Плавбаза 1982

Пахло варёной картошкой.

Наверху хлопнула дверь. Кто-то крикнул ребёнку, чтобы не забыл панаму.

Я поднялся на свой этаж.

Ключ в кармане упирался в палец. Доставать его не стал. Нажал кнопку звонка.

За дверью передвинули стул.

— Сейчас!

Я зажмурился.

* * *

— Витя? А чего не своим ключом?

Она держала полотенце и вытирала руки. На щеке возле уха прилипла тонкая ниточка. Волосы были собраны кое-как, домашний халат на локте потемнел от воды.

— Мам.

— Что мам? Потерял?

Я обнял её прямо в дверях.

Она упёрлась ладонью мне в грудь.

— Погоди, я мокрая. Ты куда…

Потом замолчала. Одной рукой обняла меня за спину, второй так и держала полотенце.

Я помнил её маленькой, ссутулившейся от старости. А сейчас она была почти со мной ростом. И спина под халатом была крепкая, и волосы пахли мылом. Я пытался что-то сказать, но получалось только дышать ей в плечо.

— Что случилось? — спросила она уже другим голосом.

— Ничего.

— На судне что-то?

— Всё нормально. Просто соскучился.

Мать отстранила меня настолько, чтобы посмотреть в лицо.

Врать матери было трудно даже в двадцать два. Со всеми дополнительными десятилетиями легче не стало.

— Вить, ты заболел?

— Нет. Не выспался.

Она приложила ладонь ко лбу. Я чуть не засмеялся, но вовремя отвернулся.

— Заходи. Разулся бы сначала, моряк.

Я разулся. Ботинки поставил ровно, носками к двери. Мать заметила это, но промолчала.

Кухня оказалась меньше, чем я помнил. Жёлтая кастрюля стояла на плите. Под форточкой белела линейка с отколотым краем. На столе лежал нарезанный хлеб, прикрытый перевёрнутой глубокой тарелкой.

Я взялся за спинку стула.

— Руки мой. Сейчас разогрею.

В ванной узнал зеркало с чёрным пятном в углу, свою старую зубную щётку и мыльницу с трещиной. Над раковиной капал кран. Я завернул его сильнее, но капля собралась снова.

— Не затягивай! — крикнула мать. — Потом не отвернуть.

— Прокладка есть?

Она выглянула из кухни.

— Какая прокладка?

— Для крана.

— Вить, сядь поешь сначала.

Я вытер руки и сел.

Она поставила передо мной тарелку. Картошка, мясо, подливка. Отдельно огурцы, укроп, помидор, разрезанный на четыре части. Спросила, как кормят на судне. Я ответил, что хорошо.

— Ну и правильно. Вы там работать будете, а не отдыхать.

Я ел и слушал.

У соседки снова течёт сверху. На работе обещали заменить окно, но пока только посмотрели. В магазине дали хорошие полотенца, она взяла два, одно мне. Витя, не забудь потом забрать. И носки тоже. Те, что я принёс стирать, она давно выстирала.

Я ничего этого не помнил.

Как-то устроил свою память так, что в ней сохранились большие ссоры, смешные случаи, чьи-то похороны, работа, неприятности. А вот этот ужин исчез начисто. Сколько ещё таких было — сотни? Тысячи? Я сидел за столом, ел её картошку и наверняка думал о чём-то срочном, куда более интересном.

Сейчас хотелось, чтобы она ещё раз рассказала про окно.

— Ты чего молчишь? — спросила мать.

— Слушаю.

— Да? Надолго тебя хватит?

Она усмехнулась и села напротив с чашкой.

— Когда выходите?

— Утром, если больше ничего не изменят.

— Вот видишь. А я думала, ещё завтра зайдёшь.

— Я бы зашёл.

— Знаю я тебя.

Это было сказано без обиды, и оттого я опустил глаза.

Мать подвинула ко мне огурцы.

— Ты только напиши, как можно будет. Не жди, пока много накопится. Хоть два слова.

— Напишу.

— Адрес наизусть помнишь?

— Помню.

— А то запишу.

— Мам, я помню.

Она кивнула, как будто на этом мы окончательно договорились. Спросила про людей, с которыми иду. Я рассказал про Шубина. Про Рустама сказал, что толковый парень, хотя сказать это ещё вчера мне было бы труднее.

Мать пила чай, смотрела на меня поверх чашки.

— После службы повзрослел всё-таки.

