Хранители полой Земли

Динозавры, мелькнула шальная мысль. Рапторы. Только маленькие и светящиеся. И, судя по тому, как они синхронно поворачивали головы, глядя на меня, – явно не дураки.

– Ну здравствуйте, – сказал я тихо, чтобы не провоцировать. – А я вас, кажется, во сне заказывал. С пивом.

Главный раптор (тот, у которого гребень горел красным и мигал как проблесковый маячок) сделал шаг вперед и наклонил голову, разглядывая меня. В его глазах (огромных, с вертикальным зрачком) читался явный интерес. Гастрономический интерес.

– Ребята, – сказал я, медленно пятясь к костру. – Давайте договоримся. Я тут случайно. Я вообще невкусный. У меня мясо жесткое, жилистое, геологическое. Вы лучше рыбы половите, вон ее в море сколько…

Твари не оценили шутки. Они синхронно щелкнули зубами – раз, два, три, будто репетировали канкан. И двинулись вперед. Медленно, но уверенно. Как волки, которые загнали лося и знают, что никуда он не денется.

Я метнулся к костру, схватил головешку с тлеющим концом и размахивал ею перед собой.

– А ну назад! – заорал я. – Кыш! Брысь! Я вас, гадов, сейчас факелом подпалю!

Огонь их действительно остановил. Они замерли, зашипели, как кошки, и гребни на их головах замигали тревожно-красным. Но отступать не собирались. Просто стояли полукругом, блокируя мне пути к отступлению. К воде, к скале – везде были эти твари.

Я понял, что дело – труба. Одна головешка против восьми зубастых ящеров – это не оружие, это так, психологическая поддержка. А психологическая поддержка, как известно, от голодных хищников не спасает.

И тут сработала профессиональная память.

Инженер-геолог – это не просто человек с молотком. Это еще и химик поневоле. Потому что без знания химии в геологии делать нечего. А химия, мать ее, – это наука о превращениях веществ. И о том, как из одних веществ сделать другие. Иногда – очень полезные.

– Ребята, – сказал я, пятясь к куче несгоревших грибов. – Сейчас я вам устрою файер-шоу. Бесплатно. Только не пугайтесь.

Одной рукой я продолжал размахивать головешкой, другой лихорадочно шарил в карманах. Нож, амулет с черным солнцем, зажигалка (мертвая), кусок веревки, найденный на берегу…

Стоп. Веревка.

Веревка была капроновая, обрывок какой-то сети, выброшенной волнами. Если ее поджечь, она будет гореть плохо, зато дымить – как паровоз. А дым – это то, что нужно. Дым дезориентирует. Дым скрывает. Дым дает время.

Я бросил в кучу грибов веревку, сверху накидал еще грибов, вытащил нож и принялся быстро строгать труху прямо с ближайшего грибного пня. Рапторы занервничали – мои суетливые движения их явно напрягали. Один, самый смелый, дернулся вперед, щелкнул зубами возле моей ноги, но я отмахнулся головешкой, и он отскочил.

– Цыц, мелкий! – рявкнул я. – Дай человеку сосредоточиться!

Грибная труха летела в кучу. Я поджег ее от головешки. Труха занялась быстро, и почти сразу запахло паленой пластмассой – это капрон начал плавиться.

– А теперь, – сказал я, пятясь к воде, – смотрите и учитесь, твари безмозглые.

Дым повалил густой, черный, вонючий. Воняло так, будто сожгли резиновый сапог вместе с дохлой кошкой. Рапторы попятились, зашипели, зафыркали. Гребни на их головах замигали тревожно-синим – видимо, такое зловоние им было незнакомо. А дым все валил и валил, расползаясь по берегу густым, непроглядным облаком.

Я не стал ждать, пока они опомнятся. Рванул вдоль берега, туда, где, по моим прикидкам, была какая-то расщелина в скале. Бежал, спотыкаясь, падая, снова вставал. Дым щипал глаза, першило в горле, но адреналин гнал вперед быстрее любого допинга.

