Десантник

Дослал патрон обратно, вставил магазин, щёлкнул — тот сел плотно, без люфта, с тем самым глуховатым, уверенным звуком, который бывает только у оружия, за которым следили. И это тоже было странным: бывший хозяин тела, судя по квартире, особой чистоплотностью не отличался — грязная сковорода, пустой холодильник, паутина по углам. Но пистолет держал в порядке. Значит, было в его жизни что-то, ради чего он старался. Или ради кого.

«Откуда оружие?» — пронеслось в голове. Я понимал, что этот пистолет — часть прошлой жизни человека, в чьём теле я теперь находился. В девяностые ТТ был довольно распространённым оружием. После распада Союза с военных складов ушла прорва стволов — не только ТТ, но и «макаровы», АПС, даже автоматы, — всё расползалось по рукам, как вода по трещинам, и оседало у тех, кому оружие было нужно не для парада. Особенно среди военных — уволенных, не уволенных, тех, кто оказался не у дел и стал подрабатывать охраной, тех, кто ушёл в «бизнес», как теперь говорили с кавычкой в голосе. И среди криминальных элементов — тоже. ТТ ценили за простоту, надёжность и пробивную силу: бронежилет, кожаная куртка, дверца «Волги» — всё это для него было не преградой, а лишь лёгким неудобством. Один выстрел — и сквозное. Коротко, жёстко, без лишних церемоний. Потому и любили его люди, для которых выстрел — не спорт, а ремесло.

Повертел пистолет в руке ещё раз, прикидывая вес, баланс. Тяжеловат для скрытого ношения, если только за ремнём сзади. Под курткой незаметно будет.

Оглядел комнату профессиональным взглядом — не как жильё, а как набор укрытий и слепых зон. Старый шкаф с перекошенной дверцей, под которым годами копилась пыль; ящики письменного стола; диван с выпирающими пружинами. Всё это выглядело слишком очевидным: если кто-то придёт с обыском или просто решит порыться в вещах, найдёт в первую же минуту.

Взгляд зацепился за батарею — массивную, чугунную, с ржавыми стыками и толстым слоем краски, нанесённой в несколько слоёв за десятилетия. Место неудобное, до него приходилось тянуться, протискивая руку в щель, и именно поэтому оно казалось идеальным: никто не полезет туда без крайней необходимости.

Подошёл, опустился на корточки, прислушался к себе — никакого внутреннего протеста, только привычная собранность, которая включалась сама, когда нужно было спрятать что-то важное. Просунул руку в щель: пальцы тут же покрылись липкой пылью, пахнущей старой краской и сыростью. Нащупал смятый комок картона под подоконником, вытащил его. Понятно: под подоконником бетонная плита была сколота, образовалась щель, через которую тянуло холодом с улицы.

Пистолет лёг в нишу плотно. Вернул затычку обратно. Ещё раз проверил: снаружи ничего не видно, даже если встать на колени и заглядывать вплотную. Только если специально шарить рукой, можно наткнуться.

Стряхнул пыль с пальцев, встал, отряхнул колени. «Пусть полежит тут, пока не разберусь», — решил я.

Слишком много загадок окружало моё новое существование, и пистолет только добавлял вопросов, не давая ни одного ответа. Но я привык к вопросам без ответов — на войне их было большинство. Главное — не паниковать, не бросаться за первым попавшимся объяснением, а разбираться по порядку, шаг за шагом. Так, как учили: разведка, оценка, решение.

Взгляд упал на письменный стол у окна — старый, с облупившейся по краям коричневой эмалью. Выдвинул верхний ящик. Внутри лежали документы — паспорт, свидетельства о награждении медалями и орденом, сберкнижка.

Достал паспорт. Пальцы едва заметно подрагивали от волнения — не от страха, а от того странного, колючего напряжения, когда ждёшь, что сейчас откроется какая-то дверь, за которой всё окажется совсем не так, как ты привык. Открыл документ и замер.

С фотографии на меня смотрел мужчина лет тридцати — коротко стриженный брюнет с серьёзным взглядом серых глаз. Шокирующее открытие заставило меня замереть. Это было моё лицо — абсолютно идентичное. Те же тонкие черты, тот же характерный разрез глаз, даже угол, под которым ложилась тень на скулу, был до боли знакомым. Но шрама на подбородке, который я помнил с детства — след от падения с велосипеда, — не было. Его просто не существовало.

