Председатель 1988

Павел Смолин

Председатель 1988

Глава 1

Глава 1. Снег в апреле

Трасса от Тимашевска была новая, шесть полос, без единой заплаты. Я сам когда-то добивался, чтобы её довели до нашего второго элеватора.

— Выручка за полугодие шестьдесят три и четыре, — сказал Олег. Он сидел справа с планшетом на коленях и листал таблицу. — Против прошлого года плюс одиннадцать процентов. Молоко вытянуло. Зерно по цене просело, но объёмом добрали.

— Ставрополь?

— Паи по Кировскому оформили. Четыре тысячи двести гектаров. Там двое упёрлись, но юристы дожали.

За окном шла пшеница. Ровная, светлая, уже с желтизной, до самого горизонта. Над ней ходили круговые поливалки. Потом справа пошёл молочный комплекс: восемь корпусов, на торцах наш логотип, ворота открыты, и видно, как внутри в два ряда стоят коровы и жуют. Возле кормоцеха разворачивался миксер.

Я посмотрел на приборную панель. Сто сорок. Машине было три недели, и я ещё не привык, что она так тихо едет.

— Кировский был колхоз? — спросил я.

— Колхоз, потом ЗАО, потом банкрот. Всё как обычно, Виктор Андреевич. Там от техники одни рамы остались, но земля хорошая.

— Земля всегда хорошая.

Олег засмеялся и открыл следующую страницу.

— По ЕБИТДА…

Справа что-то мелькнуло. Олег крикнул. Я успел нажать на тормоз и больше ничего не успел.

Было холодно.

Пахло бензином и мокрой шерстью. Я сидел, упёршись грудью в руль. Руль был тонкий, чёрный, с трещиной на ободе, и я знал эту трещину. Я знал, что она там с позапрошлой зимы, когда я дверцей прищемил…

Я поднял голову.

За стеклом шёл снег. Мокрый, крупный. Он падал на чёрную пашню и сразу таял. Пашня уходила вниз, к лесу, и в самом низу, у лога, стояла вода.

«Нива» сидела в колее по пороги. Дворник замер на середине стекла.

Я посмотрел на свои руки. Это были не мои руки. Широкие, красные, с тёмными ногтями, на безымянном пальце кольцо. Я своё кольцо снял девятнадцать лет назад.

И одновременно это были мои руки. Я помнил, как этими руками вчера тянул трос у гаража. Помнил, что поле называется Дальнее за логом. Что я поехал посмотреть, просохло или нет. Что Толик сказал: не проскочишь, Петрович. А я сказал: проскочу.

Олег. Трасса. Пшеница. Я закрыл глаза и увидел это так же ясно, как снег за стеклом.

Сзади зарычал мотор. Я обернулся. По краю поля шёл синий МТЗ с длинной антенной над кабиной. Антенну я тоже знал: Толик сам её варил из прута.

Толик Эфир. Анатолий Сергеевич Кузнецов, шофёр, по совместительству тракторист, тридцать четыре года, жена Люба, двое пацанов.

Я не вспоминал это. Это просто было у меня в голове, как таблица умножения.

Трактор встал. Толик высунулся из кабины.

— Ну что, проскочил?

— Нет, — сказал я. Голос был не мой: ниже и с хрипотцой.

— А я говорил!

Он спрыгнул в грязь, достал из-под сиденья трос и полез цеплять. Я вылез из машины. Ноги в кирзовых сапогах сразу ушли в жижу. Снег садился на рукав телогрейки.

За перелеском, в километре, шли вверх дымы. Много. Над ними торчала серая башня сушилки. Ниже длинная крыша фермы, над ней пар.

Я посмотрел на это и начал считать. Сколько там голов. Какие удои. Где хранят зерно. Сколько теряют.

Трос натянулся. «Нива» дёрнулась и вылезла на дорогу.

Толик смотал трос и стукнул ладонью по капоту.

— Живая.

— Толя, — сказал я. — Сеять когда начнём?