Сзади слышалось злобное шипение, топот, треск. Рапторы ломились за мной, но в дыму они потеряли ориентацию. Я слышал, как они налетают друг на друга, как визжат от злости и боли.

Расщелина! То, что надо! Узкая, как щель в стене, едва ли не вертикальная. Я втиснулся в нее, протиснулся внутрь, забился в самый угол и замер, стараясь не дышать.

Сердце колотилось как бешеное. Во рту пересохло. Ноги дрожали.

Мимо расщелины, совсем рядом, протопали рапторы. Я слышал их сопение, видел мелькание светящихся гребней сквозь щели в камнях. Они носились по берегу, ища меня, но дым все еще висел плотной стеной, и они меня не нашли.

Прошло минут двадцать, прежде чем шум стих. Я еще полчаса сидел в своей щели, боясь высунуть нос. Потом все-таки решился.

Вылез наружу, огляделся.

Картина маслом: берег пуст, дым почти рассеялся, а на месте моего лагеря… на месте моего лагеря было пепелище. Костер растоптан, одежда, которую я развесил сушиться, – порвана в клочья и разбросана по всему берегу. Мои штаны, моя куртка, мои ботинки, которые я, дурак, оставил сушиться у огня, – все превратилось в лохмотья.

Я подошел ближе. На песке валялись обрывки ткани, клочья кожи, и даже подошва от ботинка – отдельно от ботинка.

– Вот суки, – сказал я с чувством, с толком, с расстановкой. – Динозавры гребаные. Хоть бы ботинки оставили, сволочи.

Я пошарил вокруг. Нож нашелся – валялся в стороне, видимо, выпал, когда я бежал. Амулет с черным солнцем – тоже на месте, в кармане куртки, которая теперь была не курткой, а набором ленточек. Зажигалка… зажигалка пропала. И компас пропал. И веревка, та самая, что сгорела в дыму – ну та и должна была сгореть.

Я остался с ножом, амулетом и в трусах.

И в майке. Майка, кстати, уцелела почти полностью – на мне была, я ее не снимал. И носки – носки я тоже не снимал. Выходит, на мне сейчас: майка, трусы, носки, нож в руке и амулет на шею (повесил на веревочку, благо нашлась какая-то нитка).

Вот так экипировка. Вот так попаданец. Блин, в книжках все по-другому: там героям сразу выдают супероружие, броню и верного спутника. А мне – трусы и ножик. И стая злобных ящеров на хвосте.

Я сел на камень, обхватил голову руками и засмеялся. Истерически так, с подвыванием. Хорошо, что рядом никого не было. А то приняли бы за сумасшедшего.

– Ничего, Громов, – сказал я, отсмеявшись. – Ничего. Ты жив. Ты отбился. Ты теперь знаешь, что местные твари боятся дыма и огня, но очень любят твои ботинки. Это уже информация. Информация – это сила.

Я встал, поправил трусы и побрел дальше вдоль берега. Голый, босой, но живой.

Где-то вдалеке, за светящимся морем, угадывались очертания скал. Может быть, там будет лучше. Может быть, там я найду пещеру, где можно спрятаться. Или еду. Или одежду. Или все сразу.

В конце концов, терять мне уже нечего. Кроме трусов.

А трусы, как известно, – последнее, что теряет человек.

Даже в подземном мире.

Глава 3,

в которой Громов предстает перед местными жителями в чем мать родила, и это производит неизгладимое впечатление

Брести босиком по галечному пляжу, когда ты в одних трусах и майке, а вокруг – подземный мир с сомнительными перспективами – это, скажу я вам, занятие, которое быстро вышибает из головы всякую романтику. Ноги стерты в кровь, живот подвело так, что ребра можно пересчитать, и единственное, что согревает – это злость. Злость на Петровича, который полез куда не надо, на динозавров, которые сожрали мою одежду, и на себя самого – за то, что ввязался в эту авантюру.

