Тайны болота

Кое-где на водной глади озера Яница в глубоких местах образовывались открытые участки, свободные от тростника, рогоза или травяных кочек. Водоплавающие птицы проводили там ночь, а по утрам улетали кормиться на поля по краям озера. За исключением этих глубоких мест, где ни одно растение не могло подняться на поверхность, повсюду были растительность и живность. Река Лудиас неся свои воды сквозь эти густые тростниковые заросли, проложила две естественные водные дороги, каждая шириной около шести метров. Кроме того, несколько естественных водных дорожек было образовано небольшими рукавами Лудиаса: деревенские называли их «водные матки». Эти протоки образовывали своим течением проходы, где могли укрыться плоскодонки-плавы. Но течение было недостаточно сильным, чтобы задержать рост тростника. Для сообщения между собой и с озерными берегами, рыбакам постоянно приходилось прокладывать водные «тропинки» шириной около метра, то есть как можно глубже подрезать тростники в воде, чтобы лодки могли пройти. Но растительность озера была настолько мощной, что тропинки, если их не «разрабатывали», как говорили деревенские, имея в виду, что если бы они не продолжали подрезать тростники глубоко в воде, то эти тропинки вскоре бы исчезли — снова заросли́ бы травой и тростниками, и их следы бы затерялись.

Озеро, его животные и растительные ресурсы вовсю эксплуатировались жителями окрестных сел и деревень. Однако с тех пор, как небольшим греческим силам удалось проникнуть на Болото, частые стычки с болгарами, перестрелки, жестокость болгар, убивавших любого, кого они подозревали в симпатиях к грекам, напугали деревенских, и они стали один за другим покидать свои хижины на озере. Таким образом, лесистая западная сторона осталась за болгарами, а оголенная, открытая восточная сторона — за греками.

И поскольку комитаджи были на озере сильнее всех, они беспрепятственно терроризировали всю округу. В районе Яницы имелись как непримиримые греческие села, так и непримиримые села болгарские, а также села со смешанным населением. Но никто не в силах был предотвратить преступления болгар, а те множились. Тогда Центр борьбы за Македонию, тайно базировавшийся в Афинах, решил действовать и направил крупные силы для овладения Озером. Капитан Аграс в чине младшего лейтенанта прибыл на Озеро несколькими днями ранее, сразу после окончания Эвелпидонского кадетского училища. Штаб-квартира Аграса была в Ньяусе. Но как только он прибыл туда и увидел ситуацию вблизи, он понял, что все усилия пропадут даром, если не вытеснить болгар из их логова. И он, не колеблясь, выбрал самую сложную миссию и вторгся в пределы озера Яница вместе со своим отрядом отборных пехотинцев. Пятнадцать дней спустя прибыли капитан Калас — лейтенант пехоты и капитан Никифорос — совсем еще молодой морской офицер. Впервые Никифорос принимал командование корпусом на суше.

Капитан Калас, руководивший всей операцией в целом, разместился вместе с отрядом на базе в хижине Крифи, на юго-востоке Озера. Через два дня капитан Никифорос покинул его и отправился в северную часть Озера, к другой хижине, Цекри. Эти хижины-шалаши, построенные из тростника и палок от растущих на озере деревьев, не сильно отличались от хижин дикарей Полинезии. Основой ее, «скелетом», служили сваи, забитые в дно, в форме продолговатого прямоугольника. Между сваями, что опирались на дно и возвышались над мелководьем, укладывали тростник, ветки и палки, формируя «пол» — настил, или гать. По краям возвышались другие сваи -балки, промежутки между ними закрывали циновки, сплетенные из соломы и рогоза, образуя стены хижины. Балки поддерживали коническую крышу хижины, также покрытую тростником и рогозом, чтобы дождь стекал по ней и не затапливал внутреннее пространство. Там, где было глубоко, «пол» надо было делать плавучим, то есть плотным и легким, чтобы он не тонул, и в то же время достаточно прочным, чтобы выдерживать хижину и людей. Из-за неопытности наши бойцы поначалу строили настил, как рыбаки, жестко опирая его на дно. Сами рыбаки использовали эти хижины для хранения своих удочек и съестных припасов, а также для сна, когда ночевали на озере. Рядом с этим примитивным укрытием и делали «пол», то есть настил из веток и тростника, без крыши, открытый со всех сторон, где рыбаки сидели, дышали воздухом, ловили рыбу или работали. В таких лачугах и разместились два вновь прибывших отряда во главе со своими капитанами. Как только капитан Никифорос прибыл в Цекри, он сразу же столкнулся с самыми зверскими преступлениями болгар.