Спросил и через секунду понял, что сказал глупость. На Кубани сейчас яровые уже взошли. А здесь сеют с середины мая. Я это знал. Я, Иван Петрович Самсонов, знал это тридцать лет.

Толик смотрел на меня. Потом начал смеяться. Смеялся долго, сел на подножку трактора и вытирал глаза рукавом.

— Сеять! Петрович! Земля ещё не проснулась, а он сеять!

— Шучу, — сказал я.

— Ага. — Толик перестал смеяться и присмотрелся. — Ты не стукнулся, случаем?

— Грудью об руль.

— Покажи.

— Нормально всё. Поехали.

Я сел в «Ниву». Ключ торчал в замке. На брелоке был пластмассовый медвежонок, и я знал, что его мне подарила Марина, когда ей было десять.

Марина — это дочь.

Я завёл мотор и поехал в Таёжное.

Дорога от поля до села была грунтовая, потом пошёл асфальт. Асфальт был положен давно и с тех пор жил своей жизнью. Я объезжал ямы, не глядя на них. Руки знали каждую.

На въезде стояла стела. Бетонный колос, серп, буквы: «Колхоз “Красный Енисей”». Под буквами кто-то мелом дописал «Ленка дура». Мел размыло снегом, но прочитать было можно.

Первой пошла ферма. Три длинных коровника из белого кирпича, четвёртый недостроенный, без крыши. Возле ворот трактор с тележкой, в тележке навоз. Из ворот вышла женщина в фуфайке и белом платке, с двумя вёдрами, увидела «Ниву» и поставила вёдра. Я поднял руку. Она кивнула и подняла вёдра обратно.

Нина Гаврилова. Доярка, двадцать лет стажа. Лучшая группа на второй ферме.

Я притормозил и посмотрел на коровник. Стекла в окнах через одно, остальные забиты фанерой. Над крышей пар, значит, внутри тепло и сыро. Коров отсюда было не видно. Но и так было ясно, что крышу надо перекрывать, а не латать.

За фермой начинался мехдвор. Забор из бетонных плит, в одном месте плиты нет, и через дыру натоптана тропа. Ворота открыты настежь. Во дворе стояли ЗИЛы, штук двенадцать, три без колёс. Два гусеничных трактора. Дальше под навесом комбайны, их я насчитал девять. У одного была снята жатка, и она лежала рядом на земле, припорошённая снегом.

Жатку никто не накрыл. Я записал это в голове.

Над мехдвором торчала та серая башня. На кирпичной стене под ней белой краской было написано: «ЭЛЕВАТОР».

Я остановился.

Это был не элеватор. Это была зерносушилка, старая, с двумя складами рядом. Элеватор я в своей жизни строил. Там было четырнадцать силосов по три тысячи тонн каждый.

— Элеватор, — сказал я вслух.

Это слово тоже было в памяти. Здесь все так говорили. И на молочный цех здесь говорили «молокозавод».

Я поехал дальше.

Правление стояло в центре, двухэтажное, с колоннами у входа. Колонны были деревянные, покрашенные под камень. Перед входом доска почёта, рядом доска показателей. Я поставил машину и пошёл к доске показателей.

Доска была железная, под стеклом. Столбики, цифры, ферма номер один, ферма номер два. Надой на фуражную корову за прошлый год: две тысячи восемьсот сорок килограммов. Внизу приписка: «Выше районного показателя на 6%».

У меня на комплексе под Кореновском было одиннадцать тысяч.

Память сразу подсказала другое: две восемьсот сорок в Берёзовоярском районе считалось хорошо. За это Самсонову в прошлом году дали грамоту. Грамота висела у меня в кабинете. Я знал, на каком гвозде.

— Петрович!

От крыльца ко мне шёл мужик. Лет сорока пяти, в кепке, в пиджаке поверх свитера. Лицо знакомое. Имя пришло сразу: Гена Шестаков, пилорама.

— Здорово, Петрович. Ты как, живой? Толик по рации передал, ты на Дальнем засел.

— Живой.

