солью, пятая — чем-то тёплым, чем пахнет дом, в котором ты никогда не был, но почему-то знаешь, что он есть.

Ксюша смотрела на них и не понимала, но чувствовала: это не одна история, это много, и каждая ждёт, и каждая знает, кого ждёт. Старик перебирал книги, пальцы касались корешков медленно, не торопясь, и он смотрел то на книги, то на Ксюшу, то снова на книги. Пальцы прошли мимо одной, мимо другой, мимо третьей и остановились на четвёртой — не сразу, после паузы, как будто он спрашивал не у книг, а у неё, у того, что внутри неё, у того, что сжимается, когда ты думаешь о чём-то настоящем.

Он взял книгу, вынул, подержал в ладони, посмотрел на неё, потом на Ксюшу.

— Эта, — сказал он и протянул.

Кожаный переплёт, потрескавшийся, страницы пожелтели, края обтрепались, название почти не читалось — буквы стёрлись, как будто их трогали тысячу раз. И пахло солью и чем-то далёким: чем пахнет воздух перед грозой и чем пахнет чужой дом, в котором тебе почему-то хорошо.

Ксюша взяла книгу двумя руками, как держат что-то живое.

— Это... не та книга, — сказала она. — Та была про джунгли. С картинками.

— Эта тоже про джунгли, — сказал старик. — Просто джунгли другие.

Он застегнул сумку, перекинул через плечо, и ремень снова врезался в плащ. Сумка стала легче на одну книгу, но всё ещё была тяжёлой — в ней оставались другие, те, которые не подошли, которые ждали.

Ксюша посмотрела на сумку, на то место, где были другие книги.

— А они? — прошептала она. — Другие. Они тоже ждут?

Старик посмотрел на неё долго.

— Каждый ждёт своего, — сказал он.

И всё. Не объяснил, не рассказал, не сказал, кто они, не сказал, куда он идёт и сколько их. Просто — каждый ждёт своего, и этого было достаточно.

Он повернулся и пошёл — не быстро и не медленно, а просто пошёл, в толпу, в морось, в серый вечер, где все спешили и никто не замечал. Сумка покачивалась на его плече, тяжёлая, живая, полная тех, кто ещё не нашёл.

Ксюша хотела окликнуть — спросить, кто он, почему она, что значит «другие джунгли». Но старик исчез. Не растворился и не растаял, а просто перестал быть, как будто его и не было, как будто он был только здесь, на этом месте, в этот вечер и только для неё. А сумка — сумка была, Ксюша видела её ещё секунду, в толпе, между зонтиками и спешащими людьми, кожаную, потрёпанную, тяжёлую. Потом и она исчезла.

Ксюша постояла. Морось капала на обложку, и капли впитывались в кожу, как в землю. Она открыла первую страницу.

Карта. Непонятная: линии, которые не похожи на дороги, точки, которые не похожи на города, а посередине океана — одна точка, маленькая, одинокая, и рядом надпись, выцветшая до полупрозрачности: «Там, где заканчиваются карты, начинается настоящее».

Дальше шли картинки без подписей: листья, свет пятнами, кто-то рыжий на пне — не разобрать. И орангутанг. Почти такой, же как и на той книге, что была в магазине. Ксюша листала дальше. Картинки были красивые, но непонятные, как будто кто-то рисовал с натуры, а подписать забыл.

Ксюша захлопнула книгу и прижала к груди. Кожаный переплёт был тёплым — теплее, чем должен быть, теплее, чем её руки.

Она побежала домой под моросью, по лужам, мимо витрин и фонарей, мимо людей, которые ничего не замечали. Хвостики били по щекам, книга прижималась к груди, а сердце стучало. Или это стучала книга.

Дома она не стала ужинать.

— Ксюша, суп!

— Устала, мам.

Мама посмотрела на неё, на мокрые кроссовки, на книгу, прижатую к груди, хотела спросить, что это, но не спросила. Кивнула и отвернулась к плите.

Ксюша забралась на кровать в куртке. Успела только снять кроссовки, ноги свесились с края. Открыла книгу. Карта, точка, надпись. Она провела пальцем по точке один раз, потом ещё. Палец был холодный, точка — тёплая.

Прижала книгу к груди, закрыла глаза.

— Я хочу попасть туда, — прошептала она.

Тишина. Часы на стене тикали. Морось стучала в окно. Мама мыла посуду на кухне — звон тарелок, шум воды.

— Прямо сейчас, — прошептала Ксюша. — Я хочу... я очень хочу.