Я едва не подавился.

— Есть немного.

— Немного, — согласилась она. — Посмотрим ещё.

* * *

После еды я всё-таки взялся за кран.

Мать принесла жестяную коробку, в которой хранилось всё, что когда-нибудь могло понадобиться для ремонта. Винты, обломок ручки, две шайбы, дверная петля. Прокладка тоже нашлась. Старая, но годная.

Инструмент лежал под ванной, завёрнутый в тряпку. Я перекрыл воду, разобрал головку, показал матери расплющенную резинку.

— Вот из-за неё.

— Я вижу.

Она держала фонарик так, что светил он главным образом мне в ухо. Я попросил направить ниже. Мать послушалась, потом всё равно наклонилась поближе.

Работы было на несколько минут. Я управился не сразу: неудобно, тесно, ключ срывался. Под конец пришлось вылезти из-под раковины, потянуть плечом и снова полезть.

— Не надорвись там, — сказала мать.

Я засмеялся.

Она посмотрела на меня с подозрением.

Когда воду открыли, кран молчал. Мать подождала, провела пальцем под носиком, потом сказала:

— Ну вот. А я всё собиралась слесаря звать.

— Чего же не звала?

— Да некогда. И дома сиди, жди.

Я убрал инструмент, вытер лужицу на полу. На коленях брюк осталось по мокрому пятну. В прежней жизни это испортило бы мне настроение до самого вечера.

Теперь просто сел так, чтобы быстрее высохли.

Мать принесла полотенца и носки, сложила на стул.

— Деньги-то у тебя есть?

— До рейса хватит.

— Я могу дать немного.

— Не надо. У тебя самой как?

Она махнула рукой.

— Нормально.

Я уже хотел задать сразу пять вопросов. Про сбережения, долги, крупные покупки, здоровье. Поймал себя на этом и вместо допроса спросил, что за окно обещали заменить.

Выяснилось, что на работе. Домашнее пока держится, только закрывается плохо. Ещё нужно было подремонтировать обувь к осени, но это мать называла не расходом, а «потом схожу».

Я запомнил.

Сейчас в кармане лежали рубли на дорогу и мелочи. Вынуть их с важным видом и назначить себя семейным кормильцем было бы довольно смешно.

— Я после рейса откладывать начну, — сказал я.

— На что?

— На жильё. Ну и запас, чтобы не от получки до получки.

Мать перестала складывать носки.

— Это тебе кто посоветовал?

— Сам подумал.

— Хорошо подумал. Только ты вначале вернись. А то у тебя прошлый раз тоже были планы. Сначала одни, потом другие.

— Знаю.

Я их не помнил. Вероятно, планы были прекрасные. В двадцать два других обычно и не строят.

— И домой чего-нибудь купим, — добавил я.

— Домой у нас всё есть.

— Кран видел.

— Кран ты уже сделал.

Она улыбнулась, и на щеке появилась складочка, которой я совершенно не помнил. Я смотрел на эту складочку, пока мать не спросила, что такое.

— Ничего. Чаю ещё можно?

— Конечно можно.

Она встала к плите.

Я остался за столом. За окном кто-то выбивал половик. Звук шёл через открывшуюся форточку, вместе с запахом нагретой земли. На клеёнке возле моей руки остался круг от чашки. Я стёр его пальцем.

Не надо было никуда спешить ещё целых сорок минут.

* * *

Мы успели выпить второй чай и поговорить о том, в чём я уйду на берег осенью. Мать считала, что куртка ещё хорошая. Я не знал, какая именно куртка, поэтому согласился. Потом она заметила на моей рубашке плохо державшуюся пуговицу и потребовала снять.

— Мам, некогда уже.

— Ты пока носки сложи.

Пришлось сидеть в майке и смотреть, как она продевает нитку в иголку. Продела с первого раза. Руки двигались быстро, уверенно, и я опять ощутил странный укол радости: ей не нужно было придвигать ткань к глазам, искать очки, жаловаться на пальцы.

— На судне-то иголка есть? — спросила она.

— Найдётся.

— Найдётся у него. Положу тебе.

Она действительно положила: маленькую бумажку с двумя иголками, несколько пуговиц, нитки. Я принял всё без сопротивления. Тут мать окончательно удивилась.

— Ты точно мой сын?

— Твой.

Я сказал это так серьёзно, что она на мгновение замолчала.

Потом велела не забыть полотенца.