— Слушай. — Гена оглянулся на окна правления и понизил голос. — Так мы как договаривались? По доске?

Я ждал, что память подскажет. Она молчала. Я знал, кто такой Гена, где он живёт и сколько у него детей. А про доску не знал ничего.

— Напомни, — сказал я.

Гена моргнул.

— Ну как… Как в тот раз. Пять кубов. Сороковка. Мне на веранду, а остальное… — Он опять оглянулся. — Остальное как Сычёв скажет.

Сычёв. Это имя в памяти было. Зампред по хозчасти. Николай Ильич. А вот что Сычёв «скажет» про доску с колхозной пилорамы, память не отдавала.

— Я подумаю, — сказал я.

— В смысле подумаешь? — Гена снял кепку и снова надел. — Петрович, ну я ж уже человеку пообещал.

— Какому человеку?

Гена посмотрел на меня так, будто я спросил, какого цвета снег.

— Ладно, — сказал он. — Я к Ильичу тогда зайду.

И ушёл, не попрощавшись.

Я стоял у доски показателей и смотрел ему в спину. Пять кубов доски. Одному на веранду. Остальное куда-то ещё. И в этом «куда-то» участвовал я. Не я, Виктор Андреевич, а Иван Петрович. Но спрашивать теперь будут с меня.

В кабинете было натоплено. Стол буквой Т, зелёное сукно, графин с водой, три телефона. Один белый, без диска. Портрет Горбачёва. Рядом грамота на гвозде.

На стене висел отрывной календарь. Верхний листок: «14 апреля 1988 года. Четверг».

Я сел за стол и какое-то время смотрел на этот листок.

Восемьдесят восьмой. В девяносто первом не станет страны. В девяносто втором колхозы начнут переделывать в товарищества и АО. К двухтысячному половину из них можно будет купить за долги. Я знал это не из учебника. Я их покупал.

Дверь открылась. Заглянула женщина лет тридцати, с высокой причёской.

Валя, секретарь.

— Иван Петрович, из райкома звонили. Сводку по готовности к посевной до пятницы. И Королёва с фермы спрашивала, когда крышу. Вы обещали до Первомая.

Вот про крышу память ответила сразу. Обещал. В феврале, на собрании, при всех.

— Раз обещал, будет до Первомая, — сказал я.

Валя кивнула и не ушла.

— Что ещё?

— А вы Сычёву не будете звонить? Он спрашивал, вы доехали или нет.

— Доехал. Завтра в восемь планёрка. Всем главным специалистам, заведующим фермами, завгару, кладовщику. Пусть каждый возьмёт цифры по своему хозяйству.

— Какие цифры?

— Все, какие есть.

Валя подумала.

— Хомутов не придёт с цифрами, — сказала она честно. — У него никогда нет.

— Вот и посмотрим.

Она ушла. Я достал из ящика стола чистую тетрадь в клетку. В ящике лежали ещё пачка «Беломора», пустая бутылка из-под «Пшеничной» и ключи на кольце. «Беломор» я не курил двадцать пять лет. Руки открыли пачку сами. Я её закрыл и убрал обратно.

На первой странице я написал: «Доска. Гена Шестаков. Сычёв. 5 кубов».

На второй: «Крыша 2 ферма — до 1 мая».

Потом подумал и на третьей написал: «Жатка на снегу».

Дом был за правлением, на Садовой. Деревянный, обшитый доской, крашенный зелёной краской. Палисадник, в палисаднике голые кусты. У калитки на цепи сидел пёс, серый, лохматый, и молча смотрел на меня.

Пса звали Буран. Я знал, что Буран не лает, а сразу кусает, и что меня он не кусает.

Я прошёл мимо. Буран вздохнул и лёг.

На крыльце я снял сапоги. Поставил их к стене, носками к двери. Открыл дверь, вошёл в сени и вспомнил, что Иван Петрович сапоги всегда ставил в сенях, на газету. Вернулся, переставил.

В доме пахло борщом.

— Разувайся, не топчи, — сказала женщина из кухни. — Руки мой, я уже наливаю.

