Таежный тупик. Странствия

На видном месте во дворе стоит бочка со следами костра под ней. Оказалось, «лечебница». В километре отсюда обнаружил Ерофей эту емкость, брошенную геологами, и пополнил ею хозяйство.

– Ну рассказывайте, как жили-были.

Рассказ Агафьи весь – жалобы на болезни. «Зимою выла, не могла разогнуться». Парафин, натопленный из свечей, перестал помогать. С приходом весны решили париться в бочке. Укрепив ее на камнях, разводили внизу костер и кипятили в воде хвою, кору осины, а позже – крапиву. «Когда вода остывала до нужной меры, я подставляла скамейку и залезала в бочку. Сверху укрывалась чем-нибудь теплым». Теперь Агафья размышляет, какой из отваров, по ее мнению, был полезным, а какой, возможно, и навредил. Подозревает, осиновая кора для лечения не подходила – «жар и сердце колотится», а вот крапива, кажется, подошла.

Тяга к теплу у Агафьи связана с пребыванием уже два раза на Горячих Ключах, после которых чувствовала ослабление болезней, и теперь разговор она то и дело подводит к осиновой коре и благодатным Ключам.

Ерофей на вопрос о житье в «карантине» вздохнул: «Не приведи бог еще раз очутиться в таком положении». На его долю пришлась тут мужская работа – пилил дрова и готовил ветки для коз. Дров за зиму извели много. Жили «на два дома». В каждой избе – по две печки, да еще и курятник надо было протапливать. И веток изводили козы немало. Так что работы монотонной, одинаковой каждый день для охотника тут хватало. Весной пришла очередь огорода. «К Пасхе сходил настрелял рябчиков». Это немного разнообразило жизнь, в которой главным было ожидание вертолета. «Каждый погожий день прислушивался: а вдруг?»

Агафья «заведовала столовой». С едой не бедствовали. Но с тревогой в последнее время стали поглядывать на убывающие запасы муки и крупы.

Были проблемы с водой. Для Лыковых «чистота» воды по их вере всегда была важной. Привезенная сюда посуда обязательно «освящалась» в реке. За водой к речке Агафья ходила непременно сама. Но в марте из-за болей в ногах и руках к Еринату с горы спускаться ей стало небезопасно. Чего бы проще доверить «водоношение» Ерофею. Нет, не можно! Ерофея, окрещенного и отпустившего бороду, к воде все-таки допускать было грех. Какой же выход нашла Агафья? Переселилась с горы к самой речке. Поставила палатку и там жила – варила еду, молилась. Палатка эта стоит и теперь, мы увидели ее сразу, как приземлились, – линялая парусина под кедром, поленница дров, кострище, «сигнальная» тряпочка от медведей…

По тону разговора, по мелким жалобам друг на друга было понятно: житье бок о бок в изоляции от людей было испытанием для обоих. «Случалось, собачились, проявляли упрямство, которого у нас обоих в достатке». В ходу было даже смешное ругательство, привести которое соблазнительно, но удержусь вопреки нынешним вольностям со словами.

Не шутка – почти год рядом! «Бывали дни – решался: пойду пешком! Риск сгинуть в тайге не пугал. Останавливало другое. Больна же! Как ее бросить? Совесть потом замучает. Теперь все это надо будет объяснить жене, детям».

– Расставание будет без слез?

– Да, пожалуй…

Не один раз по общему соглашению Ерофей и Агафья «дергали за веревочку» пресловутого «радиобуя». Но никакого сигнала отсюда не поступало. Ничего крайне опасного, правда, тут не случилось, а если бы и случилось, узнать об этом вовремя не пришлось бы – надежность техники, как видим, не стопроцентная. Не давал электричества и ветряк, привезенный сюда любителями эффектных жестов. Более уместными и естественными были бы свечи. Запас их кончился. Пришлось Агафье и Ерофею щепить лучину. Лучиной долгими зимними вечерами и освещались два «особняка» в таежном «поместье». В одном молилась Агафья. В другом маялся у маленького приемника Ерофей, слушая неспокойные вести «из мира».