Я шел уже, наверное, часа четыре. Может, пять. Здесь, без солнца, время текло как-то иначе – тягуче, вязко, будто патока. Светящиеся грибы на стенах горели ровно, не меняя яркости, и по ним невозможно было определить, день сейчас или ночь. Хорошо хоть море светилось – этот дурацкий планктон создавал иллюзию жизни.

– Громов, – бормотал я себе под нос, чтобы не уснуть на ходу. – Ты геолог. Ты должен радоваться. Ты попал в уникальное место, о котором ученые мечтают столетиями. Ты первооткрыватель, мать твою. Через сто лет о тебе в учебниках напишут. Если, конечно, ты не сдохнешь здесь от голода, холода или не будешь сожран местными монстрами.

Перспектива сдохнуть от голода была самой реальной. Желудок уже не просто ныл – он выл, требуя еды, и я начал поглядывать на светящиеся грибы с опасным интересом. А что? Вдруг они съедобные? Вон, какие аппетитные, мерцают, так и манят…

– Нет, Громов, – сказал я себе строго. – Не будь идиотом. Грибы – это лотерея. Выигрыш – жратва, проигрыш – галлюцинации, кома или смерть. А у тебя даже угля активированного нет, чтоб откачиваться.

Я отвернулся от грибов и уставился на море. Вода была прозрачная, и в ней, в толще, мелькали тени. Рыбы! Точно рыбы! Я видел их силуэты – приличные такие, с полруки размером. И тут до меня дошло: я же геолог, а не рыбак. Чем мне их ловить? Руками? Ножиком тыкать?

Впрочем, голод – великий учитель. Я нашел на берегу длинную палку, обстругал ее ножом, сделал на конце зазубрины – получилось подобие остроги. Зашел в воду по пояс (вода ледяная, аж дух захватило) и замер, высматривая добычу.

Рыбы плавали нагло, прямо перед носом. Темные, длинные, с какими-то плавниками-гребнями, которые тоже светились. Местная эволюция, видимо, решила, что биолюминесценция – это модно.

Я ткнул острогой. Промахнулся. Ткнул еще раз – снова мимо. Рыбы даже не шарахались, просто слегка отплывали в сторону и смотрели на меня с таким выражением, будто спрашивали: "Ну и что это за клоун?"

– Смейтесь, смейтесь, – прошипел я, заходя глубже. – Я вас, гадов, все равно поймаю. У меня бабка в Сибири рыбачила, я генетически к этому предрасположен.

Бабка моя действительно рыбачила. На удочку. С червями. Которых у меня не было. Но это уже детали.

Я замахнулся посильнее и всадил острогу в воду со всей дури. Попал! Что-то живое, трепыхающееся, забилось на конце палки. Я выдернул острогу – на ней висела рыбина, приличная такая, грамм на семьсот, и отчаянно била хвостом, разбрызгивая светящиеся капли.

– Ага! – заорал я победно. – Получил! Есть контакт!

Рыбина извивалась, пытаясь сорваться, но я держал крепко. Вышел на берег, прижал добычу камнем и, пока она трепыхалась, полоснул ножом по жабрам. Контрольный удар, так сказать. Рыба дернулась в последний раз и затихла.

Я смотрел на нее и чувствовал себя первобытным охотником. Пещерным человеком, мать его, который только что добыл мамонта. Правда, мамонт был размером с селедку, но эмоции – те же.

– Ну что, – сказал я рыбе. – Сейчас мы из тебя сделаем шашлык. Извини, братан, такова жизнь. В этом мире или ты ешь, или тебя едят.

С костром пришлось повозиться. Зажигалки нет, камни есть, грибная труха есть. Я набрал сухих грибов, настрогал трухи и принялся высекать искры. Минут через сорок, когда я уже охрип материться, труха задымилась, потом занялась, и я наконец-то развел огонь.