Дрожащими руками перевернул страницу паспорта. Фамилия — Савицкий. Имя — Владислав. Отчество — Михайлович. Всё совпадало, кроме отчества. Внезапно меня охватило странное чувство дежавю, будто я уже видел эти буквы, уже держал в руках этот документ — только много лет спустя, в другой жизни. Или в другой версии своей жизни.

«А я — Владислав Викторович, — ошарашенно подумал я. — Но как такое возможно?

Мысли крутились в голове с бешеной скоростью, сталкивались друг с другом, рассыпались и снова собирались в нелепые, но настойчивые цепочки. Провёл рукой по лицу, словно пытаясь убедиться, что это не сон, не галлюцинация после контузии, не бред от усталости. Кожа была настоящей, тёплой, чуть шершавой от щетины. Сердце бешено колотилось, готовое выпрыгнуть из груди, и каждый удар отдавался в висках тяжёлым, гулким эхом.

И тут меня осенило. Внезапная догадка пронзила сознание, словно молния, и в ту же секунду всё вокруг будто встало на свои места — даже облупившаяся эмаль стола и тусклый свет из окна стали частью одной, теперь уже понятной картины.

«Я переместился в тело своего отца! — мысль вспыхнула и тут же затвердела, как застывающий бетон, не оставляя места для сомнений. — Я в теле отца. Это объясняет всё: схожесть, фамилию, даже черты лица — они идентичны, потому что это мой отец!»

От этой мысли у меня закружилась голова, и на мгновение мир сузился до одной точки — до фотографии в паспорте, до этих серых глаз, которые смотрели на меня одновременно из прошлого и из будущего. Теперь многое становилось понятным: я оказался не просто в другом времени — я оказался в теле собственного отца, и, судя по всему, в самые сложные годы его жизни.

Скосил взгляд на остатки вчерашнего пьянства — бутылки, стаканы, смятая пачка сигарет — и всё это вдруг приобрело другой смысл. Не просто следы чьей-то слабости, а следы человека, который пытался удержаться на плаву в шторме, где правила менялись каждый день.

Медленно опустился на стул, чувствуя, как уходит из ног привычная уверенность, и остаётся только тяжесть осознания. Ладонь сама собой легла на фотографию, будто я хотел через этот кусочек бумаги дотянуться до того, кто на ней изображён, — до человека, который был мне одновременно чужим и самым близким.

Мой взгляд упал на свидетельства о наградах. Орден Мужества, медаль «За отвагу»… Всё это принадлежало человеку, в чьём теле я теперь находился. И каждая награда, каждая строчка с датой и формулировкой теперь читалась иначе — не как сухие факты, а как главы из чужой, но теперь уже моей собственной биографии.

«Что же произошло?» — подумал я, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу, а потом медленно стекает вниз, щекоча шею. Теперь я знал наверняка: я не сошёл с ума. Я действительно оказался в теле своего отца, которого никогда не знал. И этот человек имел совершенно другую судьбу, полную испытаний, решений, за которые приходилось платить, и подвигов, о которых никто не кричал на каждом углу.

Закрыл паспорт, положил его на стол и на секунду замер, прислушиваясь к себе. В груди не было паники — только странное спокойствие, которое приходит, когда ты наконец видишь карту местности и понимаешь, где находишься. Да, я не выбирал эту дорогу. Да, она была чужой. Но я умел идти по незнакомым маршрутам — и не просто идти, а выживать, принимать решения, держать удар.

Отложил паспорт, раскрыл сберегательную книжку: начисления в один и тот же день каждого месяца. Похоже на пенсию, решил я. Прикинул: в таком возрасте разве что по инвалидности, что вполне вероятно — вон сколько наград у отца; явно в чеченскую кампанию воевал.

Просмотрев ещё раз суммы, поморщился: на такие деньги вряд ли можно было прожить в девяностые, если только не иметь дополнительной работы. Суммы в сберкнижке были ровные, без скачков: сто сорок тысяч рублей в месяц, до копеек одинаково. Я знал, что военная пенсия по инвалидности для ветерана боевых действий начислялась по закону: при третьей группе — пятьдесят процентов от денежного довольствия, при второй — восемьдесят пять. Плюс надбавка за статус ветерана — тридцать два процента от расчётного размера. На бумаге звучало солидно. На деле — в тысяча девятьсот девяносто третьем, когда минимальная пенсия по старости едва перевалила за шестьдесят тысяч, а буханка хлеба стоила три-четыре тысячи, эти сто сорок тысяч превращались в сумму, на которую можно было купить мешок картошки, несколько пачек макарон, бутылку подсолнечного масла и, если ужаться, пачку дешёвых сигарет. И всё. Про мясо, про свежие овощи, про одежду — можно было даже не думать.