капитаны Калас, Аграс и Никифорос на Болоте в 1906г.

В болгароязычной деревне Рамель, что в долине Аксиоса, к северу от Озера, которую долгое время терроризировали болгары, один православный священник, Йованнис, сумел своим красноречием и патриотизмом пробудить греческое самосознание жителей, и большая часть деревни отвергла экзархатский раскол и вернулась в Патриархат. Но с этого часа ни днем ни ночью Йованнису не было покоя. Каждый день ему угрожали убийством; то и дело он получал письма, подписанные «Апостол Петков», о том, что его зарежут.

Апостол Петков* был самым грозным главарем комитаджей, вездесущим и причастным ко всем убийствам. Но никто не мог ни схватить его ни даже повстречаться с ним. Он был словно невидимый демон, которого везде ощущаешь, но нигде не видишь. Он стал почти мифической фигурой, сеявшей вокруг себя ужас. Соседи Йованниса перепугались и посоветовали священнику скрыться.

Один юноша пуще всех твердил ему, что надо уходить. И так он давил на священника, что в конце концов убедил. И вот однажды утром Йованнис погрузил свою семью в две запряженные волами повозки — жену, пятерых детей, пожилых родителей — и уехал. Через полчаса после отъезда из деревни их подстерегли комитаджи и всех перерезали. На теле Йованниса нашли приколотой неизменную записку от Апостола Петкова, гласящую: «Вот так убью всех, кто не подчиняется моим приказам!». Случилось очевидное предательство, и предателя нужно было вычислить. Кто-то из деревенских сообщил комитаджам, что Йованнис уезжает и где он будет, чтобы его убить. Но кто предатель — никто не знал.

Среди греческих повстанцев Озера был один критянин, капитан Манолис Кудрявый — так его прозвали за сильно курчавые волосы. Как только он услышал об этом преступлении и понял, что предатель не найден, то заявил:

— Я найду его!

Он ушел с Болота, пошел в Рамель и остался там расспрашивать, осматривать, дознаваться.

Едва подойдя на лодке к Цекри, куда ранее отправились несколько его людей, капитан Никифорос заметил какое-то бурление вокруг хижины. Вооруженные люди ходили туда-сюда по настилу, все разговаривали и размахивали руками, некоторые из них сели в лодки, чтобы поспешить доложить о чем-то своему командиру, каждый хотел первым сообщить ему новости. Однако невозмутимый вид, с которым Никифорос обозревал всю эту суету, остудил пыл даже у самых смелых, и слышался только ропот. Командирская лодка причалила к тростниковой гати. Никифорос с неизменным спокойствием выбрался из лодки и спросил у столпившихся вокруг него людей:

— Что случилось, ребята? С чего такой переполох?

Чуть поодаль, любопытный и неусыпный Апостолис, что накануне привел людей Никифороса в Цекри, ловил каждое его слово. Какой-то молодец с вьющимися волосами, выбивающимися из-под папахи, подошел к Никифоросу.

— Добро пожаловать к нам, капитан, — сказал он. — Я Манолис Критянин. И cо мной тут один мусафири.*

С другого бока ему передали письмо.

— Мальчик один принес. Письмо из генерального консульства. По поводу преступления. Срочное.

— Какого преступления, ребятки?

— Убийства Йованниса! В Рамеле!

Капитан Никифорос был в дороге из Крифи, поэтому ничего про это не слышал и ничего не знал. Он вскрыл письмо. Писал господин Зоис, из Центра в Салониках. С каждой прочитанной строчкой на лице капитана отражался глубокий ужас.

— Страх какой, — пробормотал он, — какая жестокость…

Бросив взгляд на людей, что нетерпеливо, с волнением глядели на него, он сказал:

— Неподалеку произошло жуткое преступление…

Тут же раздались десятки голосов, развязав онемевшие языки:

— В Рáмеле!

— Йованниса убили!

— Их всех убили!

— И даже стариков!