Галина Фёдоровна. Галя. Жена. Двадцать шесть лет вместе.

Я пошёл в ванную и попал в кладовку. Постоял среди банок с огурцами. Вышел, открыл соседнюю дверь. Ванная была там.

Над раковиной висело зеркало. Из зеркала на меня смотрел мужик пятидесяти лет: широкое лицо, нос с горбинкой, седина на висках, стрижка под машинку. Глаза серые. У меня были карие.

Я долго мыл руки хозяйственным мылом.

На кухне стоял стол под клеёнкой в клетку. Три стула и табуретка. Галина поставила две тарелки. Я сел на ближний стул.

Галина посмотрела на меня. Потом на стул у окна. Потом снова на меня.

Место Ивана Петровича было у окна. Я это знал, но понял только сейчас.

— Здесь светлее, — сказал я.

— Ну, сиди, — сказала Галина и переставила мою тарелку.

Борщ был густой, со шкварками, и хлеб к нему чёрный. Сметана в банке. Я ел и понял, что голоден, как не был голоден, наверное, лет десять. В холдинге я обедал на переговорах салатом.

Галина ела медленно и смотрела в окно.

— Ты на Дальнем был?

— Был.

— Ну и что там?

— Вода в логу. Недели две ещё не зайдём.

— Толик говорит, ты про сев спрашивал.

Толик, значит, уже успел. Я вспомнил, что жена Толика, Люба, работает в сельпо. А в сельпо Галина покупает хлеб.

— Шутил я.

— Ага.

Я доел, положил ложку в тарелку.

— Спасибо, Галя. Очень вкусно.

Галина замерла с половником над кастрюлей.

— Ты чего?

— Что?

— Ничего.

Она налила себе ещё полполовника и больше в тот вечер со мной почти не разговаривала. Только посматривала. Когда я пошёл мыть свою тарелку, она забрала её у меня из рук.

— Сядь уже. Где Маринка, знаешь?

Про Марину память отдала сразу и много. Двадцать один год. Заведует молодёжным сектором в Доме культуры. В прошлом месяце её видели с шофёром из Берёзового Яра. В позапрошлом с кем-то из района.

— В клубе, — сказал я.

— В клубе, — повторила Галина. — В клубе в десять заканчивают.

Я посмотрел на часы. Было без двадцати одиннадцать.

Спать я лёг в одиннадцать. Кровать была с железными шариками на спинке, перина, три подушки горкой. Галина легла у стены и через пять минут задышала ровно.

Я лежал и смотрел в потолок.

Потом встал. Нашарил в темноте штаны. Носки. Носков на стуле не было. Я постоял, подумал, где у Ивана Петровича носки, и не вспомнил. Вообще. Будто стёрли.

Тогда я перестал думать, пошёл к комоду, открыл второй ящик и достал носки.

Значит, так оно работает. Если не думать, руки знают сами.

Я вышел на кухню, включил свет над столом и открыл тетрадь. Написал на четвёртой странице: «Что знаю». И ниже, в столбик: люди, поля, техника, долги.

Про долги память молчала. Про людей отвечала охотно. Я выписал фамилии: Сычёв, Хомутов, Роза Марковна, Королёва, Шестаков, Кузнецов. Против каждой ставил, что помню. Против Сычёва написал: «Доска. Что ещё?» Против Хомутова: «Нет цифр».

Потом нарисовал на странице квадраты: ферма, мехдвор, «элеватор», пилорама, склад. И начал проводить между ними стрелки. Сколько зерна идёт на корм. Сколько солярки на уборку. Цифр у меня не было, и стрелки получались пустые.

В два часа ночи на улице затарахтел мотоцикл.

Звук был знакомый. «Ява». Он доехал до нашего забора и заглох. Буран во дворе вздохнул, но не залаял.

Я выключил свет и подошёл к окну.

У калитки стоял мотоцикл без фары. Кто-то в куртке сидел за рулём, кто-то в светлом слезал с заднего сиденья. Светлое засмеялось, наклонилось к куртке. Потом куртка завела мотор и сразу рванула с места, без света, в сторону клуба. Я успел увидеть только спину и шапку.

