Голова Шамиля

- Чувствую, - сказал Нурлан. - Он перестал смотреть на мои руки перед выходом.

Я понял. Когда командир перестаёт проверять руки бойца перед делом - это значит, что он им доверяет. Не говорит об этом. Просто не проверяет.

- Завтра дозор, - сказал я.

- Знаю.

- Ты не идёшь.

- Знаю, - сказал Нурлан. Без обиды, как у Юсупа. - Я пойду в следующий.

- Откуда знаешь?

- Потому что Демьяненко взял тебя и Охримченко. Охримченко он проверяет. Тебя он проверяет. Меня он уже проверил.

Это было сказано без хвастовства - просто анализ. Нурлан думал как разведчик: смотрел на действия командира и читал их. Мне это было понятно.

- Хорошо, - сказал я.

- Хорошо, - согласился он.

Он ушёл так же бесшумно. Я лёг, закрыл глаза.

Завтра - дозор. Первый настоящий, не учебный. Тёмная Кубань, камыши, переправа. Следы, которые надо читать правильно.

Я умею. Просто надо вспомнить как делать это без фонарика и без рации.

Из другого угла казармы донёсся голос Охримченко - он что- то говорил кому- то шёпотом. Потом тихий смешок. Потом тишина.

Глава 4

Глава 4

Генерал появился неожиданно.

Мы сидели у казармы после обеда - тот же Тимоха, рыжий, которого звали Грицько, Охримченко, я. Солнце вышло ненадолго, пригрело, и никто никуда не торопился. Охримченко рассказывал что- то про соседскую лошадь - не ту что в пути, а другую, домашнюю, с характером. История была длинная.

Потом со стороны штабного здания послышались шаги - быстрые, короткие, без лишнего. Кто- то из казаков поднял голову и сказал одно слово:

- Генерал.

Встали все и сразу. Охримченко замолчал на полуслове.

Засс шёл через двор не к нам - он шёл куда- то по своим делам, срезая путь. За ним следовал адъютант с бумагами, молодой, с выражением человека, которого только что подняли из- за стола. Засс шёл быстро, смотрел прямо - и вдруг остановился.

Посмотрел на нас.

Потом посмотрел на меня.

- Зубов, - сказал он.

- Ваше превосходительство.

- Ко мне.

Адъютант с бумагами замер. Охримченко рядом со мной сделал движение - не назад, а вбок, на полшага, как делают когда хотят дистанцироваться от человека, который только что привлёк к себе нежелательное внимание. Потом передумал и остался.

Я подошёл.

Засс смотрел на меня с той же прямотой, что на смотре. Ни тяжело, ни легко - просто смотрел, оценивал, собирал информацию. Такой взгляд я видел у хороших командиров. Они не давят взглядом - они читают.

- Ты вчера первый встал, - сказал он.

Не вопрос.

- Так точно.

- Почему?

Я подумал секунду. Можно было сказать - привычка, или - не спалось. Оба ответа были бы правдой. Но он спрашивал не об этом.

- Перед дозором - проверяю снаряжение при свете, - сказал я. - Вечером пропустишь - утром не увидишь.

Засс смотрел.

- Тебя этому учили?

- Дед учил.

- Дед - казак?

- Казак. Ещё суворовского времени помнит.

- Помнит или говорит что помнит?

Я почти улыбнулся.

- И то и другое, ваше превосходительство.

Что- то прошло по его лицу - не улыбка, что- то более сдержанное. Признание, может быть.

- Дозор завтра? - спросил он.

- Так точно. Урядник Демьяненко ведёт.

- Демьяненко хороший урядник, - сказал Засс. - Слушай его.

- Слушаю.

- Слушай больше, - сказал он. - И смотри. Не только на тропу - на всё вокруг. Горец думает боковым зрением. - Пауза. - Ты понимаешь что это значит?

- Понимаю.

Засс посмотрел на меня ещё секунду. Потом кивнул - коротко, сам себе - и пошёл дальше. Адъютант засеменил следом, придерживая бумаги.

Я вернулся к казарме.

