Таежный тупик. Странствия

С ответами на вопросы в этой маленькой лекции разговор постепенно переходит к делам житейским. Каково жить одной-то?

«Да уж как Господь вразумил…» – осторожно отвечает Агафья, подозревая, что опять ее будут уговаривать переселиться к родне. Но скрыть не может: житье одной трудное. Главное – нездоровье. Плохо слушаются руки – «даже карандаш трудно держать». И надсада. Уточнение, что такое «надсада», о которой Лыковы всегда говорили, ясного представления о болезни не дает и является, видимо, следствием чрезмерно натужной работы, тяжелого подъема. «Все болит. И куда-то пропадает пупок». Простодушно Агафья показывает, как пупок уходит куда-то под грудь и исчезает. Была и простуда с температурой. Радиобуй, установленный тут на случай просьбы о скорой помощи, на поверку оказался для Агафьи ловушкой. В прошлом году врачи, прилетевшие по сигналу, на вопрос, что случилось, получили ответ: «Надсада. Спина болит, не могу напилить дров». Врачи переглянулись, зная, сколько стоит сюда санитарный полет. А в этот раз на включенный буй реакции не последовало. Не удалось выяснить почему. Не сработала техника или, что скорее всего, не на что нынче летать санитарам.

«Но, слава богу, зима прошла, и теперь с солнышком полегчало». Благополучно было эту зиму с едой – не подвел, как всегда, огород, вовремя переправили сюда запас муки и крупы, а Ерофей с осени сделал на реке загородку, и Агафья плетенными из ивовых прутьев ловушками «поймала рыбы, сколь братья (завзятые рыболовы!) никогда не ловили». Рыба была посолена и посушена. Родственники переправили сюда меду и маслица. Но возможно, не хватает все же в еде чего-то важного для здоровья – появилась на руке у Агафьи язва. «Всякие травы-припарки клала – не заживает».

Живность в «усадьбе» плодилась как полагается. У коз появилось по козленочку. Одному уже месяц, а серой козочке – десять дней. Агафья берет ее на руки, гладит, целует в нос: «Подружка моя, подружка…»

Две собаки в хозяйстве. Серый кобелек, привыкший за зиму к Ерофею, валяется в ногах у него, искательно смотрит в глаза и добивается своего – Ерофей приносит банку с остатком тушенки. При «диете» – картошка с примесью отрубей – для Дружка это подлинный пир. Другую собаку, черную сучку Ветку, Агафья от греха заперла в сарайчик. У Ветки четыре уже смышленых щенка. Удивленные множеством голосов, они с опасливым любопытством, громоздясь друг на друга, смотрят из конуры.

Лежит у избы погибший зимою белошкурый, с черным хвостиком горностай. Летает над огородом кедровка. Из южных краев вернулась к этой обители трясогузка и уже ловит что-то на камнях у воды, соревнуясь с птичкой оляпкой. Рядом медведи. Это и все, что может видеть Агафья возле себя.

Сколько-нибудь заметных событий с апреля прошлого года, когда мы виделись, Агафья не назвала, рассказала только о «водянухе» (норке), воровавшей в ловушках рыбу. Как все люди, охотнее всего говорила она о болезнях, о таблетках, которых уже не боится, но которые надо особо «отмаливать».

Редкие теперь вертолеты появлялись нечаянно. Иногда люди забегали минут на десять – пятнадцать увидеть экзотическое житье, справиться о здоровье. Но бывало – только зависнет вертолет над косой, сбросит с него посылку или тюк сена для коз (обычный гостинец от Николая Николаевича Савушкина) и улетит. Между тем слово тут было бы лучшим гостинцем.

«Что там, в миру-то?» – осторожно спрашивает Агафья, когда мы с Николаем Николаевичем усаживаемся в избушке поговорить о делах. «Слышала, будет мор у людей. Это наказание Божие. Тятенька всегда говорил: без огородов, без картошки не можно».