Калитка скрипнула. Буран даже не поднялся.

Марина вошла в сени тихо, в носках, сапоги в руках. Нащупала выключатель, не нашла, пошла на ощупь и в дверях кухни налетела на меня.

— Ой! — Она отпрыгнула. — Пап! Ты чего в темноте стоишь?

Я включил свет.

Девчонка. Высокая, светлая, чёлка набок. Щёки красные с мороза. От куртки пахло бензином и чужими сигаретами.

Моя дочь. У меня, у Виктора Андреевича, детей не было.

— Кто это был? — спросил я.

— Кто?

— На мотоцикле.

— Никто.

— Никто на «Яве» без фары?

Марина посмотрела на тетрадь на столе, на квадраты со стрелками.

— Ты что, опять ночами работаешь? — Она зевнула, демонстративно, до слёз. — Спокойной ночи, папа.

И ушла к себе. Дверь в её комнату закрылась, щёлкнул крючок.

Я сел обратно за стол.

На пятой странице тетради написал: «Марина. Ява. Кто?»

Подумал и дописал ниже: «Выдать замуж».

Глава 2

Глава 2. Как договаривались

Проснулся я в шесть, без будильника.

Галины рядом уже не было. На кухне шипела сковородка. Я полежал, посмотрел на потолок, на трещину в побелке, похожую на реку. Трещину я знал. Её знал Иван Петрович. Он собирался её замазать третий год.

Штаны висели на стуле. Носки лежали на штанах. Галина положила.

Я умылся холодной водой, потому что горячей не было: колонка на кухне грела только вечером. Побрился опасной бритвой. Руки делали это сами, и я старался не мешать им. Один раз всё-таки задумался и порезал подбородок.

На кухне стояла яичница из четырёх яиц, с салом. Хлеб. Чай в стакане с подстаканником.

— Порезался, — сказала Галина, не оборачиваясь.

— Порезался.

Она оторвала клочок газеты и прилепила мне на подбородок. Я сел. На этот раз к окну.

Галина это заметила. Ничего не сказала, но заметила.

— Ты ночью что сидел?

— Работал.

— Маринка во сколько пришла?

— В два.

— И что?

— Спросил, с кем.

— Сказала?

— Нет.

— И не скажет, — сказала Галина и налила себе чаю. — Ты с ней как на планёрке разговариваешь. Она тебе кто, завгар?

Я ел яичницу и думал, что на планёрке я как раз разговариваю неплохо.

Дверь в комнату Марины была закрыта. Оттуда не доносилось ни звука.

— В клуб к девяти ей, — сказала Галина. — Не буди.

— Не буду.

Я надел телогрейку, потом снял и надел пиджак. Потом посмотрел в окно на лужи и надел телогрейку поверх пиджака. Галина смотрела на это молча.

— Кепку, — сказала она.

Кепка висела на гвозде у двери. Я надел кепку и вышел.

Снег за ночь сошёл, осталась грязь. Небо было светлое и холодное. На крышах сидели галки.

На Садовой мне попались трое. Мужик с вёдрами, у колонки. Женщина с сумкой. Пацан лет двенадцати на велосипеде, без рук, в школу. Каждый говорил: «Здрасьте, Иван Петрович». Мужик ещё добавил: «Ну что, отсеялся?» и засмеялся.

Я кивал. Про мужика с вёдрами память сказала: Семенихин, скотник, пьёт по праздникам, но на работу выходит. Про женщину: учительница. Про пацана ничего, кроме того, что ончей-то Лёшка.

У правления, на лавке, сидела почтальонша. Сумка через плечо, резиновые сапоги, платок. На коленях пачка газет.

Зина Потапова. Почта. Всё знает.

— Петрович! — Она встала. — А правда, ты сеять собрался?

— Кто сказал?

— Все говорят.

— Кто все, Зина?

Зина задумалась, честно перебирая.