И где-то на другом конце мира, в пещере, которую не найти ни на одной карте, под слоем высохших листьев, в темноте, которая была старше всех слов, сверкнул камень. Он был похож не на драгоценность, а на глаз — живой, тёмный, с длинными ресницами трещин на поверхности. Он вспыхнул, закрутился в пространстве, оставляя за собой светящийся след, тонкий, как нить паутины, и остановился.

Точка на карте в руках Ксюши стала тёплой, потом горячей, потом такой тёплой, что Ксюша не почувствовала, как уснула. Часы на стене тикнули и замерли. Стрелка дрогнула, будто задумалась, и пошла в другую сторону. Но Ксюша этого не видела — она уже была далеко.

Ей снились глаза. Огромные, тёмные, с длинными ресницами. Они смотрели на неё с любопытством и спокойствием, не моргали и не отводили взгляд, просто смотрели и ждали, как будто знали, что она придёт.

---

ГЛАВА 1. Первый берег

Ксюша лежала.

Не двигалась, не открывала глаза — просто лежала и слушала. Не потолок, не гул холодильника, не скрип кровати, когда мама проходит по коридору. Шум, другой: ровный, глубокий, бесконечный, как дыхание чего-то огромного. Волны накатывали и уходили, накатывали и уходили, и между ними была тишина — короткая, живая, в которой трещали насекомые, шуршали листья и где-то далеко кричала птица, один раз, протяжно, и замолкала.

Ксюша открыла глаза.

Небо. Не потолок, а небо — такое голубое, что резало. Не голубое из окна и не голубое на картинке, а то, которое бывает только тогда, когда лежишь на земле и смотришь вверх: огромное, без края. Листья пальм шевелились медленно, не от ветра, а будто дерево дышало, и свет падал сквозь них пятнами, тёплыми и дрожащими. Одно пятно легло Ксюше на руку. Она посмотрела на него. Пятно было настоящим.

Песок. Белый, мелкий, он скрипнул под ладонями, когда она оперлась. Горячий, не тёплый — горячий. Ксюша отдёрнула руку и посмотрела на ладонь. Песчинки. Настоящие. Не приснились. Но она не помнила, как легла. Место было не знакомым и знакомым одновременно. Она не испугалась. Внутри было пусто и звонко, как в колоколе, по которому ударили в полной тишине.

Что-то мешало на шее. Не давило, не холодило — просто было. Ксюша подняла руку и нащупала верёвку. Тонкую, шершавую. Она потянула её и посмотрела.

Камень. Маленький, тёмный, гладкий, с длинными ресницами трещин на поверхности. Он был тёплым — теплее, чем её рука, теплее, чем песок под ладонью.

Ксюша не помнила, откуда он. Не помнила, чтобы надевала его. Но он был — и он был её.

Океан был перед ней — бесконечный, не как на картинке в книге и не как в телевизоре. Он дышал: волны шли к берегу и уходили, шли и уходили, и от них пахло солью, не той, которая в солонке, а другой, живой, которая пахнет рыбой, водорослями и чем-то далёким.

Ксюша сидела, не двигалась, не дышала. Это был не сон. Во сне не бывает так: во сне не чувствуешь, как песок скрипит, не пахнет и не болит коленка, которую ты ударил вчера. А здесь пахло, скрипело, болело.

— Где я? — прошептала она.

Никто не ответил. Океан шумел, пальмы шуршали, птица крикнула ещё раз и замолчала.

Ксюша посмотрела на свои руки, на коленки, на кроссовки — мокрые, в песке, — на куртку, в которой уснула вчера. Она не переодевалась, она уснула в кровати, в своей комнате, с книгой на груди.

Книги не было.

Ксюша пошарила вокруг: песок, ракушки, водоросли. Нет книги. Сердце сжалось — не сильно, но сжалось.

Рюкзак лежал рядом, в песке, ремень зарылся. Она открыла. Книга была внутри. Та самая.

— Книга, — прошептала она. — Вот ты где.

И тогда она услышала. Не звук — дыхание. Рядом, тяжёлое и медленное, как будто кто-то большой спал в трёх шагах от неё.

Ксюша повернула голову.

Глаза. Огромные, тёмные, с длинными ресницами. Они смотрели на неё спокойно, без страха и без злости, как смотрят те, кто никуда не спешит, кто видел тысячу рассветов и тысячу закатов и знает, что всё пройдёт — и это тоже пройдёт.

Морской лев.

Он лежал на боку, огромный, серый, шкура в складках, как старый плащ, ласты сложены, голова приподнята. Один глаз чуть прищурен — не от солнца, а от привычки. И глаза — те самые, из сна.