Улучив момент, идем с Агафьей к торчащему из высокой травы кресту. Некогда белый тесаный памятник на отцовской могиле от дождей потемнел. Уже более пяти лет Агафья одна…

Полагая, что тяготы минувших месяцев ее вразумили, в который раз заводим разговор о разумности перебраться к родне – «перевезем, поставим избу, и помощь будет приходить вовремя». Пытаемся объяснить, почему не летают сейчас вертолеты. Ответ прежний:

– Я там буду кашлять. Игорь Павлович сказал…

– Но ведь на Горячих Ключах собирается много хворых. Там кашель скорее может настигнуть.

– Игорь Павлович сказал: на Ключах можно…

Считая разговор оконченным, собеседница наша семенит в избу и возвращается с подношением – носками из козьего пуха, связанными зимой для Николая Николаевича. И сразу опять разговор о Ключах. Лететь хочет прямо сейчас.

– А на кого же хозяйство оставишь?

– На Алексея. Он тут собирается жить. Его изба будет – эта, а эта – моя. Будем жить как брат и сестра…

Агафья в этом году юбилярша. Ей пятьдесят.

– А тебе сколько? – спрашиваем Алексея.

– Мне тридцать четыре.

Что значит для него житье «как брат и сестра»? Улыбаясь, пожимает плечами.

– Ну поселюсь. Буду охотиться. Вместе будем вести хозяйство. Посеем рожь, чтоб зерно сюда не возить. Мельницу сделаю…

Знает ли Алексей, сколько людей уже сюда прибивалось и чем это кончалось?

– У нас так не будет.

– А как с верой?

– Окщусь по всей форме.

Понимает ли Алексей ответственность, которую берет на свои плечи?

– Понимаю, не маленький.

В алтайском селе Алексей, по рассказу его, живет одиноко, хозяйством – огород, лошадь, скотина. Отца его в здешних краях знают как таежного «шатуна». Появляясь в разных местах, след о себе оставляет всегда недобрый.

– Я с отцом по этой причине давно никаких отношений не поддерживаю.

– Смотри, – говорим, – все, что для блага Агафьи, – возражения не будет иметь. Но ты сам хорошо видишь: она ребенок, обмануть доверие ее – тяжкий грех.

– Я понимаю…

Вот и весь разговор. Агафья подходит и демонстративно становится с «братом» рядом.

Летчики и Николай Николаевич глядят на часы – на Ключи Агафье ведь надо еще собраться. Но оказывается, все у нее уже наготове. Отдает по хозяйству последние распоряжения. А трое мужиков – Ерофей и Алексей с загорелым приятелем – несут к вертолету «курортный» багаж – мешок с картошкой, сумочку с сухарями, с крупой, икону, книги, топор, бидончик и две вязанки стянутых проволокой дров – Агафья уже была на Ключах и знает потребности «дикой» лечебницы. Сама Агафья в щегольских резиновых сапогах одолевает пространство воды к вертолету, держа в руках кастрюльку с вареной картошкой – не успела поесть в суматохе.

Крестясь, как в церковь, входит «курортница» по лестничке в вертолет.

Все, полетели!

В избе мы с Николаем Николаевичем выложили из рюкзаков обычный, всегда желанный набор гостинцев – батарейки, свечи, кое-что для хозяйства. А сумку с уже знакомыми таежнице апельсинами и лимонами прихватили с собой в вертолет. Был в сумке еще гостинец, для Агафьи неведомый, – бананы. Подняла брови.

– Цё такое?

Из-за шума мотора объяснять было трудно. Я очистил банан, приглашая Агафью сделать то же самое. Качает головой, улыбаясь:

– Не можно…

Уже когда сели, отдал сумку подбежавшей к вертолету женщине, попросив Агафью поопекать и объяснить ей, как обращаться с заморским фруктом.

Июнь 1994 г.