— Люба Толикова в сельпо сказала. Потом Клава в столовой. Потом Нинка Гаврилова на ферме. А Нинке ещё кто-то. — Она протянула мне газеты. — Вот. «Сельская жизнь», «Красноярский рабочий», районка. И вот вам из райкома пакет, под роспись.

Я расписался. Зина смотрела на мою подпись.

— Чего? — спросил я.

— Ничего. Размашисто сегодня.

Я посмотрел на подпись. Подпись была Ивана Петровича, но буква «С» у меня вышла с кубанским завитком, как я расписывался сорок лет. Рука поставила её сама, раньше, чем я успел подумать.

— Выспался, — сказал я.

— А-а, — сказала Зина.

По её лицу было видно, что к обеду про подпись узнает Клава в столовой.

К восьми в кабинете собралось девять человек.

Я сидел во главе стола и смотрел, как они входят. Каждого память называла сразу, как только человек переступал порог.

Сычёв Николай Ильич, зампред по хозчасти. Пятьдесят три года. Высокий, в очках, в сером костюме, при галстуке. Единственный при галстуке. Сел по правую руку, как садился всегда, и положил перед собой пустой блокнот.

Роза Марковна Гринберг, главный бухгалтер. Шестьдесят лет. Маленькая, в вязаной кофте, с толстой папкой и калькулятором «Электроника». Села в дальний конец, поближе к розетке, хотя калькулятор был на батарейках.

Королёва Тамара Ивановна, заведующая второй фермой. Крупная, румяная, в синем халате поверх свитера. От неё пахло фермой. Села у двери, чтобы уйти первой.

Белых Пётр Кузьмич, завгар. Маленький, сухой, с перевязанным пальцем. Зоотехник Лида, молоденькая, с тетрадкой. Бригадир полеводческой бригады Мохов. Заведующий первой фермой Панкратов. Парторг Лидия Павловна.

Хомутов Семён Семёнович, кладовщик. Вошёл последним. Толстый, лысый, в чёрном халате, с большой связкой ключей на поясе. Сел у окна и сразу сложил руки на животе.

Ветврача не было.

— Где Василий Ильич? — спросил я.

Люди переглянулись. Королёва сказала:

— На вызове.

Лида-зоотехник посмотрела на Королёву и опустила глаза в тетрадку.

— Агронома тоже нет, — сказал Сычёв. — Лаптев на курсах в Красноярске до двадцать восьмого. Вы же сами подписывали, Иван Петрович.

Подписывал. Память отдала это без задержки: мальчишка-агроном, воронежский, приехал по распределению прошлым летом, в марте сам попросился на курсы.

— Хорошо, — сказал я. — Начнём. Каждый коротко по своему участку. Три вещи. Что есть сейчас. Чего не хватает до посевной. Сколько это в цифрах. Пётр Кузьмич, с вас.

Белых кашлянул.

— Техника к посевной в целом готова.

— В цифрах.

— Ну… процентов на восемьдесят.

— Восемьдесят процентов от чего?

Белых посмотрел на Сычёва. Сычёв смотрел в блокнот.

— От парка, — сказал Белых.

— Сколько тракторов на ходу?

— Так… — Белых начал загибать пальцы на здоровой руке. — К-700 два, но один с коробкой. Дэтэшек семь, из них… пять. «Беларусы»…

— Я вчера на мехдворе видел жатку от «Енисея». На земле, под снегом. Её кто должен был накрыть?

В кабинете стало тихо.

— Жатку к уборке, — сказал Белых. — Уборка в августе.

— В августе вы её поставите ржавую.

— Так её до нас ещё ржавую привезли, Иван Петрович.

Кто-то хмыкнул. Мохов, бригадир. Я посмотрел на него, и он перестал.

— К понедельнику, — сказал я Белых, — по каждой единице техники. Номер, что с ней, какая запчасть нужна, есть ли она. На одном листе. Жатку сегодня под навес.

Белых записал что-то на пачке «Беломора», потому что бумаги у него не было.