— Их предал один мерзавец…

— Кто? — резко спросил капитан Никифорос.

— В письме об этом не говорится.

— Я же сказал, что привел тебе одного мусафири, — произнес капитан Манолис. — Пошел, расспросил народ и нашел его!

— Где он?… — спросил командир — его трясло от гнева.

Десяток мужчин нырнули в хижину и выволокли наружу какого-то юнца, со связанными за спиной руками.

— Его доставил капитан Манолис Кудрявый тебе на суд, началие! — сказали они.

Капитан Манолис рассказал, как он ходил в Рáмель, как он расспрашивал одного за другим сельчан, заставлял их поклясться на Евангелии, что те-де говорят правду; как он выяснил, что сосед Йованниса, который подталкивал того уехать, и был тем доносчиком; как, еще не предъявив ему доказательств, Кудрявый вызвал этого юнца вместе с другими сельчанами на пристань, якобы помочь найти убийц, и как там он раскрыл правду, связал юнца, бросил его в лодку и привез его накануне вечером на базу в Цекри. Пока Манолис рассказывал, командир рассматривал пленника. Тот был славянского типа, с маленькими хитрыми глазками, что постоянно бегали, избегая прямого взгляда, с безжалостной ухмылкой и узким лбом. От страха на нем не было ни кровинки. Он боялся, что греки будут его пытать, как обычно делали болгары, когда брали кого-то в плен: его взгляд блуждал туда-сюда, ища, как бы сбежать.

Апостолис не упускал ни слова из того, что говорил капитан Манолис, не сводил глаз с болгарина и шаг за шагом приближался к пленнику. Капитан Никифорос начал допрос:

— Ты предал Йованниса?

Болгарин не отвечал.

— Может вы с ним до этого повздорили? — снова спросил Никифорос.

И видя, что тот не отвечает, спросил:

— Кто-нибудь тут говорит по-болгарски?

— Я, — поднял руку, как в школе, Апостолис.

— Спроси его тогда, имел ли он что-то против Йованниса… Может быть, они поругались? Жалобы какие-то?

Апостолис перевел, но болгарин все молчал.

— Скажи, если есть что сказать! Тебя тут судят.

Болгарин заскрипел сжатыми зубами, и лицо его стало еще жестче.

— Спроси его, почему он молчит. Себе же делает хуже! — произнес капитан Никифорос.

Апостолис снова перевел, но безрезультатно.

— Уведите его в хижину, приказал командир. — Я опрошу свидетелей.

— Каких еще свидетелей, началие, — спросил Кудрявый, пока двое бойцов затаскивали болгарина в хижину. — Десятеро уже поклялись на Евангелии, что в ту ночь он тайно отлучился куда-то и совершил предательство. И только после того, как всех убили, он вернулся в село…

— Да, разве не видишь, началие, — сказал капитан Пандели́с, один из новоприбывших людей Никифороса, его заместитель и один из лучших бойцов. — Эта бесчестная рожа сама себя выдает и без слов!

Шум голосов раздался из хижины. И вдруг связанный, как был, болгарин вырвался наружу, пробежал по настилу и кинулся в воду. Послышался выстрел, настил окрасился кровью, и воды сомкнулись над телом. Все произошло за две-три секунды.

— Кто стрелял? — крикнул командир.

— Я, началие, — ответил Панделис. — А то бы улизнул. Это опасный злодей.

Мужчины отправились в лодках на поиски тела. Они нашли его невдалеке, в камышах — оно плавало лицом вниз. Мертвое. Зубы по-прежнему сжаты, губы стянуты с выражением жестокости и ненависти. Командир отругал Панделиса:

— Ты убил его без суда!

Капитан Манолис, что стоял неподалеку, усмехнулся:

— Ты, капитан, еще новичок, многого не знаешь, сочувствуешь еще разным, — сказал он. — Когда отрубишь пять-шесть голов собственной рукой, тебя уже не будет смущать подобное.

Капитана Никифороса передернуло:

— Одичали вы тут совсем.

Кудрявый ухмыльнулся.

— Откуда ж у нас культуре взяться? Разве мы за этим здесь?

— Мы здесь, чтобы достучаться до них, предостеречь их от ошибок, принести им культуру и цивилизацию, — ответил Никифорос.