Человек пришлый в этих диких, безлюдных местах чувствует себя неуверенно. А для Лыковых тайга была родным домом

Умерших хоронили вблизи жилья, на краю огорода. В память о них оставались кресты на могилах и нательные крестики. Это крест Дмитрия, искусно вырезанный из податливой древесины кедра

Изначальная изба Лыковых у реки Еринат с 45-го года, когда Лыковы удалились в тайник, много лет пустовала. Какой-то охотник, уже с появлением геологов, разобрал избу, опилил подгнившие бревна и сделал себе зимовье. Агафья с отцом решили, перебравшись на «старое» место, в ней зимовать. Выручили лесные пожарные, в две недели соорудившие новую хижину

Многие годы главным покровителем Лыковых был начальник лесного ведомства Хакасии Николай Николаевич Савушкин. Благодарная Агафья относилась к нему с обожанием, разговор с этим гостем был для нее всегда праздником

Встреча с людьми произвела революцию в жизни таежников. Свеча упразднила лучину, резиновые сапоги заменили промокавшие бродни, козье молоко излечило болезни кишечника, узнали Лыковы вкус настоящего хлеба, появилось у них много всякой одежды, посуды. Особую радость Агафье и старику доставлял электрический фонарик, нажал кнопку – и вот он, свет

Не счесть всего, что появилось в избе и на «складах» у Лыковых: запасы соли, туесок с медом, новые топоры, пилы, проволока, гвозди, будившие по утрам часы, доски, сваренная из железа печка, мешочки с сушеными фруктами и семенами, одеяла, подушки, кирка, лопаты, спички, даже барометр… «Людей Бог нам послал…» – сказала как-то Агафья

После рассказа о Лыковых в «Комсомольской правде» (1982) объявились их родственники, считавшие семью погибшей. Позвали к себе на житье, но отец с дочерью отказались. Родственники стали изредка появляться тут с разными подношениями, главным образом медом и маслом. Это были истинные «кержаки» – бородатые, закаленные жизнью, упрямые… Верхний снимок родни сделан в поселке Килинск (Горная Шория)

Обилие даров не избавило Лыковых от необходимости в поте лица трудиться. На верхнем снимке видим мы радость Карпа Осиповича – испытывая дареную одностволку, он не промахнулся, стрельнув по берестяной мишени. «Значит, могу и медведя пужать…» А внизу установка ловушек на рыбу

Множеством разных семян для огорода одарили Агафью. Теперь было что запасать на зиму. Особую радость доставили таежнице огурцы и морковка – ранее эти овощи она не пробовала

Ниже по Абакану есть местечко Горячие Ключи. Сюда зимой прилетают лечиться охотники и шахтеры. Агафья тоже лечила свои «ревматизмы». Однажды мы появились с ней на Ключах летом. То, что увидели, разумеется, укрепило в мыслях ее: «Мир грешен»

Таежная одиссея Лыковых вызвала большой интерес не только в нашей стране. Книжка «Таежный тупик» издана на восьми языках. В Париже ее издали три раза. И всюду горячо обсуждалась эта «почти фантастическая» человеческая история. Во Франции обсуждению книги был посвящен «круглый стол» на телевидении, в Швеции образован читательский клуб «Агафья»… На верхнем снимке – витрина книжного магазина в Париже. А нижняя фотография свидетельствует: Агафье не безразлично, что в книжке о ней написано

Уже более двенадцати лет раз или два в год я навещаю Агафью. Сначала мой взгляд обращен был в прошлое: как жили Лыковы? Как выжили? Потом интересно стало наблюдать, как менялась их жизнь, как впитывали они все, что их теперь окружало

В каждый прилет – разговоры, расспросы, обсуждение новостей, радостей и тревог. А на прощание – раздача автографов. Агафья хорошо знает эту слабость людей. Пишет «печатными» буквами всякие пожелания на бумаге, на бересте, на снимках и туесах

Сейчас вертолеты на Еринате появляются редко. Тем дороже для Агафьи каждая встреча. Иных посетителей приходится переводить через бурную речку таким вот образом

Верхняя фотография была сделана в 1982 году. Агафье 37 лет, но выглядит она почти подростком – наивный взгляд, на лице постоянное удивление, в поведении – почти детская шаловливость… Прошли годы – характер человека не изменился, но сколько на лице пережитого, передуманного, сколько тревог и забот о дне грядущем