Сама Агафья к делам в огороде уже приготовилась. Угол избы занят натасканной из ямы для посадки картошкой. Николай Николаевич оставляет ей мешочки семян. Особенно рада Агафья мелкому, с лесные орехи, луку. «Лук-то нужен. Для здоровья, чувствую, нужен…»

Среди деловых разговоров – особый с Николаем Николаевичем Савушкиным. Сердечное, бескорыстное участие этого человека в судьбе Агафьи я наблюдаю уже много лет. Помню, как застали переселившихся сюда, на речку Еринат, старика с дочерью в крошечной охотничьей избушке-времянке, не приспособленной для зимы. «Вы тут замерзнете. К зиме поставим вам новую избу», – сказал Николай Николаевич. Обещания он не забыл. Осенью того года шестеро ребят-добровольцев из отряда лесных пожарных избушку срубили. Но лес был сырой, да еще старик воспротивился класть в пазы паклю: «Не можно, только мох». Мху, однако, запасено не было, и избушка, осев и просохнув, стала плохо держать тепло. В прошлом году Николай Николаевич, заглянув сюда, застал Агафью ночевавшей в курятнике – там было теплее. Договорились о новой избе и прошлым летом ее срубили. Теперь забота – оборудовать избушку дверями, окнами, полом, сложить хорошую печь. Неожиданные хлопоты вызовет крыша. В феврале тут пронесся разрушительный вихрь («Куры летели, как снег», – сказала Агафья), крышу приподняло вместе с верхним венцом избушки и плашмя бросило…

Наблюдая, как Агафья с Николаем Николаевичем обсуждают подробности летних забот, я вспомнил первую встречу с ней – перепачканная копотью, говорившая нараспев дикарка похожа была на большого ребенка. Теперь рядом со мной сидел взрослый, очень неглупый, говоривший с чуть грустной улыбкою человек. Едва ли не половина слов в языке – новые, Агафье ранее неизвестные.

«Василий Михайлович, большому начальнику хочу подарить туесок. Недавно сделала…» «Владимир Николаевич, – позвала Штыгашева, – загляните в избу». Подарок был очень хорош. «А можно ль с автографом, Агафья Карповна?» – «А что такое ахтограх?» Объяснение было понято с полуслова. «Карандашом с трубочкой» на бересте была поставлена метка: «Сделала Агафья». И дошла очередь до московских гостинцев – до свечей, батареек и лампочек к фонарю, до носков, платочков, колготок, сапог, полотенец, веревок и кое-чего с Бутырского рынка. Все это и два мешка муки, переправленные сюда ранее, куплены на деньги, присланные в газету с пометкой: «Купите что-нибудь для Агафьи». А кое-кто прислал ей вещицы, инструменты, обувку. Всем из редакции мы написали благодарственные письма. Но, понимая, что дорого всем услышать и слово таежницы, я попросил написать в блокноте что-нибудь для всех сразу. Вот что было написано: «Великая благодарность добрым людям. Молю Господа Бога о здравии всех. Агафья Карповна Лыкова. Шестнадцатого апреля семь тысяч пятьсот от Адамовы лета».

Показал я Агафье книжечку, привезенную из Парижа. Она подержала ее в руках, полистала с любопытством, но и с обычной настороженностью при виде снимков: «Чужое писанье-то, непонятное». Я попытался ей рассказать о Париже, о Франции, о том, что книжка – это перевод того, что я ранее ей дарил. Чувствую, не вполне поняла, думает, что украдкой побывал тут кто-нибудь из французов и написал.

Времени продолжать объяснение не было. Я раскрыл книжку и попросил на ней что-нибудь написать, сказав, что пошлю книжку в Париж. И она написала своими петровских времен каракулями слова, достойные неглупого человека: «Не ведаю, какое есть селение Париш. Чаю, живут там добрые люди. Спаси их Христос».