Рыбу я зажарил прямо на палке, как шашлык. Мясо оказалось белое, плотное, и пахло… рыбой. Обычной рыбой. Никакой серы, никакой кислоты. Я откусил кусок и чуть не заплакал от счастья. Это было божественно. Соленое, горячее, настоящее. Я сожрал всю рыбину, облизал пальцы и почувствовал, что жизнь, в общем-то, налаживается.

– Ничего, – сказал я, глядя в огонь. – Прорвемся. Громовы не сдаются. Громовы жрут светящуюся рыбу и радуются.

Я сидел у костра, грелся и уже начал подумывать, как бы соорудить себе какую-никакую одежду из грибных волокон, когда услышал звуки.

Сначала я подумал, что показалось. Ну, знаете, после стресса бывает – уши глючат. Но звуки не прекращались. Голоса. Человеческие голоса.

Я вскочил, схватил палку с обгоревшим концом (все-таки оружие) и уставился в ту сторону, откуда доносились звуки.

Из-за скального выступа, метрах в ста от меня, вышли люди.

Настоящие люди. В смысле – двуногие, прямоходящие, без перьев и чешуи. Их было человек десять – мужчины, женщины, пара подростков. Одеты они были в какие-то шкуры, мехом наружу, и вооружены копьями с каменными наконечниками. И, самое главное, они были белокожие. Не просто светлокожие, а именно белые, как бумага, будто никогда не видели солнца. И глаза – огромные, навыкате, как у сов, с большими зрачками.

Первобытные люди, мелькнула мысль. Пещерные жители. Эволюционировали в условиях постоянного полумрака.

Увидев меня, они замерли. Все разом, как по команде. Я тоже замер, сжимая палку. Неизвестно, как они отреагируют на чужака. Могут и копьями попотчевать.

Один из них, видимо, старший – с седыми патлами, в высокой шапке из перьев какого-то местного ящера – шагнул вперед и уставился на меня своими огромными глазищами. Смотрел долго, не мигая, как удав на кролика. Потом перевел взгляд на небо, вернее, на черный потолок, откуда я свалился. Потом снова на меня.

И вдруг бухнулся на колени.

За ним – остальные. Все попадали на колени, как подкошенные, и забормотали что-то на своем языке. Звучало это как журчание ручья – много гласных, шипящих, никаких твердых согласных.

– Ну е-мое, – сказал я в растерянности. – Вы чего, ребят?

Старик в перьях поднял голову, посмотрел на меня с благоговейным ужасом и произнес одно слово:

– А-на-ха-ра!

Остальные подхватили хором:

– А-на-ха-ра! А-на-ха-ра!

Я оглянулся. Может, они не мне? Может, у меня за спиной кто-то стоит? Но за спиной никого не было. Только море, скалы и догорающий костер.

– Ребята, – сказал я осторожно. – Вы меня с кем-то путаете. Я не Анахара. Я Алексей. Громов. Геолог. Из Нижней Салды.

Они не реагировали. Только кланялись и бормотали.

Старик подполз ко мне на коленях, протянул руку и осторожно, с трепетом, коснулся моей ноги. Потом убрал руку, посмотрел на свои пальцы, будто ожидал, что они засветятся, и снова бухнулся лбом в песок.

– А-на-ха-ра, – прошептал он. – Ка-а-ли-ма.

– Ну, допустим, – вздохнул я. – Если я Анахара, то кто тогда вы?

Старик поднял голову, ткнул себя в груду костлявым пальцем:

– Кирд. Кирд ша-а-ман.

И обвел рукой остальных:

– Вер-ли-о-ки. Люди. (это почти что по-русски)

Так я познакомился с племенем Верлиоки.

– Значит, Верлиоки, – повторил я, пробуя слово на вкус. – А почему Верлиоки? Вернее, кто такие Верлиоки?

Старик Кирд (шаман, мать его, а не просто старик) понял вопрос по интонации. Он встал, отряхнул колени и принялся объяснять – жестами, отдельными словами и картинками на песке.