Ксюша не закричала и не отпрыгнула. Она просто смотрела, и он смотрел, и между ними было что-то, чему не было названия: не страх, не удивление, а узнавание, как будто они уже виделись — не в жизни, а в чём-то другом, старше жизни.

— Ты, — прошептала Ксюша.

Морской лев моргнул. Медленно. Один раз.

— Ты проснулась, — сказал он.

Голос был низким и тяжёлым, не добрым и не злым — просто голос, который говорит то, что есть, без украшений и без шуток.

— Я... я спала, — сказала Ксюша. Глупость, она понимала, что это глупость, но слова шли сами.

— Ты не спала, — сказал морской лев. — Ты пришла. Это разные вещи.

Он медленно поднялся, огромный и тяжёлый, ласты скрипнули на песке, посмотрел на неё ещё раз, потом на океан, потом снова на неё.

— Аркадий, — сказал он.

— Что?

— Моё имя. Аркадий. Ты будешь спрашивать. Все спрашивают. Я говорю сразу. Экономлю время.

Ксюша моргнула.

— Ксюша, — сказала она.

— Знаю, — сказал Аркадий. — Книга сказала.

Он развернулся, тяжело и медленно, ласты оставляли борозды в песке.

— Куда мне идти? — спросила Ксюша.

Аркадий остановился, не обернулся.

— Туда, — сказал он и показал ластой вглубь острова, где пальмы стояли плотнее, где свет был гуще и где пахло зелёным.

— А что там?

— То, что тебе нужно.

— А что мне нужно?

Аркадий повернул голову и посмотрел на неё долго.

— Ты пришла сюда не за ответами, — сказал он. — Ты пришла за вопросами. Иди. И не мешай камням. Они и без тебя хорошо лежат.

И пошёл к воде, медленно и тяжело, не оборачиваясь. Дошёл, остановился, посмотрел на океан и нырнул без всплеска — просто исчез, как будто его и не было.

Ксюша осталась одна.

Она сидела на песке, обняв колени и положив на них подбородок, и сидела долго — может быть, минуту, может быть, десять, не считала. Было страшно. Не так, как в темноте, и не так, как когда слышишь шум за окном, а другой страх — тихий, большой, как океан: страх от того, что ты один, не знаешь, где ты, не знаешь, вернёшься ли, и не знаешь, ждёт ли тебя кто-нибудь.

Ксюша закрыла глаза, вдохнула, выдохнула.

— Ладно, — сказала она вслух.

Встала, отряхнула песок с коленей, посмотрела вглубь острова — где пальмы, где тень, где то, что ей нужно, — и пошла.

Песок кончился через двадцать шагов, началась трава: высокая, колючая, она цеплялась за кроссовки. Ксюша шла медленно, каждый шаг — хруст, каждый шаг — новый запах: трава, земля, что-то гнилое и сладкое, что-то живое и острое. Пальмы стояли плотнее, свет падал сквозь них пятнами, тёплыми и дрожащими, и тень была прохладной. Ксюша шла по тени, по свету, по тени, по свету.

Тишина. Нет, не тишина — звуки, но другие, не городские. Здесь каждый звук был отдельным: лист упал, и ты слышишь, как он упал, ветка треснула, и ты знаешь, какая ветка, птица крикнула, и ты видишь, откуда. Ксюша остановилась и послушала. Остров дышал. Не метафора и не красивое слово — он дышал: вдох — ветер в листьях, выдох — тишина, вдох — волны на берегу, выдох — пауза, вдох — треск насекомого, выдох — ничего.

Ксюша никогда не слышала, как дышит мир. В городе не слышно, в городе слишком много шума. А здесь было только дыхание.

Она пошла дальше.

Кокос упал в трёх сантиметрах от её носа. Не рядом и не близко — в трёх сантиметрах. Ксюша увидела тень, быструю и тёмную, отпрыгнула, и кокос вонзился в землю, песок брызнул. Она упала на спину, сердце колотилось.

— Осторожнее! — раздался голос сверху.

Ксюша подняла голову.

На пальме висел макак — вниз головой, одна нога зацеплена за лиану, хвост болтается, руки сложены на груди, и смотрит на неё сверху вниз, серьёзно, как будто это она виновата. Морда была серьёзная, как у директора школы. И совершенно не подходила к тому, что он висит вниз головой.Хвост был в два раза длиннее его самого, жилистый и голый на кончике. Он постоянно жил своей жизнью: то нервно похлопывал его по плечу, то пытался завязаться узлом от усердия, пока хозяин висел вниз головой.

— Ты роняешь кокосы? — спросила Ксюша, поднимаясь.