Да и «прожить» — слишком щедрое слово: скорее, как-то держаться, выцарапывать день за днём, не давая себе скатиться в ту серую пустоту, где заканчиваются даже простые радости вроде горячего чая и куска свежего хлеба.

Провёл пальцем по столбцу цифр: как отец справлялся? Государство выдавало ровно столько, чтобы человек не умер с голоду, но и не смог позволить себе ничего лишнего.

Хмыкнул, и в этом звуке смешались горечь и невольное уважение. Я-то привык к другим деньгам. А тут — месячная рутина, где каждый рубль заранее учтён и заранее недостаточен.

«Значит, где-то ещё крутился, — подумал я, снова оглядывая комнату уже не как временное убежище, а как место, где человек пытался выжить, не потеряв себя. — На охране, на разгрузке, на какой-нибудь халтуре по вечерам. Или… не совсем легальной подработке».

Взгляд сам собой скользнул к тому углу, где за батареей лежал спрятанный ТТ. Оружие и скромная пенсия плохо вязались друг с другом, но в девяностых эта связка встречалась чаще, чем хотелось бы. Для кого-то ствол был способом защитить то немногое, что осталось. Для других — инструментом, чтобы добыть хоть что-то сверх положенного. И я не знал, к какой категории относился мой отец. Не знал, но чувствовал, что скоро придётся это выяснить.

Захлопнул сберкнижку, положил её обратно, задвинул ящик до упора. Посидел ещё минуту, глядя на облупившуюся поверхность стола, и вдруг отчётливо понял: эти цифры — не просто строчки в книжке. Это была карта моей новой реальности, сухая и безжалостная, но дающая главное — направление.

— Ладно, отец, — тихо пробормотал я. — Ты как-то жил с этим. Значит, и я разберусь.

Глава 3

Света

Я сосредоточенно таскал ящики с товаром из фургона в магазин. Несмотря на сентябрь, день выдался жарким, капли пота стекали по лбу, но работа есть работа. Света, хозяйка магазина, внимательно проверяла каждый ящик, сверяясь со списком.

Как и решил с утра, я отправился к Свете — надо же было с чего-то начинать новую жизнь в чужом теле. Подошёл к прилавку, кашлянул. Женщина — на вид лет на семь старше меня — подняла глаза, и в них тут же вспыхнули удивление и радость.

— Владик, ты?! — воскликнула она, выскакивая из-за прилавка. Прижалась ко мне, всхлипнула. — Я уж думала, что случилось с тобой… Целую неделю не появлялся!

Я неловко погладил её по вздрагивающей спине.

— Ну что ты себе надумала… — голос предательски дрогнул. — Уехать мне пришлось… по делу.

Света прижалась теснее, шмыгнула носом. А я стоял и чувствовал, как чужое тело — тело отца — отзывается на близость женского тела. Умом я понимал: Света — женщина моего отца, возможно, желанная для него, но для меня она была чужой. Что делать? Как поступить? Не расскажу же я ей о том, что произошло, о том, что я вселился в тело своего отца. Не поймёт. Тут и в дурку можно угодить.

Пока я мучился в раздумьях, Света метнулась к дверям, вывесила табличку «Закрыто» и щёлкнула задвижкой.

— Пойдём, — потянула она меня к приоткрытой двери в подсобку.

В комнатке у стены стоял продавленный диванчик, обивка на нём выцвела от времени. Света увлекла меня туда, стала осыпать быстрыми, жадными поцелуями, словно боялась, что я снова исчезну. Потом легла на диван, подняла на меня глаза, в которых плескалась смесь облегчения и отчаянной надежды.

— Иди ко мне, — прошептала она, и в этом голосе было столько одиночества, что у меня внутри всё сжалось.

Я замер, не зная, как поступить. Хотел сказать хоть что-то, но слова застряли в горле. В теле отца я чувствовал себя гостем, неловким и чужим, а её тепло только подчёркивало эту неправильность.

— Света… — наконец выдавил я. — Я… я сейчас не могу.

Она замерла, взгляд её потух, будто кто-то выключил свет.

— Не можешь? — переспросила тихо, садясь. Потом медленно опустила задравшуюся юбку, отвернулась, пряча лицо.

Я сжал кулаки, чувствуя, как внутри всё горит от неловкости и чужой, тяжёлой вины.