Проводила до лестницы. Я поцеловал её в щёку, обнял уже осторожнее, чем в первый раз.

— Вернусь, — сказал я.

— Конечно вернёшься. Куда ты денешься?

Она стояла в дверях, придерживая халат у горла. Я спустился на пролёт и обернулся. Мать всё ещё смотрела вслед.

— Пиши! — сказала она.

— Напишу.

На улице я сначала пошёл не в ту сторону. Остановился, развернулся. Время до возвращения ещё было, но теперь мне хотелось попасть на судно пораньше.

Я не мог пообещать матери, что рейс пройдёт хорошо. Не знал, сколько заработаю, что сумею изменить и где облажаюсь сам. Зато вернуться на борт вовремя было делом совершенно доступным.

С него и стоило начать.

* * *

Возле проходной стояло несколько семей. Кто-то провожал сегодня, не рассчитывая успеть утром. Маленькая девочка держала мужчину за два пальца и болтала, не давая ему вставить слово. Женщина поправляла воротник парню, который делал вид, что страшно этим недоволен. Сам подставлял шею.

Чуть дальше Юра спорил с Ириной.

— Я сам отнесу.

— Там ещё пакет…

— Я вижу, что пакет. Я отнесу.

На этот раз сестра отпустила ручку сумки. Юра чуть не потерял равновесие, потому что потянул сильнее, чем требовалось. Выровнялся, подхватил второй пакет и пошёл к проходу. Ирина постояла, глядя ему вслед, потом заторопилась за ним.

У каждого здесь был человек, которого следовало дождаться, успокоить или от которого хотелось хоть ненадолго отделаться. Завтра всех нас соберут за одним бортом, и эта разница никуда не исчезнет.

Я показал пропуск. До положенного времени оставалось больше часа.

Вахтенный отметил моё возвращение и кивнул на свёрток:

— Накормили?

— Да.

— Сразу видно.

Я улыбнулся и пошёл наверх.

В каюте положил полотенца на полку, швейные принадлежности — в ящик стола. Ключ оставил в застёгнутом кармане береговых брюк. Убирать в мыльницу больше не собирался.

Потом переоделся и спустился на завод.

Там горел свет. Шубин ещё работал с бумагами. Он поднял голову, увидел меня и посмотрел на часы.

— Чего пришёл?

Я передал ответ про конверт.

— Принято, значит? Хорошо. А сам чего?

— Посмотреть, всё ли закрепили. Завтра времени не будет.

Он помолчал, словно прикидывал, не поручил ли мне это сам и не забыл ли.

— Пройдись. Сверху ничего не оставляй.

Я взял фонарь.

В прежний раз вечер перед выходом наверняка прошёл интереснее. С кем-то сидели, что-то отмечали, куда-то опаздывали. Из всего этого не осталось даже внятной картинки.

Теперь я проверял крепления ящиков. Нашёл под верстаком шайбу, убрал её. Подтянул ремень, которым удерживался тяжёлый свёрток. Посмотрел, свободен ли проход.

Мне нужно было заработать денег, вернуться целым и знать, куда идти работать дальше. А ещё написать письмо при первой возможности.

Список был короткий. Впервые за очень долгое время меня это устраивало.

Наверху глухо хлопнула дверь. Где-то протянули по палубе шланг.

Завтра уходили.

Глава 3

Берег ушёл без моего участия.

Пока наверху выбирали швартовы, я стоял на заводе возле закреплённых ящиков и слушал, как меняется гул под ногами. На стоянке к нему быстро привыкаешь. Здесь что-то дребезжит, там работает насос, за переборкой стучат. А теперь из общей мешанины проступила тяжёлая ровная дрожь.

Шубин поднял голову от своих записей.

— Пошли.

Сказал спокойно, будто речь шла о том, что кто-то принёс запчасть.

Я тоже кивнул.

На берегу сейчас оставалась мать. Она, наверное, собиралась на работу, поглядывала на часы и прикидывала, успели ли мы выйти. Календарь над столом, мой вчерашний стул, кран, из которого больше не капает.

Я сунул руку в карман спецовки, нашёл сложенный рабочий листок и развернул.

Надо было пройти участок.

На верхнюю палубу меня отпустили позже, когда закончили первое дело. Я вышел на несколько минут, держась подальше от людей, занятых отходом. На палубе ещё убирали снасти. Боцман, которого почти все звали Бурым, проводил рукой по воздуху, показывая, куда перенести свёрнутый трос.