— Я не роняю, — сказал макак. — Я проверяю. Гравитация. Она не всегда работает. Я проверяю, работает ли она сегодня.

— Работает, — сказала Ксюша.

— Вижу, — кивнул макак. — Значит, всё в порядке.

Он посмотрел на неё, прищурился, склонил голову набок.

— Ты кто?

— Ксюша.

Макак молчал, смотрел, потом сказал:

— У тебя нет хвоста.

— У людей нет хвостов.

— Значит, вы недоделанные, — сказал макак. Задумчиво и без злобы, как констатацию факта.

Ксюша не обиделась и не рассмеялась. Она просто посмотрела на него, и макак посмотрел на неё, и между ними было что-то — не дружба и не симпатия, а что-то проще, что бывает, когда два существа смотрят друг на друга и не знают, что сказать.

— Ты один? — спросила Ксюша.

— Я никогда не один, — сказал макак. — Я всегда с собой. Это очень много.

Он дёрнулся, лиана треснула, и макак полетел вниз. Ксюша отступила. Макак шлёпнулся в песок и лежал молча три секунды. Потом поднял голову — песок на морде, глаза серьёзные. Шерсть у него была редкая и жёсткая, как старая обувная щётка, и торчала в разные стороны. На макушке она стояла дыбом, словно макак только что сунул палец в розетку, а на спине слиплась от ночной влаги в тёмные стрелки. Ладони непропорционально большие, розовые, почти человеческими, и слишком голые и беззащитные на фоне колючей шерсти.

— Я проверял, — сказал он. — Мягко ли здесь.

— Мягко?

— Нет, — сказал макак. — Жёстко. Но я запомню.

Он встал, отряхнулся, посмотрел на Ксюшу.

— Ты ищешь еду?

— Я ищу... не знаю, — сказала Ксюша. И это была правда: она не знала, что ищет, знала только, что ей нужно идти, что Аркадий сказал «туда» и что там что-то есть. Но что — она не знала.

Макак посмотрел на неё долго, потом кивнул.

— Иди за мной, — сказал он. — Я знаю, где кабан. У кабана всегда есть еда. И он не кусается. Почти.

Они шли вглубь острова. Макак прыгал с корня на корень, иногда падал, вставал и не говорил «я так и хотел» — просто вставал, отряхивался и шёл дальше. Ксюша шла за ним медленно и осторожно: корни цеплялись за кроссовки, ветви хлестали по лицу, свет падал пятнами, тень была прохладной, а воздух — густым, тёплым, живым.

Они вышли на поляну. Посреди неё сидел кабан — крупный, с блестящей щетиной, — сидел на задних ногах и держал передними большую ракушку, в которой лежали мелкие красные плоды. Сидя, он был её роста, но шире — не обойти. Кабан ел их медленно, по одному: жевал, глотал, брал следующий. Он не поднял головы, когда они подошли.

— Ты пахнешь человеком, — сказал он. Не вопрос, а констатация.

— Я и есть человек, — сказала Ксюша.

Кабан поднял глаза и посмотрел на неё долго и спокойно.

— У меня был друг-человек, — сказал он. — Давно. Он был тихий. Кормил меня. Потом ушёл. Не вернулся.

Ксюша молчала, не знала, что сказать.

— Ты тоже уйдёшь? — спросил кабан.

— Не знаю, — сказала Ксюша. — Я не знаю, куда я пришла. И не знаю, как уйти.

Кабан посмотрел на неё, потом на ракушку, потом снова на неё.

— Ешь, — сказал он и протянул ракушку.

Ксюша взяла один плод — маленький, красный, тёплый, — откусила. Кисло-сладкий, с ноткой кокоса и чем-то ещё.

— Вкусно, — сказала она.

— Почти не ядовито, — сказал кабан. — Четыре штуки можно. Пятая — я не знаю. Я на пятой остановился.

Ксюша съела ещё одну. Язык покалывало, приятно, будто кто-то трогал его изнутри.

Макак схватил три штуки и запихнул в рот. Кабан посмотрел на него.

— Четыре, — сказал он.

— Я не считаю, — ответил макак, жуя.

— Тогда я считаю за тебя. Ты уже съел семь. У тебя будет чесаться язык.

— У меня всегда чешется язык, — сказал макак.

Кабан вздохнул — не зло, устало, как человек, который привык к тому, что мир населён теми, кто не считает.

Ксюша сидела на траве, ела и слушала. Остров дышал вокруг неё, волны шумели далеко, птицы кричали, ветер трогал листья.

— Слушай, — сказала она кабану. — А кто-то ещё есть на острове? Кроме вас?

Кабан жевал медленно, проглотил.