— Прости, — сказал я хрипло. — Не сейчас.

Света кивнула, не оборачиваясь, провела ладонью по глазам, вытирая слёзы.

— Ладно, — произнесла она чуть слышно. — Тогда помоги мне разобрать ящики. Хоть делом займёмся. Раз уж здесь… — она вздохнула, — не получилось…

Мы работали молча. Света была обижена моим отказом, а я и вовсе не знал, о чём говорить: любое слово казалось мне предательством — вдруг проговорюсь и выдам тайну, которую и сам до конца не понимал.

Когда закончили, она прошла за прилавок.

— Не знаю, что там у тебя произошло за эту неделю, — её карие глаза, немного растерянные, смотрели прямо мне в глаза, — но думаю, ты не просто так пришёл.

Я виновато кивнул.

— Пришёл купить чего-нибудь из продуктов, — я развёл руками, — всё закончилось.

Света невольно прыснула, но в этом смешке не было веселья — только горечь.

— И немудрено. Ты как пенсию получил, так две недели с дружками своими гулял.

Я мысленно присвистнул: теперь понятно, отчего отец умер. Получал пенсию, уходил в загул, жил будто на краю, пока край не подступил вплотную. Эта мысль царапнула изнутри, острая и неприятная, как заноза.

Света пристально посмотрела на меня, в глазах сквозило отчаяние, смешанное с упрямой надеждой — она всё ещё верила, что может меня удержать.

— Владик, ты бы бросил пить. Всё здоровье своё пропил.

Я хотел было сказать: «Это не я», хотел выпалить всю правду, чтобы сбросить с себя эту чужую жизнь, как тяжёлую шубу в душной комнате. Но язык не поворачивался. Как объяснить то, что звучит как бред даже в собственной голове?

— Да я… — начал я, запнулся, подбирая слова, которые не выдали бы меня. — Да я понемногу. Сейчас вот вообще не пью. Просто… — я снова развёл руками, но ничего не сказал: стало стыдно. Хоть я и в чужом теле, но не калека же.

Света чуть наклонила голову, прислушивалась не к словам, а к тому, что прячется между ними.

— Тяжело, — повторила она тихо, и в этом слове не было упрёка, только понимание, которое ранило сильнее любого крика. — Всем сейчас тяжело. Думаешь, мне легко… одной выживать, да ещё дочку поднимать?

Я вскинул глаза. Точно — внезапно пришло воспоминание уже из этой жизни: Света дочь растит одна, и магазин тянет. Маленькая женщина сама делает свою судьбу, куёт благополучие женскими крепкими руками.

— Света, — глаза у меня блеснули. — Я возьму себя в руки, вот увидишь. Даю слово офицера.

Женщина вскрикнула, прижала руки к груди, недоверчиво смотрела мне в лицо.

— Владик! Я тебя не узнаю.

Я насторожился:

— А что не так?

— Твои слова… ты никогда таких не говорил… и голос — у меня аж мурашки побежали, — она протянула руку. — Вот, смотри.

На загорелой коже и правда пупырышки — мелкие, частые, как от холода, хотя в подсобке было душно и тепло. Я смотрел на её руку, и внутри что-то ёкнуло: не от женщины — от того, как она сказала «не узнаю». Вот оно. Вот оно, то, чего я боялся. Тело чужое, а душа — своя, и прорывается наружу: в словах, в голосе, в том, как я смотрю. Не отец это говорит — сын.

Я осторожно взял её за запястье, провёл пальцами по коже, где мурашки. Тёплая, тонкая рука.

— Просто, — начал, голос чуть осип, — просто я, может, понял кое-что. За эту неделю… Пока был один.

— Понял? — Света не отнимала руку, но смотрела настороженно.

— Понял, что нельзя так дальше. Что люди рядом… живут, стараются. А я…

Я не договорил, отвернулся. Горло сжало, и слёзы — не чужие, отцовские, а уже свои — подступили к глазам. Я часто-часто заморгал, уставившись в стену.

Света, не отпуская моей руки, молча стояла рядом, не трогала, не лезла с расспросами.

— Молодец, Владик, — сказала она наконец. Женская интуиция уже подсказала ей, что нужно сделать прямо сейчас. — А теперь докажи мне, что ты понял. Не словами. Делом. Дверь там, в подсобке, петля разболталась — того и смотри упадёт. Починишь?

Я выдохнул, кивнул. Починить дверь — это я могу даже с закрытыми глазами. Чем я только в детском доме не занимался.

— Инструмент какой-нибудь найдётся?