Немного смущенный выговором от командира Панделис произнес:

— Евангелием и Святым крестом мы тут не преуспеем!

— Я не хочу проливать кровь, — строго сказал Никифорос. — Капитан Зезас никого не убивал — вот наш пример.

— Своими руками не убивал, началие, — отвечал Панделис, — Но спроси капитанов, его молодцы разве не убивали?

Никифорос не ответил. И все люди вокруг него стояли в молчании. Капитан Манолис в раздумьях сказал:

— Это — Борьба…

Командир снова не ответил. Медленно, тяжело ступая он вошел в тростниковую хижину.

— И это жестокая борьба, — тихо проговорил Панделис.

— Командир сам все увидит, — добавил Кудрявый. — Он думает, что с людьми имеет дело. А они звери!

— Даже хуже зверей! Выкалывают глаза, отрезают языки, чудовищно пытают тех, кто попадается им в лапы! — сказал Кудрявый.

Народ подошел поближе послушать. Люди уселись кругом и каждый высказал свое слово, повествуя о том, что слышал про преступления комитаджей.

— В болгарские ли лапы попадешь, в турецкие — все одно: не поздоровится, — сказал Кудрявый.

Воины подняли это на обсуждение.

— Болгары хуже. Турки более человечные, — сказал капитан Панделис.

— Да? А ты меня спроси — сказал Кудрявый.

— Ты критянин. А критяне турок на дух не переносят, это мы хорошо знаем! — сказал Евангелос Кукудéас, молодой паренек с запавшими глазами и длинными вьющимися волосами, напоминающий обликом Афанасия Дьяка.

— Это ты так считаешь, — ответил Кудрявый. — А разве на Крите принял мученическую смерть Бумбáрас?

— Кто такой Бумбáрас?*

— Здрасьте! Скажи еще, что не знаешь его, что ты новичок тут!.. Бумбарас был большим патриотом, бесстрашным воином из Бáльцы. Когда капитаны Ру́вас и Вéргас включились в борьбу, он повел их в Мури́ки.*

Мури́ки стоит на отвесной и дикой скале. Наших было примерно сто повстанцев, а преследовало их триста турецких солдат. Но Бумбарас умело руководил капитанами, и они заняли сильную позицию, Трипес, над Балцей. Они наваляли оттуда туркам, и те, кого не убили, дали деру. Но подошло большое, тысячное войско, блокировало дороги и источники воды, и наши отступили. И в горах схватили Бумбараса. Он был безоружен. А их были тысячи.

— И его убили? — спросил Нико́лаос Зафири́у из Халкидик, личный телохранитель капитана Никифороса — он следовал за ним везде, как верный пес. — Говори! Убили?

— Если б просто убили! Как бы не так! Они пытали его, хотели узнать, куда пошли капитаны Рувас и Вергас. Он знал это. Но не говорил. Его привязали к дереву, отрезали уши, проткнули штыком ногу, выдернули глаз!.. Он — ни слова. Ему раздробили пальцы и руки. «Признаешься?» — говорил ему офицер. «Не признаюсь!» — отвечал тот. Его развязали, бросили на землю и одну за одной палками и секирами переломали ему все кости во всем теле.

— И он признался?

— Он-то? Щас! Он даже не охнул. Он всячески поносил их и говорил им: «Я знал, что вы по-другому не можете, нечестивые вы псы! Но я родился эллином, эллином и помру! Слова от меня не добьетесь!» Он скончался под ударами секир. И под конец сказал им: «Ничего вы от меня не узнаете!» И когда он умер, подивился один офицер-бусурманин и сказал: «Большой патриот, этот пёс! Счастье стране, где есть такие люди!»

— Все-таки они убили его! — гневно сказал Зафириу.

— А ты думал, отпустят? — вырвалось у Кудрявого. — Это же турки! Более человечные, как считает Панделис.

— Вот почему каждый из нас должен сберечь в бою один патрон для себя, — сказал капитан Панделис. — Как поймешь, что тебя ранило, и бой проигран, как увидишь, что товарищи твои уходят и оставляют тебя болгарам ли, туркам — приставляй пистолет к виску!

Апостолис сидел поодаль и молча слушал, его неусыпный взор перетекал с одного говорящего на другого — невозмутимый, безучастный, покойный, бесстрастный: как будто всю жизнь провел он в таких жестоких замесах.