— Тамара Ивановна.

Королёва выпрямилась.

— Дойное стадо на второй ферме четыреста двенадцать голов. Сухостой шестьдесят. Телят…

Она сыпала цифрами, не заглядывая никуда. Отёлы, привесы, надой за вчера, сколько коров на лечении. Всё помнила наизусть. Лида-зоотехник писала за ней в тетрадку и не успевала.

— Корма?

— Сена на ферме до мая хватит. Силос в траншее кончается, недели на две.

— До какого числа мая?

— До пятнадцатого. Если растягивать, до двадцатого.

— А выгон когда?

— В июне. Если трава пойдёт. У нас не раньше.

Я записал в тетрадь. Потом повернулся к Розе Марковне.

— Роза Марковна. Сколько сена по бухгалтерии на остатке по второй ферме?

Роза Марковна открыла папку. Нашла лист. Надела очки, которые висели у неё на цепочке.

— По второй ферме на первое апреля остаток сена шестьсот сорок тонн.

Королёва повернулась к ней всем телом.

— Сколько?

— Шестьсот сорок.

— Какие шестьсот сорок, Роза Марковна? У меня в сарае двести от силы!

— У меня по накладным шестьсот сорок, Тамара Ивановна.

Они обе посмотрели на меня. Потом Королёва посмотрела на Хомутова. Хомутов смотрел в окно.

— Семён Семёнович, — сказал я. — Сено через вас идёт?

— Сено через меня не идёт, — сразу ответил Хомутов. — Сено через бригаду. Я только комбикорм.

— Комбикорм на складе есть?

— Нету.

— Совсем?

— Всё выдано. По накладным.

— Роза Марковна?

Роза Марковна перелистнула страницу.

— Комбикорма по складу на первое апреля числится сто двенадцать тонн.

Хомутов даже не повернулся.

— Это на бумаге, — сказал он. — А на складе нету. Выдано.

— Кому выдано?

— По накладным.

Мохов опять хмыкнул, но на этот раз в кулак.

Я закрыл тетрадь и посмотрел на всех по очереди. Девять человек. Каждый что-то знал. Королёва знала коров. Белых знал технику, но без цифр. Хомутов знал всё, но молчал. У Розы Марковны были цифры, но цифры жили своей жизнью, а сено и комбикорм своей.

У меня в холдинге за такую разницу в остатках финансовый директор к вечеру писал бы заявление.

Потом память отдала другое. Такой разговор в этом кабинете уже был. Прошлой весной. И позапрошлой. Иван Петрович сказал тогда: «Разберёмся после посевной». И не разобрался.

— Значит так, — сказал я. — Инвентаризация. Сено, силос, комбикорм, солярка, семена. К понедельнику. Сверка бухгалтерии с тем, что лежит на месте. Роза Марковна считает, Тамара Ивановна, Мохов и Хомутов показывают. Николай Ильич, вы общий контроль.

Сычёв поднял голову от блокнота.

— В апреле, Иван Петрович? Перед посевной?

— Перед посевной. После посевной поздно будет.

— Людей отрывать…

— Два дня. Потом у нас семена будут считаться, а не угадываться.

Сычёв подумал. Потом кивнул и написал в блокноте одно слово. Я не видел какое.

Роза Марковна сняла очки и посмотрела на меня. Долго. Потом снова надела.

— Иван Петрович, — сказала она. — Вы в прошлый раз, когда я про сено говорила, сказали: «Роза Марковна, бумажки ваши — это ваши бумажки».

— Говорил, — сказал я.

Она подождала.

— Бумажки ваши — это самое ценное, что у нас сейчас есть, — сказал я.

Роза Марковна ничего не ответила. Она закрыла папку. Но я видел, что она два раза провела рукой по обложке, будто разглаживала.

Парторг Лидия Павловна дождалась паузы и сказала про политинформацию. Потом Лида-зоотехник спросила про ветпрепараты. Потом Мохов спросил, будут ли в этом году давать на посевную горячее питание в поле или опять сухой паёк.