Перед отлетом мы сели: кто на скамейку, кто на пеньки – оглядеться и на прощание перекинуться словом. Дружок, предчувствуя расставание, ласково трется о сапог Ерофея! Ветка, зажмурив глаза, лежа кормит угольно-черных щенят. Козел с видом бородатого философа оглядывает всех по очереди. Юркая трясогузка собирает у него под ногами для гнезда шерстку. Шумит внизу Еринат. С гулом из кедрачей в долину к реке скатился снежный обвал.

Я глянул на часы. Сколько же сейчас в Париже? Еще только утро. Толчея туристов у знаменитой железной башни. Город с нее от горизонта до горизонта – крыши, крыши, с лентой сонной реки между ними, с зеленой черточкой городского парка под названием Булонский лес. Все – не во сне, все реально, и то, и вот это с занятным французским названием «эрмитаж»… «Спаси вас Христос!» – говорит хозяйка этого «эрмитажа» нам на дорогу.

Май 1992 г.

Снежной зимой

В конце лета я получил от Агафьи письмо на восьми листах – всякие пожелания, новости, жалобы на болезни и на то, что «никто не летит, изба недостроена, печь надо класть, а никого нету».

Лето в горной Хакасии стояло дождливым, летных дней почти не было. Но и зимой вертолеты увидел я дремавшими на приколе. Как вареные раки, брошенные на холод, заиндевело горбились они на стоянке. Летать некому. Цена – пятьдесят две тысячи за час – неподъемна. Летают только по крайней необходимости. Одна из них – вывозить охотников из тайги. К этой оказии я и пристроился со своим рюкзаком.

Летим. День из тех, о которых Пришвин сказал: весна света. Тайга нежится на ослепительном солнце под подушками снега. Его так много, что стадо маралов, спугнутых на кормежке шумом мотора, увязает в снегу и останавливается.

Река Абакан на быстринах не замерзает даже в очень большие морозы. И во многих местах по белому полю тянется черная лента воды. Она ведет нас все выше в выше в горы.

Один из охотников ждет прилета на дальней точке за рекой Еринат. И вот уже видим: суетится кто-то у темной груды поклажи. Представляю, каким сладким кажется человеку сейчас шум мотора. Четыре месяца без людей.

Вертолет не садится, лишь зависает, накрывая страдальца свистящей пургой. Летят в открытую дверь подбитые мехом широкие лыжи, ружье, собака, ящики и мешки и наконец кошкой влезает в машину леший, заросший рыжей щетиной, в сосульках, пропитанный снежной пылью. «Братцы, чего-нибудь закурить!» Как на войне, предпочел сигарете махорку. Глядит на всех жадно, как будто вернулся из космоса… Ноябрь был мокрым, промысел вовремя не пошел, пришлось сидеть в тайге по февраль. «Ребята, еще табачку…»

Агафья, услышав шум вертолета, вынырнула из-под елок, едва мы коснулись колесами снега. Винт еще крутится, а она безбоязненно семенит к вертолету, благодарно машет варежкой летчикам. Стихает мотор. И в белой молитвенной тишине слышен отчаянный лай Дружка. Ему, выросшему возле людей, здешнее одиночество на привязи, надо полагать, кажется каторгой. Взвивается на задних лапах от счастья, что видит людей.

Местечко между тем выглядит тут обжитым. Постройки – курятник, избушки, загон для коз, кладки дров – похожи на маленький странный Шанхай. На всем пласты снега толщиною едва ли не в метр. Над избушкой столбиком тянется к небу тощий дымок. Пар идет из ноздрей у застывших от любопытства коз. Изрыгает из пасти пар готовый всех облизать и облапать Дружок.

Хозяйка приглашает нас в горницу. В прежней, старой избе мы бы не поместились, теперь дело другое – просторно, светло, стены обиты дощечкой. Конечно, все разбросано как попало. Но такое приходилось наблюдать и на дальних лесных кордонах – если люди появляются редко, хозяйка с беспорядком свыкается и уже не стыдится его. Для Агафьи же это все привычно с рождения.