Бурый был плотный, с короткой шеей и крупными кистями. Он не суетился, зато остальные двигались быстро. Молодой матрос хотел перешагнуть там, где следовало обойти, и получил короткое:

— Куда ногу? Назад.

Матрос вернул ногу. Спорить не стал.

Причал медленно отдалялся. Между бортом и стенкой появилась вода, в которой ещё плавали какие-то щепки. Вдалеке стояли суда. Над водой висел знакомый запах порта, но ветер всё увереннее разбавлял его солью.

Бурый заметил меня.

— Лапин, любуешься?

— Пять минут.

— Любуйся с той стороны. Здесь не стой.

Я перешёл. Никакого особого места мне, разумеется, не полагалось. Отходом командовали с мостика, палубой распоряжался боцман, а меня ждали механизмы, которым было плевать на красоту прощания.

Я посмотрел на город ещё раз и вернулся вниз.

* * *

Через час оказалось, что молодой организм имеет собственное мнение о качке.

Не то чтобы меня сразу вывернуло. Сначала просто стало жарко. Потом я заметил, что слишком внимательно сглатываю. Потом Рустам посмотрел на меня и подвинулся от прохода.

— Если что, туда.

— Знаю.

— По лицу видно.

Я давно забыл, что такое морская болезнь. Только этому телу было двадцать два, и оно имело собственные привычки.

Пришлось выйти, постоять на воздухе и некоторое время смотреть вдаль. Молодость вернула мне и несколько неудобств, о которых я не просил.

Когда вернулся, Рустам молча протянул ветошь.

— Воротник вытри.

Я вытер пот.

Он ничего не добавил. За это я был ему благодарен.

Шубин отправил нас проверить крепления после начала перехода. Один ящик в кладовой действительно пытался понемногу разгуляться. На стоянке ремень казался натянутым, теперь между ним и крышкой входила ладонь.

Рустам придержал, я перетянул. Потом поменялись местами и проверили соседний.

— Вчера всё было туго, — сказал я.

— Вчера стояли.

Тоже верно. Я отметил крепление в листке.

* * *

К приёмке готовились так, будто рыбак должен был возникнуть у борта через десять минут.

На самом деле до начала работы оставалось время, но это ничего не меняло. Шубин дал мне перечень и велел пройти вместе с людьми производства.

— Где наши крепления и привод, смотришь сам. По остальному записываешь замечания. Никаких «они вроде сказали». Фамилию спроси, что именно надо, уточни.

Я пошёл.

Возле приёмной части двое рабочих проверяли, свободен ли проход. Мне пришлось ждать, пока они освободят место у привода. Один носком сапога отодвинул деревянную подкладку, второй немедленно велел убрать её совсем.

На этом участке принимали свежий улов. Дальше рыба попадала к людям и машинам. Здесь не получалось сложить её в угол до удобного случая. Остановка в середине цепочки быстро сказывалась и на приёмке, и на следующих операциях.

Я осмотрел крепления, записал два замечания и пошёл дальше.

Женщина с тёмной косынкой на голове увидела мой листок и подозвала:

— Ты от механика?

— От него.

— Посмотри здесь. Когда вымоют, вода остаётся. По проходу потом растаскивают.

Оказалось, она говорила о месте возле опоры, где плохо уходила вода. Я присел, посветил. Тут требовалось сначала очистить, а потом смотреть, осталась ли причина. Сказал ей об этом.

— Я и говорю, проверьте до рыбы.

Фамилию она назвала охотно, а потом лично проследила, чтобы я записал правильно.

На ручном участке уже расставляли людей. Ирина, которую на берегу я видел с мешком и бумагами, здесь говорила совсем иначе. Коротко, без объяснения одной просьбы тремя разными способами.

— Эти столы пока не занимать. Здесь будет проход. Девочки, я кому сказала про ящики?

Юра стоял рядом с двумя новенькими. Все трое держали по какой-то мелочи и выглядели так, будто им только что объяснили сразу всё устройство судна.

— Вот его с ними поставь, — сказала Ирина другой женщине. — Пока освоятся.

Женщина была широколицая, с сильными руками. Она посмотрела сначала на Юру, потом на остальных.

— А эти двое у нас освоились уже?

— Валя, я тебе про расстановку говорю.

— Я тоже.

Ирина поджала губы.