Глава 4 Δ / Двое ребят

Цекри, построенная вблизи одного из двух притоков реки Лудиас, что образовывал впереди водный путь, была одной из самых больших баз-хижин: под ее покровом размещались разные отряды — одни оставались там, другие только проходили мимо на пути через Озеро. В ней останавливался Аграс со своим отрядом, когда шел в Македонию из Юварии*: он пересек Озеро от пристани Крифи перед заходом в Ньяусу, а потом возвратился из Ньяусы, чтобы очистить Озеро от комитаджей.

В Цекри, кроме собственно большой хижины с открытым настилом, окруженным земляным валом для защиты людей во время боя, рядом находилась еще одна хижина, поменьше, со складом продовольствия и боеприпасов, также там стояла печь, где пекли хлеб. Однако все это было в примитивном состоянии, запущено и нуждалось в подновлении. Весь день воины наравне с командиром работали не покладая рук — чинили большую хижину — затыкали дыры рогозом и тростником, выравнивали кривой пол землей и камышом, перестилали крышу, что протекала тут и там, все для того, чтобы переночевать прямо на полу, бок о бок, завернувшись в бурки и одеяла. Стояли промозглые ночи середины октября. Люди разожгли костер прямо в центре хижины, на пятачке, промазанном глиной, чтобы не загорелась древесина и тростник, пожарили немного бобов, поели и легли спать.

Командир расставил дозорных на мелководье, в густых зарослях, в нескольких метрах от большой хижины, для охраны, чтобы не получить от болгар неприятных сюрпризов. И, назначив им смену через каждые два часа, тоже заснул. Сидя у выхода, где вместо двери висел лишь кусок вощеной ткани, Апостолис наблюдал, как Никифорос — загорелый, усталый, небритый — подлинный повстанец! — расстилал одеяло, кутался в бурку, подтыкал шапку, устраиваясь поудобнее; он, морской офицер, привыкший, как говорила кира Электра о своем отце «к чистоте и порядку на своем корабле», готовился лечь и заснуть на камышовом полу, в озерной сырости. Кроватей и матрасов в хижинах не было. Соломенная подстилка считалась роскошью в примитивной обстановке болотных повстанцев.

— Ладно, мы-то закалены жесткими условиями военной жизни. Но каково ему? — размышлял про себя паренек.

Командир потушил керосиновую лампу, и все погрузилось в густую тьму.

Апостолис все размышлял, размышлял… И сон не брал его. Он завершит свое задание и завтра уйдет. Его миссией было провести капитана Никифороса в Цекри. И вот он привел его, довел до цели. Его работа закончена. Завтра лодка заберет его на промежуточную пристань, а оттуда на берег. И продолжится его скитальческая жизнь. «Пойду в Зорбу́… А что потом?» Он мысленно увидел перед собой сельскую школу, учительницу, ребят за партами, черную доску… Вспомнил, как проникновенным, ровным голосом учительница говорила им (а ее карие глаза сверкали от волнения): «Вы эллины!.. Гордитесь этим!.. Наш род самый древний, самый достославный, самый культурный и самый поэтический!..»

Кира Электра… Красива ли она? Он не мог сказать. О чем о чем, а о красоте он не ведал. Почерневшими, высушенными, покрытыми морщинами от работы под солнцем знал он женщин. У киры Электры белая кожа, пальцы ее длинны и тонки. Он не знал, красива ли она или дурна собой. Он знал только, что когда он входил в нагретый от жары класс и слышал, как она говорит детям своим тихим голосом, идущим от всего сердца: «Вы эллины!.. Гордитесь этим!..» что-то таяло внутри него, глаза слезились, и он чувствовал глубинное желание отдать и свою жизнь, как Микис Зезас, как капитан Йоргакис, как капитан Капсалис, как многие другие эллины, за Элладу, за Эллинистический мир. Если он пойдет в Зорбу, то увидит киру Электру. Может у той будет даже какое-нибудь поручение для него, какая-нибудь новая миссия. И успокоенный, он заснул.