В последний год жизни старший Лыков, Карп Осипович, ослаб. Работать уже не мог и все куда-то пытался бежать из избушки. Агафья понимала близость конца. И наступил день, когда в тайге осталась она одна

Болезнь

В Москву друзья позвонили, когда проблема с вертолетом была решена. В Абакане, обсуждая эту нешуточную по нынешним временам задачу, вспомнили, конечно, о шумной кампании по радио Льва Черепанова, призывавшего жертвовать деньги «для полетов к Агафье». Где эти деньги? Вот сейчас они как раз и нужны. Но сборщик денег в Москве помалкивал. А время не ждало. Сигнал SOS, откуда б его ни послали, промедления не терпит. «Ладно, еще раз слетаем…» – вздохнул представитель службы по чрезвычайным ситуациям…

Пятнистая военная «вертушка» стояла в Абакане в ожидании взлета. Я бросил в нее рюкзак, и мы сразу же поднялись. Несколько лиц знакомых. Николай Николаевич Савушкин – руководитель лесного ведомства Хакасии, Ерофей Седов, сидят еще два врача, милиционер и работник метеослужбы с алюминиевыми трубками для замера снегов. «Повезло… – невесело шутит гидролог, – денег на полеты – ноль. Вот и пристроился…»

Военные вертолетчики, только что прибывшие из Красноярска, по трассе до Тупика летят впервые. Наметив маршрут по карте, расспрашивают Ерофея о зрительных ориентирах, о месте посадки. Чрезвычайная ситуация для них – это, например, недавняя гибель «боинга» под Новокузнецком. «Подлетаем – плешина в тайге, заваленная обломками. Просто не верилось, что самолет может разбиться на такие мелкие части…»

А что там сейчас в убежище Лыковых? Коротко рассказываю летчикам: «Осенью вот так же по сигналу SOS таежницу вывезли в Абакан. Месяц лежала в больнице. Диагноз – остеохондроз. При обследовании обнаружили еще фиброму во внутренних органах. От операции отказалась. Отказалась и остаться у родственников – „везите домой!“ И вот опять SOS. В ее обители живет еще „доброволец“ с Алтая. Сказал, что прибыл к Агафье креститься…» Ясный день. Весна и в этих краях опережает сроки недели на три. Света в сверкающих снегом сопках так много, что зеленые кедрачи кажутся черными. А по белому видно не только следы оленей, но даже крестики птичьих следов.

То ли за разговором время летит, то ли легко нагруженная «вертушка» военных летит очень быстро, но вот уже река Еринат, вот маленький «шанхай» таежного поселенья. Ерофей показывает место на занесенной снегом каменистой косе. И мы садимся.

Встречает нас парень лет двадцати, явно из породы тех, кого Агафья тут окрестила «в уме не утвержденные». Помятая шапка, растерянный взгляд. Зовут Василием. Пришел сюда с друзьями пешком по осени. Друзья, прихватив у Агафьи даренное Ерофеем ружьишко, ушли, а Василий, имевший в котомке только гармонь, остался. И вот коротает тут зиму в молитвах и игре на гармонии.

– Что-то случилось?

– Агафья Карповна заболела…

Агафью Карповну застаем сидящей на печке одетой и с посошком. Подчеркнуто громко стонет. И сразу же о болезнях:

– Спина… Дров не могу принести. Даже тесто не можно месить…

«Обострение остеохондроза. Пульс – сто двадцать, давление – сто тридцать на восемьдесят…» – подводят итоги осмотра врачи.

– Что же делать? – спрашиваем мы с Николаем Николаевичем. Оказывается, Агафья желает, чтобы ее отвезли на Горячие Ключи. Избавление от недугов видит она только там. Ключи – это дикое место в тайге, где летом в дощатых домиках-шалашах обретается десятка два-три больных ревматизмами и хондрозами дикарей – без медицинского контроля они тут лечатся. Сейчас на «курорте» – снегу по пояс и никого, кто мог бы помочь, приглядеть за больной. К тому же врачи, знающие и другую болезнь Агафьи, говорят: при фиброме горячие ванны строго запрещены.