Света оживилась:

— А как же. — Метнулась в подсобку, вернулась с ящиком. — Вот, держи.

Я покопался в ящике, нашёл отвёртку, подошёл к двери, присел на корточки. Петля и правда разболталась — шурупы едва держались в рассохшемся дереве. Выкрутил их, посмотрел, поджал губы: дерево расшатано, просто так не затянешь. Оглянулся — на полке лежал коробок спичек. Взял одну, воткнул в отверстие вместе с шурупом, закрутил. Петля села крепко, дверь закрылась ровно, без скрипа.

Света наблюдала из-за двери, на губах играла улыбка.

— Владик, ты умница, — она кивнула на дверь. — Вот это я понимаю. Раньше бы ты просто хлопнул и ушёл.

Я поднялся, отряхнул колени и вдруг поймал себя на том, что улыбаюсь. Впервые за все эти дни в чужом теле — улыбаюсь по-настоящему.

— Раньше было раньше, — сказал я и сам удивился, как просто это прозвучало.

Света долго смотрела на меня, потом отвернулась, но я успел заметить, как дрогнули уголки её губ.

— Ладно, — она снова зашла за прилавок, деловито зашуршала пакетами. — Я тебе соберу, что есть. Но учти: если ты опять пропадёшь на неделю — я сама к тебе приду. И дверь выбью.

— Не пропаду, — сказал я. Теперь-то я знал, что новая жизнь — моя жизнь — только что началась, и я сделаю всё, что от меня зависит, чтобы мне не было стыдно за неё.

Я взял пакет из рук Светы, наши пальцы соприкоснулись, тело независимо от моего сознания откликнулось. Я почувствовал, как между нами пробежала искра. Женщина тоже это почувствовала, пальцы вздрогнули, щёки запылали.

Я замер, не отдёргивая руку. Пакет повис между нами, никому не нужный. Стоял и думал: вот ведь — тело отца помнит эту женщину, помнит её тепло, её запах, помнит, как её руки ложились на плечи. И откликается — жадно, отчаянно, как голодный на хлеб. А я, Влад, я-то что чувствую? Стыд? Неловкость? Или…

Не успел додумать. Света первой отдёрнула руку, прижала ладонь к щеке, будто обожглась.

— Ты иди, — торопливо, не глядя в глаза. — Дверь-то починил, молодец. Иди уже. А то я…

Она не договорила, махнула рукой и юркнула за прилавок, будто спряталась. Села, слышно, как дышит — часто, неровно.

Я постоял ещё секунду, сжимая пакет. Внутри всё путалось: чужие чувства, чужие воспоминания, чужое тело, которое хотело того, чего я сам пока не понимал. Выдохнул, повернулся к двери.

— Света, — сказал тихо, не оборачиваясь. — Спасибо. За всё.

— Иди, иди, — донеслось из-за прилавка, голос дрожал и улыбался одновременно. — И чтоб завтра здесь был. Помогать будешь. Не думай, что одним разом отделаешься.

Я толкнул дверь и вышел на улицу. Солнце уже клонилось к крышам, тени легли длинные, прохладные. Стоял на крыльце магазинчика с пакетом в руке и думал, что, может, всё не так безнадёжно, как казалось мне утром.

Зашагал домой, плечи расправлены, и прихрамывать стал едва заметно. В голове крутилось: завтра надо прийти пораньше, помочь разгрузить товар, починить что-то, если нужно. А там, глядишь, и до чего-нибудь дойдёт. До жизни дойдёт. До настоящей.

Вернувшись к себе, я отнёс пакет с продуктами на кухню. Настроение было приподнятое — не зря начал этот день с похода к Свете. Да, неудобно получилось там, в подсобке: женщина ждала от меня близости, а я не дал ей желаемого. Но тут я не мог вот так взять и переспать с чужой мне женщиной. Хотя сейчас во мне что-то поменялось.

Невольно улыбнулся, вспомнив, как при расставании наши пальцы встретились — то ощущение близости, вдруг возникшее между мной и Светой, будто проскользнуло тонкой, но крепкой нитью, которую и не разорвать просто так. Прислушался к себе. Нога уже ныла не так сильно, отдышка стала не такой, как была накануне, и голова почти не болела. Вероятно, моё подселение дало телу новую силу, вдохнуло в него жизнь — как будто кто-то повернул старый, заржавевший вентиль, и по трубам снова пошла вода.

— Ну что же, — решил я вслух. — Пора внести новую жизнь и в это жильё.