– Вот печь… – застенчиво обращает хозяйка наше внимание на произведение из двух полубочек, глины и кирпича.

От Ерофея я уже слышал всю эпопею сооружения новой печи. Трудились над нею всю осень. И, видно по всему, преуспели. Глиняный корабль с трубой занимает порядочно места. У теплого бока печи лежанка – спать, в просторном чреве весело потрескивают сухие полешки кедра.

– Довольна избой?

– Да, неплохо, спаси Христос, вышло…

О подробностях жизни минувшего года говорить некогда. Предвидя это, ночью перед полетом обо всем я расспрашивал Ерофея. Он, помогая Агафье, а позже охотясь, прожил в краях этих с августа по декабрь. В августе достраивал с лесными пожарниками избу, потом, проводив строителей, сооружал печь, помогал рыть картошку, заготовил на зиму дров. Для охоты поселился Ерофей в пятнадцати километрах от «поместья» Агафьи, в брошенной лыковской избе. Каждые десять дней спускался на лыжах к избушке Агафьи («по глубокому снегу около четырех часов ходу»). Тут дожидалась его работа, с которой Агафья не могла справиться в одиночку.

Приносил с собой Ерофей хрипевший на севших батарейках приемник. Краем уха, хоть и «греховное дело», Агафья «мирские» голоса слушала. И вполне понимала, что к чему в удаленной от нее жизни. «Это цё же стреляют, креста на них нет…» Или обмолвится: «Да-а, и в Писании сказано: будут глады, моры и гонения по местам».

Ерофей, охотничая, претерпел в этом сезоне немало лишений. Находясь с августа у Агафьи, попросил во время заброски в тайгу охотников переправить ему продовольствие на зиму. Но в суматохе мешок забыли. И поправить оплошность было нельзя – прилетов не было. «Мясо промыслить не удалось. И без чая и сахара жил. Пробавлялся картошкой, лепешками и лапшой. Жидковато, конечно, при хождении по тайге, зато фигура теперь, как у лося. И борода вон какая!»

И с ружьишком у Ерофея невеселое приключение вышло. Ружье он спрятал в тайге в старой кедрине. И надо же, именно это место в прошлом году накрыло лесным пожаром. С тревогой и любопытством добрался охотник к своему тайнику. «Сгорела кедра. От ружьишка осталось только железо. Ложу новую сделал. Из стволов в годности только один. С этим снарядом и добыл любительским промыслом пять положенных соболей. Размышляю вот, во что выручку обратить. Либо чай, сахар, либо – ружье, в тайге нельзя без ружья».

Вспоминая этот ночной разговор с Ерофеем, я подумал: надо бы нам помочь этому бесхитростному, бескорыстному человеку. И помочь можно просто. Возможно, у кого-то без надобности хранится в доме старенькая двустволка. Подарив ее Ерофею, вдруг оказавшемуся в обстоятельствах очень стесненных, мы тем самым протянем руку Агафье, помощь которой стала для Ерофея частью судьбы. Если слово это будет услышано, напишите мне в «Комсомолку».

…Зимний полет в верховья Абакана Ерофей, конечно, не мог пропустить. Пока мы тихо беседуем, пока Агафья раздает автографы кому на клочке бересты, кому на сотенной бумажке, Ерофей по-хозяйски оглядывает печь, прикидывает, сколько надо бы в нее кирпича доложить, справляется о козах, кормит с руки приунывшего петуха. Заходит он в избу вспотевшим, через распахнутый ворот рубашки виден шнурок креста. Я еще во время вечернего разговора шнурок заметил. «Влияние Агафьи?» – «Да, получается так…»