Выходим на минуту посовещаться, расспросить, что к чему, у окрещенного тут Василия-гармониста. Готов ли он остаться один при хозяйстве? Поколебавшись, парень кивает: готов…

– Агафья, – строго говорит Николай Николаевич, – о Горячих Ключах не может быть речи. Ты же с печи не можешь сползти. Выбирай сама, как поступить. Либо с козами, курами и собакой переправим тебя к родне, либо Василия оставим тут на хозяйстве, а тебя – в Абакан. В больнице подлечат, а мы тем временем сообщим родственникам и попросим приютить тебя до тепла. А там посмотрим.

Второй вариант Агафье нравится больше. Для порядка, улыбаясь, говорит:

– Ишо и третий выход имеитца – собрать все смертное в узелок и тут остаться.

Но решение принято. Со стонами, опираясь на посошок, спускается с печи и кличет Василия.

К быстрым сборам в этом «поместье» привыкли – вертолетчики всегда торопят. Но сейчас Агафья в затруднении. Что взять с собой?

– Василий, клади в мешок Псалтырь, кастрюльку, сухари, соль… – Сама снимает висящие на веревочке карманные часы, берет икону-складень, карандаши, бумагу, конверты. Между делом, морщась от боли, жалуется на крестника.

– Хлеб испечь не умеет. Картошку, не скажи посолить, не посолит. Избу топил – чуть не сжег потолок. У меня сердце птицею бьется, а ему ничто – сидит играет в гармонь.

Василий с видом все уже слышавшего двоечника стоит, улыбаясь, тут же.

– Вот улечу, то-то уж наиграешься, – с детским ехидством смотрит крестная мать на Василия-гармониста.

Дается наказ Василию вовремя кормить коз, глядеть за курами, прогонять птиц, которые залетают в сени и дырявят мешки с крупою. Особый наказ о молитвах и о том, как важно вести счет дням.

– А то потеряешься, не будешь знать, то ли пост, то ли уже Воскресенье Христово.

Терпеливо летчики ждут, пока Агафья, опираясь на руку Николая Николаевича, обходит свое хозяйство. Постояла около равнодушных, жующих травинки коз, возле загона, где куры ворошили теплый навоз. Только собаке дано понять: хозяйка дома опять удаляется – жалобно пес визжит и рвется с веревки.

Дорожка к могиле отца не протоптана. Агафье хочется к кресту подойти. Но как с ее болями одолеть снег? Поколебавшись секунду, махнула рукой.

– Вчера сон дурной видела: будто разлучусь с этим домом…

Спускаемся с горки вниз к вертолету. Минут десять со ступеньки на ступеньку в снегу Николай Николаевич ведет обычно резвую, а теперь охающую на каждом шагу Агафью.

Возле «вертушки» летчики и врачи, не зная отношения пассажирки к фотографии, предлагают всем вместе сняться. Я гляжу на Агафью – такие просьбы обычно решительно отвергались – «не можно!». Теперь же Агафья вдруг садится на лесенку вертолета посреди всей компании. Я намеренно медлю. Она махнула рукой – чего уж…

В вертолет Агафья подняться не в состоянии. Ерофею приходится внести ее на руках. И сразу же мы поднимаемся. В последний момент видим стоящего на горе в одиночестве гармониста Василия.

– Ах, забыла сказать, чтоб картошку проращивал, – вздыхает Агафья, провожая глазами огород на горе, от которого подымаются струйки пара.

В вертолете два желтых запасных бака. К одному из них Агафья приваливается спиной. Недавно еще дивились мы первому ее воздушному путешествию. Теперь «вертушка» стала для нее делом обыденным – села, перекрестилась, достала часы на веревочке и успокоилась.