Верлиоки – люди. Настоящие люди, в отличие от других, которые живут там, – он махнул рукой в темноту, – и которые не люди, а чудовища. Верлиоки живут здесь, у Великой Воды, охотятся на ящеров, собирают светящиеся грибы и молятся духам. Духи – это те, кто живет наверху, – старик ткнул пальцем в черный потолок, – и иногда падает вниз. Как я.

– Так вы что, думаете, я дух? – уточнил я.

Кирд закивал с таким энтузиазмом, что его перья на шапке затряслись.

– А-на-ха-ра! – повторил он. – Дух с неба! Великий дух!

И тут до меня дошло, что я понимаю! И даже могу говорить на языке аборигенов, кстати, очень похожем на праславянский. Наверное, это действие амулета. Ну хоть что-то.

Я посмотрел на себя. Майка, трусы, носки, босые ноги в ссадинах. Дух с неба, мать его, в рваных трусах. Прямо Зевс Олимпийский, только без лаврового венка.

– Кирд, – сказал я осторожно. – А почему я – дух? Может, я просто человек, который упал?

Старик замотал головой так, что перья затряслись еще сильнее.

– Люди не падают с неба, – сказал он. – Люди живут внизу. С неба падают только духи. И боги. Ты – дух. Я вижу. В тебе сила.

Он подошел поближе, уставился мне в глаза своими огромными глазищами. Вблизи это было жутковато – глаза занимали пол-лица, как у инопланетянина из дешевого фильма.

– В тебе огонь, – прошептал Кирд. – Другой огонь. Не наш. Ты пахнешь грозой. Ты упал с неба, но не разбился. Ты живой. Ты – дух.

Я хотел возразить, что упал я в воду, поэтому и не разбился, но потом подумал: а зачем? Если они считают меня духом – тем лучше. Духов, наверное, не едят. Духам, наверное, приносят жертвы и кормят. А жрать очень хочется.

– Ладно, – сказал я. – Допустим, я дух. И что дальше?

Дальше началось самое интересное. Кирд залопотал что-то быстро, возбужденно, размахивая руками. Женщины в племени заохали, закачались, мужчины закивали. Потом двое молодых верлиоков подскочили ко мне, взяли под руки (осторожно, с почтением) и повели к скалам.

– Эй, – сказал я. – А куда мы? Мои вещи!

Какие вещи, Громов? У тебя только нож и амулет. Нож я сунул в карман (в кармане трусов – остроумно, да?), амулет висел на шее. Остальное – сгорело, сожрано или потеряно.

Меня привели в пещеру. Не просто пещеру, а целый грот, освещенный теми же светящимися грибами, только здесь их было много, они росли на стенах и на специальных подставках. В гроте было тепло, пахло дымом, жареным мясом и еще чем-то пряным. В центре горел костер, вокруг сидели люди – верлиоки, человек двадцать. Женщины с детьми, старики, несколько охотников.

Увидев меня, они все замерли, потом разом бухнулись на колени и затянули то же самое:

– А-на-ха-ра! А-на-ха-ра!

– Да встаньте вы, – поморщился я. – Неудобно же. Я, может, сам не свой. Я, может, в гости пришел, а вы тут лежите.

Кирд что-то крикнул, и они поднялись. Но смотрели на меня по-прежнему с благоговейным ужасом.

Меня усадили на самое почетное место – у костра, на шкуру какого-то зверя, мягкую и теплую. Женщина (молодая, кстати, симпатичная, если привыкнуть к большим глазам) подала мне деревянную миску с мясом. Жареное мясо, нарезанное кусками, дымилось и пахло так, что у меня слюни потекли рекой.

– Ешь, дух, – сказал Кирд. – Ешь, набирайся сил.

Я не заставил себя упрашивать. Схватил кусок, впился зубами. Мясо было жестковатым, но вкусным – похоже на кролика или что-то вроде. Я жрал, не обращая внимания на приличия, а верлиоки сидели вокруг и смотрели на меня, как дети на Деда Мороза.

Наевшись, я откинулся на шкуру и почувствовал, как по телу разливается блаженное тепло. Живот набит, в пещере тепло, рядом люди – пусть странные, пусть с глазами по пол-лица, но люди. Не ящеры, не монстры.