Нашёл в кладовке веник, швабру и ведро и решительно вошёл в комнату. Пора навести здесь порядок.

Комната встретила меня тяжёлым, застоявшимся воздухом и запахом сырости. На подоконнике лежал слой пыли. Шкаф стоял косо — одна ножка была короче, и он будто прихрамывал, как старый солдат. На полу тёмные пятна от пролитого чая или вина — я не знал, что это было, но мне вдруг стало неприятно, что я живу среди этого запустения.

Взялся за веник. Когда закончил, присел на продавленный диван, с удовлетворением огляделся. Комната осталась такой же бедной, обшарпанной, но теперь в ней не было той давящей безысходности, что висела здесь раньше.

Поднялся, подошёл к окну, распахнул створку. В комнату ворвался прохладный сентябрьский воздух, пахнущий дождём и листьями. Глубоко вдохнул, и в груди стало легко, словно вместе с пылью я вымел и ту тяжесть, что давила на плечи с самого момента подселения.

«Завтра надо прийти пораньше к Свете, — подумал я. — Спросить, что ещё починить. Может, полки там какие-нибудь подбить, ящики разобрать…» Мысль о магазине, о Светиных усталых, но внимательных глазах, о скрипучей двери, которую я починил, согревала.

***

Жизнь пошла своим чередом. Утром я, вскочив с дивана, делал разминку у открытого окна — окно на ночь не закрывал: привык спать при низкой температуре, когда воздух звенит от холода, а простыни пахнут свежестью. Потом подтягивался на перекладине — на обрезке трубы, которую приладил в дверном проёме.

После душа — быстрый завтрак: кусок хлеба с маслом, кружка крепкого чая, иногда яичница, если удавалось купить яйца. И я выходил на работу: каждое утро разгружал товар, который привозили Свете в магазин.

Света будто ожила. В её движениях появилась лёгкость, в голосе — улыбка, которая раньше пряталась где-то глубоко. Изредка, украдкой, она бросала на меня взгляды — всё ещё не могла поверить в те перемены, что со мной произошли. Я больше не пропадал, не приходил с тяжёлым взглядом и запахом перегара.

Так прошло две недели.

Как-то утром, когда я доедал бутерброд и допивал чай, в дверь постучали. Чертыхнулся — так и не нашёл время починить звонок. Пошёл открывать, на ходу вытирая руки о полотенце.

На лестничной клетке стояла женщина среднего роста, светлые волосы аккуратно уложены, серые глаза смотрели спокойно, но внимательно, профессионально.

— Савицкий Владислав Михайлович? — спросила она.

— Да, — после небольшой заминки ответил я. — Чем обязан?

— Никитина Нина Николаевна, инспектор социальной защиты, — представилась женщина, чуть наклонив голову. — Нам позвонили из отделения сберкассы: сказали, что за пенсией не приходите. Обычно такого не было, вот и забеспокоились.

— Извините, что доставил вам беспокойство, — развёл я руками. — Уезжал я… Сегодня утром приехал. А за пенсией обязательно зайду. Сегодня.

Инспектор внимательно осмотрела меня с ног до головы.

— Не стоит извиняться, — сказала она наконец, чуть смягчив голос. — Это наша работа.

— До свидания, Владислав Михайлович, — добавила она, уже поворачиваясь к лестнице.

— До свидания, Нина Николаевна, — ответил я и, повинуясь внезапному порыву, добавил: — И спасибо вам за заботу.

Женщина на мгновение задержалась, слова удивили её, нечасто услышишь. Потом кивнула, улыбнулась краешком губ и пошла вниз по лестнице.

Закрыл дверь. «Сегодня заберу пенсию, — подумал я, возвращаясь на кухню. — А потом сразу к Свете».

Заварил ещё одну кружку чая, сел у окна, глядя, как город просыпается: редкие машины выезжают со дворов, прохожие кутаются в куртки, продавцы открывают ларьки. Всё шло своим чередом, и я теперь был частью этой жизни. Уже не гостем, не случайным прохожим. И это, пожалуй, было самым важным.

Посмотрел на часы: начало девятого. Успею сбегать в сберкассу — магазин Света открывала в десять.

Ровно в десять я уже был в магазине. Света как раз открыла дверь, повесила табличку «Открыто» и, увидев меня, улыбнулась.

— Привет!

— Привет! — улыбнулся в ответ я.

Вечером, перед закрытием, я не торопился уходить, как обычно. Стоял у прилавка, переминался с ноги на ногу.