Больной о болезнях будет в первую очередь говорить. Агафья – не исключение. И надо, как врачу, терпеливо выслушать ее жалобы. «Ломит спина… рука болит… ноги что-то плохо слушаться стали». Все лечение теперь Агафья связывает с Горячими Ключами. Они ниже по Абакану. Осенью Агафья упросила летчиков туда ее завезти. Оставив хозяйство на Ерофея, «восемь дней купалась в горячей воде с пользой великой» – зажила на руке рана, и оказались ненужными мази, которые вез я ей из Москвы. А вот спина, руки, ноги – болят. И разговор кругами опять приходит к Горячим Ключам. Я говорю: надо ждать лета, почаще будут летать вертолеты…

Что полеты немыслимо дорогие сейчас, понимает Агафья только отчасти. Энтузиасты, поставившие тут радиобуй с сигналом 505, породили в наивной таежной душе иллюзию легкой доступности вертолета: дернул за веревочку, и он прилетит. Увы, не прилетит. Больше ста тысяч туда и обратно. Кто эти деньги заплатит? Я не решился сказать об этом. Предупредил только: без самой крайней нужды ни в коем разе за веревочку дергать нельзя. Единственный ли это случай сегодня, когда космическая техника не стыкуется с реальностями жизни! Агафья это понять не может. Но те, кто ставили буй, должны понимать. И либо надо добиться (как?), чтобы по сигналу вертолет прилетел, либо сказать откровенно Агафье: в затее с «веревочкой» и вертолетом надежности нет.

Даже посильную и реальную помощь оказать Агафье сегодня непросто. Нашим читателям я хочу доложить: отчисления от разосланной подписной книжки «Таежный тупик» мы перевели в Абакан и попросили распорядиться деньгами исполняющего обязанности министра лесного хозяйства Хакасии Николая Николаевича Савушкина. Этого человека я знаю уже больше десяти лет: умный, добрый, отзывчивый, хорошо знает не только лесные дела, но и мир человеческих отношений. Говорю это для того, чтобы вы знали: собранное нами по крохам – в надежных руках. На «Агафьины деньги» Николай Николаевич уже переправил сюда три мешка муки и крупы, тридцать килограммов мороженой рыбы, сено для коз.

Агафье книжку я подарил с подобающей надписью. С любопытством разглядела обложку. Догадалась и мне сделать надпись на память. Поговорили еще о козах. Одну (плохо доится) надо бы заменить. И попросила о курах – «три рябеньких…» Оказалось, привезенные сюда белые куры неплохо несутся, но не гнездятся, а Агафье хочется видеть цыплят.

Разложен по полкам ставший уже обычным набор московских гостинцев – батарейки, свечи, лимоны. Гляжу в блокнот на пометки-вопросы. Их много. Но разговор прерывается шумом мотора – отведенное графиком время окончилось.

Почуяв расставание, отчаянно лает Дружок. Уже привыкшая к неожиданным появлениям гостей и к спешному их отбытию, на этот раз Агафья на горке не остается, а семенит к вертолету. И не в сторонке, пригибаясь от ветра, машет рукой, а подбегает к кабине проститься с летчиками – понимает: от летчиков много зависит ее таежное бытие. У вертолета она кажется маленьким ребенком возле громадной игрушки.

Улетаем из распадка между горами. На карте охотоведа – «не забыть бы кого» – помечены точки в тайге, где ждут нас охотники. Вот один из них. Из-за боязни, что винтовым ветром унесет поклажу, он ложится на кучу мешков и свертков, обхватив все руками. Опять собака, лыжи, ящики и мешки летят в открытые двери. Сам охотник в шинельного сукна куртке одичавшими глазами оглядывает всех, словно не верит, что снова среди людей. «Ребята, дайте я вас всех обниму!» Хлопанье по спине, соленые шутки, угощение табаком. Четыре месяца – довольно для человека, чтобы остро затосковать по дому, по человеческому голосу…