– Кирд, – сказал я, когда смог говорить. – Расскажи мне об этом мире. Где я? Что здесь? Как мне вернуться?

Шаман понимающе кивнул, подбросил в костер грибов – те зашипели, загорелись ярче. Сел напротив, уставился на меня своими глазищами.

– Мир большой, – начал он. – Очень большой. Мы живем у Великой Воды. Там, – он махнул в сторону моря, – вода до самого края. Там, – махнул в другую сторону, – скалы и леса. Светящиеся леса. Там живут ящеры, там мы охотимся.

– А люди? – спросил я. – Кроме вас, есть люди?

Кирд помрачнел. Нахмурился, почесал свой костлявый подбородок.

– Есть, – сказал он неохотно. – Другие племена. Но мы с ними не дружим. Они злые. Они крадут наших детей, убивают наших охотников. Они живут далеко, у Черной скалы. И у них есть железо.

Я насторожился:

– Железо? Откуда у них железо?

Кирд пожал плечами:

– Железо падает с неба. Иногда. Наши предки говорили, что когда-то его было много. Но теперь мало. А те, у Черной скалы, умеют его плавить. Они сильные. Мы их боимся.

Я задумался. Железо с неба – это метеориты. Значит, метеориты здесь падают. И местные умеют их плавить. Уже цивилизация, мать ее, не каменный век.

– А как вернуться наверх? – спросил я. – Туда, откуда я упал?

Кирд посмотрел на меня с удивлением:

– Зачем? Там нет жизни. Там только холод и тьма. Наши предки ушли оттуда давно, очень давно. Там живут только духи. И боги. А люди живут здесь.

– Боги? – переспросил я. – Какие боги?

Шаман понизил голос, оглянулся, будто боялся, что его подслушают.

– Слепые боги, – прошептал он. – Они живут в центре мира, там, где Черное солнце. Они не видят, но они всё чувствуют. Они спят, но иногда просыпаются. И тогда… – он зябко передернул плечами. – Лучше не будить слепых богов.

Черное солнце. Снова Черное солнце. Я машинально потрогал амулет на шее. Кирд увидел это – и его глаза расширились еще больше (хотя куда уж больше).

– Откуда у тебя это? – выдохнул он. – Это же знак богов! Знак Черного солнца!

Я снял амулет, протянул ему.

– Нашел на берегу. Когда выбрался из воды.

Кирд взял амулет дрожащими руками, повертел, протер пальцем. Потом вернул мне и поклонился.

– Ты не простой дух, – сказал он с благоговением. – Ты посланник богов. Само Черное солнце привело тебя к нам.

– Да не посланник я, – отмахнулся я. – Просто нашел…

Но Кирд уже не слушал. Он поднялся, раскинул руки и затянул песнопение. Верлиоки подхватили. В пещере поднялся такой галдеж, что заложило уши.

Я вздохнул и откинулся на шкуру.

– Ну вот, Громов, – сказал я себе. – Ты уже не просто дух. Ты посланник богов. Карьера растет. Через неделю, глядишь, в главные боги выбьешься. Если, конечно, эти слепые боги не обидятся, что ты их именем прикрываешься.

Костер потрескивал, верлиоки пели, и где-то вдалеке, за стенами пещеры, мерцало светящееся море. Я закрыл глаза и провалился в сон – первый нормальный сон за долгое время.

Мне снилось Черное солнце. Оно смотрело на меня и молчало. Но в его молчании чувствовалась угроза.

Или предупреждение.

Глава 4,

в которой Громов постигает местную философию, пробует местную кухню и узнает, куда ходить категорически не рекомендуется

Проснулся я от того, что кто-то трогал мою ногу.

Первая мысль – рапторы вернулись и сейчас начнут откусывать конечности. Я дернулся, вскочил, схватил первое, что попалось под руку (какой-то костяной нож) и приготовился дорого продать свою жизнь.