На рассвете все снова были на ногах. Апостолис предложил сварить всем кофе. И пока люди ходили туда-сюда и занимались кто лодками, кто боеприпасами, кто оружием, которое требовало чистки, посреди пола, на замазанном глиной пятачке, Апостолис, сидя на корточках, жег костер из зеленых веток, срубленных только что — клубы дыма от них поднимались во все стороны. В этих хижинах не было ни дымохода, ни окон. И когда разжигали огонь, дым был удушающим. Людям надо было садиться или ложиться, чтобы дышать пониже дыма, который поднимался под крышу.

— Неужто в этой берлоге нет сухих дров? — кашляя, спросил капитан Панделис.

— Проследи, чтобы ребята нарубили сегодня и разложили на солнце, чтобы высохло, — ответил командир, сидя у входа в хижину и радуясь октябрьскому солнышку на чистом небе.

Вдалеке послышался волчий вой, а потом еще — и уже ближе. И замолк. Никто не обратил на это внимания: все были заняты своей работой. Лишь Апостолис, словно охотничий пес, навострил уши при первом же звуке воя. И снова невозмутимо повернулся к своей турке, где варил кофе. Солнце уже взошло высоко, когда он сел в плаву с двумя новобранцами — они хотели потренироваться с веслами-гребками на широкой воде, отвозя его на пристань Цекри.

— Удачи! Приходи к нам еще! — крикнул ему командир. Он хотел дать мальчику сколько-нибудь «за труды». С негодованием, весь пунцово-красный Апостолис отказался. Деньги? Ему? За то, что он провел греческий отряд?

Тогда капитан Никифорос вынул серебряный крестик и дал ему.

— Вот, от меня на память… — сказал он.

Крестик Апостолис принял. Это другое дело! Ничему он не был бы так рад. Все-таки, не деньги!..

По водной глади, бесшумно, подозрительно осматривая каждый куст, вглядываясь в тростниковые гущи — не спрятался ли там враг, двое воинов с мальчиком плыли к краю озера. Пожелтевшая осенняя листва еще не опала с деревьев и кустов, и тростник, и тут и там, почти везде еще зеленел густыми зарослями. Время от времени мужчины переговаривались вполголоса.

— Мы тут новички, здешних мест не знаем, стремаемся еще, — говорили они.

— В этой части Болота болгар нет… — отвечал Апостолис.

— Да кто их знает… — пробурчал один.

— Конечно, никто не знает, — сказал Апостолис. — Но их логово позади нас, в западной части, они там скрываются в лесу. На открытое место не выходят. Не то, что мы. Они действуют в темноте, наверняка.

Они подошли к пристани и там разделились. Апостолис спрыгнул на землю. Мужчины повернули назад, а Апостолис взял курс направо, на равнину. Вокруг никого. Ни признака человека. Апостолис медленно шел, а лодка удалялась, скрываясь за тростниками. Тогда он остановился и издал приглушенный шакалий вой. И сел ждать под колючим кустом палиу́руса.*

Внезапно, как из-под земли, прямо перед ним вырос малец и одним прыжком оказался подле него, сел на корточки, задев своей буркой и смахнув на землю несколько листьев с куста позади себя.

— Я гадал, слышал ли ты меня — ты так задержался! — сказал он по-болгарски.

Апостолис не шевельнулся. И невозмутимо ответил:

— Нужно было снарядить лодку, чтобы приплыть сюда. Не от меня зависело, Йован.

Йован взглянул на него широко раскрытыми глазами и не посмел больше заикнуться. Старший заметил, как восхищение в глазах мальца сменилось чем-то вроде страха или почтения. Он засмеялся и спросил:

— Узнал что-нибудь?

Он не ждал какого-то внятного ответа. И вздрогнул, когда малец ответил:

— Да, узнал!

— Про Апостола Петкова? — вырвалось у Апостолиса.

— Да! Он скрывается в Зервохо́ри. В Ра́меле его не было!

Снова встрепенулся Апостолис:

— Откуда ты знаешь про Ра́мель?

— А разве не там убили настоятеля со всеми его детьми? И разве не там нашли записку от Апостола Петкова? — возразил Йован. — Это письмо было от воеводы* Апостола, но сам воевода скрывается и прохлаждается в Зервохори.

— Как же оказалось эта записка на мертвом теле?

Йован привычно пожал плечом.

— Он роздал комитаджам множество таких записок, — ответил он, — и они оставляют их на убитых, чтобы казалось, что Апостол повсюду, чтобы запугивать народ, кто за Патриарха.