Еще один в серой суконной куртке. Великан. Сплоховал с укладкой вещей. Легкий мешок, возможно как раз с соболиными шкурками, стремительная поземка понесла, понесла… Остановился мешок у кромки кустов. Больно видеть: охотник не идет, а плывет, утопая по самые плечи в снегу, к унесенной поклаже. Мы ничем не можем ему помочь, не можем уменьшить ветер – вертолет висит над снежной подушкой. «Бывает. Не в первый раз», – успокаивает всех охотовед. И правда, все образовалось. Великан швыряет в машину злополучный мешок, подсаживает собак и следом за ними ставит сколоченный из тонких кедровых плах ящик. «Угадайте – что?» Открывает крышку. В ящике семь черно-белых толстых щенят. «Вика и Карабас нагуляли».

Без приключений, точно по графику опустились в тринадцати таежных точках. Вертолет забит грузом от пола до потолка. Тесно так, что последние двадцать минут полета я стою на одной ноге.

– Вот и опустела тайга, – говорит задумчиво Ерофей, глядя на плывущие вдоль Абакана заснеженные ельники. Но спохватывается: – Как же опустела, не опустела…

Не договаривает, знает: я вполне понимаю, что он хочет сказать.

P. S. Этот «отчет» был уже подготовлен к печати, когда пришло опубликованное газетами сообщение: «Агафья Лыкова подала сигнал SOS…» Далее говорилось о ее болезнях и о том, что вертолет из-за дороговизны лететь не может. Я подумал: случилось то, что должно было случиться. Но по какой причине Агафья «дернула за веревочку»? Что-то серьезное или дитя тайги, не ведая о наших житейских трудностях, без крайней нужды потянулось к сигналу. Обеспокоенный, я позвонил в Абакан Николаю Николаевичу Савушкину. Он ответил через два часа: «В абаканском порту сказали: „Никакого сигнала бедствия по спутниковой связи не проходило“». Остается только гадать, где зародилась тревожная весть и имеет ли к ней отношение Агафья.

Март 1993 г.

Долгое ожидание

Телеграмма Николая Николаевича Савушкина была короткой: «В Хакасии жара. Начинают гореть леса. Возможно патрулирование вертолета. Если сможешь, вылетай немедленно». Немедленно я и вылетел, очутившись после мокрой холодной Москвы в пекле, какого не знал и в Африке, – в тени 36!

15 июня патрульный вертолет полетел над наиболее ценными кедрачами, пропиленными Абаканским каньоном. Маршрут знакомый. Узнаю каменистые сопки с остатками снега с северной стороны. Изумрудная летняя зелень распадков прошита белыми нитками пенистых речек – Абакан принимает талую воду хребтов. Потоки встречного воздуха несут в нутро вертолета прохладу. Но вот примета – там внизу жарко: три оленя выбрались на вершину хребта и стоят на «половичке» тающего снега – охлаждаются.

Пахучая тайга то плывет в синем каньоне, то вдруг несется верхушками кедров под самым брюхом машины – видно фиолетовые, еще мягкие в это время кедровые шишки. Слава богу, дымов не видим. Пожары в тайге – либо от молний, либо от спичек, но в этих диких, малодоступных местах людей сейчас нет, а жара стоит ровная, без гроз и дождей. На борту самолета специалист по пожарам летнаб Владимир Кувшинов. Но Николай Николаевич, отложив городские дела, летит и сам. Посмотреть обстановку.

Ну и, конечно, мысли наши о людях, «запертых» в этой тайге обстоятельствами. Их сейчас двое – Агафья и Ерофей. Ерофей залетел еще в прошлом году в августе перед началом охоты – помочь Агафье вырыть картошку. Зимой охотился. Но вертолет, вывозивший охотников из тайги, забрать его не сумел. Часть промысловиков по дороговизне летного времени выбиралась из тайги своим ходом. Охотничья избушка Ерофея – одна из самых дальних в тайге. Он выйти не мог. И от него ни слуху ни духу. «Перебрался к Агафье…» Это было предположение. Но если и так, каково жить в бездействии, в напрасном ожидании услышать шум вертолета! Никто не летал полгода. Перезваниваясь с Николаем Николаевичем, мы только вздыхали – что там в «усадьбе» Агафьи? Два раза приезжала к Николаю Николаевичу дочь Ерофея с немым вопросом. Успокаивали, как могли: «Еды там хватит, житейского опыта тоже». Но сами были в тревоге. У Агафьи плохи дела со здоровьем. И каково «двум медведям в одной берлоге»? Печальный опыт зимовок, когда друзья становились врагами, известен многим.