Но это были не рапторы. Это была местная детвора – трое мелких верлиоков с огромными глазищами, которые с благоговейным ужасом пялились на меня и тыкали пальцами в мои ноги. Вернее, в то, что от них осталось.

А осталось, скажу я вам, зрелище не для слабонервных. Ступни были стерты в кровь, распухли и покрылись волдырями. Ходить по местной гальке босиком – то еще удовольствие, я это уже прочувствовал на собственной шкуре.

– Чего уставились? – буркнул я по-русски. – Людей не видели?

Дети, конечно, не поняли ни слова, но отпрянули. Тут же подошла женщина – та самая, что кормила меня вчера. Молодая, миловидная, с длинными светлыми волосами и глазами, в которых можно было утонуть. Не в прямом смысле – в прямом они просто огромные, а в переносном – взгляд у нее был добрый, заботливый.

Она что-то сказала, показывая на мои ноги, потом на миску с какой-то зеленой кашицей.

– Лечить? – догадался я. – Давай, лечи. Хуже уже не будет.

Женщина улыбнулась (улыбка у нее была красивая, несмотря на нестандартную комплектацию глаз) и принялась мазать мои ступни этой кашицей. Зелень пахла травами, мятой и еще чем-то терпким. И, о чудо, боль стала утихать почти сразу. То ли реально помогало, то эффект плацебо, но через полчаса я уже мог шевелить пальцами без криков.

– Спасибо, – сказал я. – Как тебя зовут?

Она поняла вопрос, ткнула себя в грудь:

– Ли-а-на.

– Лиана? – переспросил я. – Красивое имя. Для подземного мира даже слишком цивильное.

Лиана снова улыбнулась и убежала по своим делам. А в пещеру вошел Кирд – величественный, в своей дурацкой шапке из перьев, с посохом, украшенном светящимися камушками.

– А-на-ха-ра проснулся, – констатировал он. – Хорошо. Будем говорить.

– Будем, – согласился я. – Только давай без этих "Анахара". Зови меня Алексей. Или Леха. Или Громов. Короче, имя у меня есть.

Кирд попробовал:

– Ак-сей? Лех-ха? Гро-мов?

– Леха пойдет, – махнул я рукой.

– Леха, – повторил шаман, смакуя слово. – Странное имя. Но ты дух, тебе можно.

– Кирд, – сказал я серьезно. – Я не дух. Я человек. Просто с поверхности.

– С поверхности, – эхом отозвался Кирд. – А что такое поверхность? Это там, где светит Большое Солнце? Наши предки говорили о нем. Они пришли отсюда, – он топнул ногой, – и ушли туда, – ткнул пальцем вверх. – А потом вернулись. Потому что там стало холодно и страшно.

Я присвистнул. Вот это новость! Верлиоки – потомки тех, кто ушел на поверхность, а потом вернулся? Да это же целая историческая драма! Надо будет расспросить подробнее, но позже. Сначала – основы выживания.

– Кирд, – сказал я. – Расскажи мне об этом мире. Что здесь есть? Чего нет? Где опасно? Где безопасно? Мне нужно знать, чтобы выжить.

Шаман кивнул, уселся напротив, подбросил в костер грибов – те зашипели, загорелись ярче, наполняя пещеру теплым светом.

– Слушай, Леха, – начал он. – Я расскажу. А ты запоминай.

О металлах

– Первое, что ты должен знать, – Кирд поднял костлявый палец. – Здесь почти нет металла. Совсем нет. Только то, что падает сверху.

Он порылся в своей сумке, висящей на поясе, и достал кусок темного, оплавленного металла размером с кулак.

– Это, – он протянул мне находку. – Упало с неба. Давно. Еще мой дед нашел. Мы называем это "небесный камень". Он твердый, тяжелый. Из него можно сделать наконечник для копья или нож. Но его мало. Очень мало.

Я взял метеорит, повертел. Обычный железный метеорит, с вкраплениями никеля. На Земле такие находят, но здесь это на вес золота.