Я вспомнил: Валентина Кулешова. Её голос в моей памяти почему-то всегда звучал громко, но сейчас она почти не повышала его. От этого Ирина слышала каждое слово особенно хорошо.

— Ему пока полегче надо, — сказала она.

— У меня всем сначала полегче надо. Потому что первый раз. Ты мне скажи, что он умеет, а не как его зовут.

Юра покраснел.

Я отступил к приводу. Там была моя работа. Когда снова поднял голову, Ирина уже объясняла что-то двум девушкам, а Юра нёс ящик вместе с другим парнем. Кулешова смотрела им вслед.

Разговор явно не закончился. Его пока отложили.

* * *

За закаточным участком готовили места для тепловой обработки, охлаждения, проверки. Потом банкам предстояло уйти на упаковку и в грузовые помещения. Я передал замечание по креплению, проверил свободный проход возле тележек и пошёл к лаборатории.

У лаборатории пришлось подождать. Из-за двери говорили два женских голоса. Старший объяснял, младший переспрашивал про записи.

Потом дверь открылась, и вышла девушка с тетрадью в руке.

Она едва не врезалась в меня, отступила и сказала:

— Вы к Лидии?

Я кивнул.

— Сейчас можно.

Волосы у девушки были убраны, из-под косынки выбилась светлая прядь. Она придержала тетрадь локтем и поправила её, глядя на меня с вежливым ожиданием. Видимо, я мешал пройти.

Я посторонился.

— Спасибо, — сказала она и ушла.

Внутри пахло чистотой, нагретым стеклом и чем-то ещё, знакомым, но не дающимся названию. Лидия выслушала мой вопрос, попросила передать Шубину короткое замечание по подготовке и посмотрела на листок.

— Записал?

— Да.

— Прочти.

Я прочёл. Она поправила одно слово.

Когда вернулся на завод, Шубин принял перечень без особого интереса к моим впечатлениям. Спросил про два крепления, велел одно сделать сегодня, второе проверить вместе с ним. По замечанию Лидии отправил Рустама.

— И проход там не занимать, — добавил он. — Я уже сказал.

Значит, тележки видел и без моего знания будущего.

* * *

Собрание проводили так, чтобы люди могли сменить друг друга. Одновременно бросить все посты ради красивых слов никто не собирался.

Я пришёл с Рустамом. Сел возле прохода: желудок уже угомонился, но испытывать его в духоте не хотелось. В помещении разговаривали, двигали стулья. Кто-то пытался передать через два ряда карандаш. Юра устроился чуть в стороне от сестры.

На стене висел экран социалистического соревнования. Строки ещё не заполнили результатами, зато фамилии бригадиров уже были написаны. Я нашёл Кулешову и Коробову. Возле экрана приготовили место для обязательств.

Красный вымпел лежал на столе. Золотистая бахрома свесилась через край.

Валентина посмотрела на него, потом на женщину, сидевшую в другом ряду. Та заметила взгляд и усмехнулась.

— Смотри-смотри, — сказала она. — Пока близко.

— Подойду ещё, — ответила Валентина.

Женщина была постарше, сухая, с аккуратно причёсанными волосами. Коробова. Зинаида. Теперь я вспомнил её целиком, вместе с привычкой поднимать подбородок, когда слушала объяснения, которыми оставалась недовольна.

Брагин положил бумаги перед собой и начал без долгого вступления.

— Обязательство приняли на берегу, — сказал он. — Теперь надо договориться, как будем выполнять. Цифра на бумаге сама себя не сделает.

Он объяснял расчёт, глядя то в листы, то в зал. Плановое задание, дополнительный выпуск, время работы линий, потери на переходах и обслуживании. На каждые сто по заданию мы обещали дать сто десять годной продукции.

Я прислушался.

Слова были знакомые, но прежний Витька наверняка считал, что они имеют к нему мало отношения. Отработай своё, получи расчёт. А там пусть начальство выясняет, кто кому чего обещал.

Теперь за каждым часом, о котором говорил Брагин, я видел людей. Рустам ночью у машины. Валентина возле своих столов. Сырьё, которое нельзя попросить обождать до утра.

— Юбилейный год, — продолжал Брагин. — Итоги нужны к подведению результатов трудовой вахты. Но это и наш заработок. При устойчивой работе добавку получить можем. Вот здесь показано, за счёт чего.

Он провёл пальцем по бумаге и назвал несколько величин. Не сулил каждому золотые горы, отдельно оговорил зависимость производственной части от результата. Из рядов сразу спросили, что будет со снабжением.