С этим тревожным чувством и подлетали к очажку жизни – такому маленькому, такому затерянному в горных зеленых дебрях.

К севшему вертолету из-под полога леса, как в детективе, вышли трое рослых мужчин, бородатых, в линялой одежде. Они брели через речку, ощупью находя ногами подводные камни. Передний, кажется, Ерофей. А где Агафья? Отлегло от сердца – вот и она! Кажется, стала еще чуть меньше. Обычное, мышиного цвета платье-мешок, резиновые сапоги, белый, испачканный сажей платок. Улыбается, машет рукой. Фу-у… Кажется, все в порядке.

Ерофей колет пропахшей дымом бородищей, тискает в медвежьих объятьях.

– Ну слава богу. А я уже твердо решил: еще два-три дня, и попытаюсь идти пешком.

– А это кто?

– Потом расскажу…

Выгружаем мешки, сумки, ящики с рассадой, сено для коз. Спохватываемся: в пожарной спешке забыли клетку с давно припасенными и ожидавшими часа курами.

Агафья сияет:

– Уж как ждали, как ждали…

Объясняем, почему вертолеты не прилетают. Кивает – «понимаю…». Но не все ей понятно в нынешней жизни.

Знакомимся с незнакомцами. Впрочем, в одном узнаю Уткина Алексея, работавшего в геологической партии. Лет десять назад он казался мне бородатым мальчиком, заглянувшим к Лыковым по любопытству. Теперь это был лысый бородатый мужик, но по-прежнему кроткий и обходительный. Представил своего друга:

– Владимир… Мы с ним с Алтая пешком…

Глаз у Владимира острый, на загорелых руках – наколки до плеч. Агафье, чувствую, хочется, чтобы нам с Николаем Николаевичем понравились эти двое пришельцев издалека. Около Алексея вьется тетеркой: «Он из маминого края. Тятя его любил». Даже прильнула к бородачу. Не возражала, а как бы даже обрадовалась, видя, что я снимаю их рядом.

– Давно пришли?

– Три дня назад.

Ерофей стоит в стороне, улыбается философски.

В последний раз я видел эту «усадьбу» полтора года назад зимой. Все тут тонуло в перинах снега. Сейчас все в зелени. На огороде, круто идущем в гору, синеет полоска ржи, кудрявятся грядки с горохом, с морковкой, в бороздах уже окрепла зелень картошки. Кора высокого кедра, кладущего тень на посадки, кольцом у земли снята. Кедр начал сохнуть и скоро пойдет на дрова. Огромные пни по соседству из-за трудности их корчевать выжигаются. Огород у Лыковых всегда был первым объектом внимания. И Агафья по-прежнему главную базу жизни стремится расширить.

Постройки и двор возле них похожи на маленький разоренный «шанхай». Две жилые избы, курятник и загородки. В них теперь уже старожилами обитают четыре козы и куры, на которых покушался недавно медведь, но, спугнутый, убежал со двора. Вряд ли его испугали развешанные повсюду линялые красные тряпки. Испугался собачьего лая. Он был тут заливистым. У старожила Дружка и помогавшей Ерофею охотиться Мурки тут неизбежно случился роман. И следствие его налицо – на привязи во дворе два симпатичных подростка. Ветка и Тюбик. Ветку Ерофей приготовился увезти, а Тюбик, возможно, и не узнает, что есть где-то жизнь, совсем не похожая на все, что тут его окружает.