О нынешней дороговизне полетов Агафья осведомлена – «цё же это такое, все миллионы и миллионы…» – но в полной мере, чего стоит сейчас перелет, не понимает. Полагает, как видно: скажет Николай Николаевич с Василь Михалычем слово – и вертолет будет. На этот случай готова у нее и благодарность. Развязывает свою котомку и достает грубошерстный тугой, как валенок, вязаный носок. Второй связать дела не позволили, но непременно свяжет, вот с собой и пряжу взяла.

Все, конечно, носок очень хвалят. Ободренная мастерица заставляет меня разуться, примерить обновку. И тут же, вроде бы невзначай, замечание: де поездом-то к родне ехать долго и муторно, а вертолетом-то хорошо. Переглядываемся с Николаем Николаевичем – трудно таежному робинзону постичь мирские дела-проблемы.

Бодрости Агафье хватило ненадолго. Тряска болезни ее обострила. Попросилась лечь на сиденье. Опять села, достала часы. Потом устроилась на полу. Потом опять привалилась к баку с горючим. Бледная. Пульс – сто двадцать. Достали яблоки. Агафье выбрали самое крупное. Разломила пальцами, как щипцами. Черным ногтем начала методично соскабливать кожуру. Нехотя яблоко пожевала – «мутит…» Два часа полета вконец больную измучили. Но от лекарств отказалась – «много их пить-то вредно…».

В Абакане с аэродрома поехали мы домой к Николаю Николаевичу Савушкину.

Лифт, электричество, непривычный для таежницы городской порядок в жилье ничуть ее не смутили, не удивили. По-хозяйски распорядилась, где надо поставить сумку, достала сбитый из кедровых щепок ящик с иконой, спросила, как пройти «в нужное» место, и уселась, одним глазом поглядывая на телевизор.

Было это в четверг, 2 марта. «Мирская» жизнь пахнула с экрана очередной страшной новостью.

– За чё же его убили? Такой молодой и красивый…

Как ответить на этот вопрос, если и сами ответа мы не имели. Может, президент что-нибудь прояснит?

Агафья глядела на президента, забыв о греховности телевидения. Когда говорить он окончил, Агафья повернулась к нам, всем видом показывая: не поняла…

Московская трагедия ее не очень задела. Рассеянно послушав наш «перевод» для нее президентской речи, заговорила о болезнях, подтверждая в который раз: ни о чем другом люди не говорят так охотно, как о своих хворях. Но интересно было послушать, как ловко сыплет Агафья словами: бисептол, анальгин, скипидар, финалгон…

Пока Николай Николаевич передавал телеграмму родственникам Агафьи в деревеньку с названием Килинск, я предложил охающей таежнице сделать массаж спины. Согласилась. Сняла вязаную фуфайку, оставшись лишь в черном своем сарафане.

И вытерпела, лишь тихо постанывая, не очень умело отпущенную процедуру.

Хозяйка дома, зная особый подход Агафьи к еде, принесла яйца, яблоки и конфеты. Все пришлось ко двору. Только мелкая белая соль была забракована. Агафья достала свою – крупную серую в тряпочке. А назавтра договорились о «непоротой» (непотрошеной) рыбе. «И чтоб вода была с Абакана…» Для воды Агафья достала из мешка закопченный бидончик с проволочной ручкой.

Постель для таежницы с белоснежными простынями приготовили на широком диване. Расспросив, как зажигается свет, и помолившись, она улеглась, не снимая платка и бывалого черного сарафана.

Утром сказала, что почти не спала. Опять стала подробно рассказывать о болезнях. Мы съездили за врачом.

Забавно было слышать диалог знатного абаканского невропатолога Бориса Леонтьевича Мутна и упрямой наследницы старой веры. Доктор задает вопрос и ожидает ответа. А Агафья выкладывает ему свое толкование болезни, называет лекарства и даже говорит, сколько их надо.

– Ну что же, придется лечь подлечиться, – подытожил беседу невропатолог.

После обеда мы привезли Агафью в больницу. По первому посещению тут многие ее знали. И она знала уже процедуру приемных покоев. Сдала свою «лопатинку» (одежку) и облачилась в больничный халат. Стали заполнять карточку. Фамилия, имя, отчество. Республика Хакасия, район – Таштыпский, селение…