— Заявки подтверждены, — ответил он. — Запас на борту приняли. По дальнейшим подходам будем согласовывать с экспедицией.

Шубин поднял руку.

— В расчёте обслуживание где?

Брагин показал строку.

— Здесь.

— Это текущее. Если по машине потребуется окно, не втиснем туда.

— Будем смотреть по работе.

— По работе я и спрашиваю. Время заранее надо оставлять.

В помещении стало тише. Спор был не новый. Люди, судя по лицам, уже слышали его в разных вариантах и примерно знали, кто сейчас что скажет.

Брагин не вспылил.

— Если понадобится, остановим. Но все возможные остановки заранее заложить — можно сразу меньше обещать.

— Я все не прошу. Я про указанное в перечне.

Капитан Нечаев, до этого слушавший молча, взял лежавший перед ним лист.

Он был не таким внушительным, каким я его помнил. Обычный усталый мужчина, у которого сегодня с утра хватало дел. Только когда поднял глаза, разговоры в дальнем ряду прекратились сами.

— Перечень у меня, — сказал он. — Время обслуживания обеспечим. Понадобится отдельная остановка — доложите заранее, будем согласовывать приёмку.

Шубин кивнул. По лицу Брагина я не понял, устроил ли его ответ.

Потом Нечаев посмотрел на него, и тот коротко добавил:

— Согласуем. Так и рассчитывали.

В их взглядах мелькнуло что-то привычное, давнее. Они умели понимать друг друга по половине движения. Я вдруг вспомнил, как видел их за одним столом на берегу. Нечаев смеялся, Брагин рассказывал историю и помогал себе руками.

Когда это было, вспомнить не сумел.

* * *

По соревнованию вопросов оказалось больше, чем по общей цифре.

Мужчина из судкома зачитал основные условия, напомнил про качество, экономию материалов, дисциплину и обучение молодых. Рядом женщина от партийной организации добавила про обязательства наставников. Коробова дождалась конца и подняла руку.

— Новичков как учитываем?

— В положении написано, — ответили ей.

— Вот и прочтите, как написано. Чтобы потом не вышло: здесь люди опытные, а здесь все первый день.

Валентина откинулась на спинку стула.

— У меня тоже опытные есть.

— Я за тебя рада. Я про одинаковый подсчёт.

Зачитали нужный пункт. Коробова попросила уточнить формулировку в листе, который вывешивают у экрана. Кулешова поддержала. Ирина нахмурилась, но ничего не сказала.

Потом разбирали простой.

Если остановилась общая машина, нельзя было делать вид, что одна бригада вдруг разучилась работать. Если люди сами потеряли время, тоже следовало это видеть. Записи производства, технические отметки, установленный порядок разбора. На слух всё выглядело просто. Я уже представлял, сколько раз за рейс будут выяснять, где именно началась задержка.

— И сырьё разное, — добавила Коробова. — Это тоже не на глаз считать.

Брагин наклонился к столу.

— Порядок общий. По факту будем разбирать, для того записи и ведутся.

— Вот чтобы вели, — сказала она.

Кто-то сзади тихо хмыкнул. Женщина рядом с Коробовой толкнула его локтем, не оборачиваясь.

— Поощрение отдельно, — напомнил мужчина из судкома. — Не путать с обычной выработкой. Условия вот здесь, можно подойти посмотреть. И взаимопомощь у нас записана. Соревнование общее дело не отменяет.

Коробова усмехнулась:

— Я Валентине плохого не желаю. Просто первой буду.

— Сначала будь, — ответила Кулешова.

На этот раз засмеялись многие.

Брагин дал смеху улечься, потом вернулся к цифрам. Закончить повышенное обязательство достойно, держать темп, беречь сырьё. Говорил без бумажной важности, и люди слушали. Им тоже хотелось, чтобы получилось. Кто-то уже мысленно покупал вещь, кто-то собирался закрыть долг, кому-то было приятно выйти в лучшие.

Нечаев подвёл разговор коротко. Обеспечение работы — на руководителях служб, своевременный доклад о неполадках — на каждом по своей части. Утверждённые условия вывесить. С первыми приёмками ознакомят тех, кому положено.

Когда люди начали вставать, Брагин придержал его за рукав, показал что-то на полях. Нечаев наклонился, ответил. Оба улыбнулись, как улыбаются люди, которым не требуется объяснять старую шутку.