Охримченко смотрел на меня с выражением человека, которому только что показали фокус и который не понял как сделано.

- Зубов, - сказал он.

- М.

- Он с тобой разговаривал.

- Я заметил.

- Нет, ты не понял. - Охримченко понизил голос. - Он вообще с казаками не разговаривает. Он с офицерами разговаривает.

- Со мной разговаривал.

- Вот я и говорю.

Тимоха кивнул с видом человека, который подтверждает важное наблюдение.

- Зубов, - сказал он, - ты, наверное, что- то особенное.

- Или он просто случайно остановился, - сказал я.

- Засс случайно ничего не делает, - сказал Тимоха. - Это все знают.

Грицько рыжий молчал и смотрел задумчиво. Охримченко хотел что- то добавить, но я уже уходил.

Юсуп поймал меня у колодца.

Не выскочил - просто оказался рядом, как умеют люди, которые умеют ждать в нужном месте. Я набрал воды, обернулся - он стоял в двух шагах.

- Видел, - сказал он.

- Что именно?

- Как ты с ним говорил, - сказал Юсуп. - Ты не тянулся.

- Я стоял правильно.

- Ты стоял как равный, - сказал Юсуп. - Это не одно и то же.

Я поставил ведро. Посмотрел на него.

- И что?

- Ничего, - сказал Юсуп. - Просто записал.

- Слово?

- Нет, - сказал он. - Это не слово. Это наблюдение.

- У тебя отдельный список для наблюдений?

- Пока нет, - сказал Юсуп. - Но могу завести.

Я взял ведро и пошёл. Он не пошёл следом - остался у колодца. Я спиной чувствовал его взгляд - спокойный, без угрозы, просто внимательный.

Неудобный человек.

Полезный, но неудобный.

Перед ужином Демьяненко собрал нас снова - коротко, без построения, просто у казармы.

- Дозор завтра в полночь, - сказал он. - Зубов, Охримченко, Касымов - я передумал, берёшь тоже. Собраться тихо, без шума. Ружья заряжены, замки проверены. - Посмотрел на Охримченко. - Луковицу не брать.

- Понял, - сказал Охримченко с достоинством.

- Всё, - сказал Демьяненко.

Нурлан стоял рядом и ничего не говорил. Но я видел - маленькое движение, почти незаметное. Кивнул сам себе. Он знал что его возьмут.

Читает людей, подумал я. Хорошо читает.

После ужина у казармы снова собрался народ - вечера здесь были длинные, с темнотой делать было нечего, сидели и разговаривали. Тимоха курил трубку. Грицько чинил подпругу. Охримченко рассказывал - на этот раз не про соседей, а про то как однажды ночью в станице принял куст за горца и поднял тревогу.

- И что? - спросил кто- то.

- Выбежали все, - сказал Охримченко. - С ружьями. Атаман в кальсонах.

- И куст?

- Куст стоял, - сказал Охримченко. - Как стоял.

Смеялись.

Потом разговор переехал на другое - на лошадей, на фураж, на то что в третьей сотне украли седло и никто не нашёл. Я слушал вполуха и думал о завтрашнем дозоре. Прокладывал маршрут в голове - от того что видел днём. Кубань слева, камыши от берега метров двадцать, за камышами - открытый берег, там видно. Второй пост - верста от крепости, может чуть больше. Темно будет - луны сегодня не было, завтра тоже не предвидится.

Хорошо. В темноте удобнее.

- Зубов, - сказал Тимоха. - О чём думаешь?

- О дозоре.

- Ещё не вышел, уже думаешь, - сказал Грицько.

- Это и есть правильно, - сказал я.

- Дед учил? - спросил Тимоха с лёгкой иронией. Не злой - просто иронией.

- Дед учил.

- Хороший у тебя дед.

- Лучший, - сказал я.

Это было правдой - применительно к Архипу. Про другого деда, который пил чай в Краснодаре и смотрел телевизор, я думать не стал.

Охримченко потыкал меня локтем.

- Зубов, расскажи ещё что- нибудь. Как про казака с медведем.

- Это был анекдот, - сказал я.

- Знаю. Ещё давай.

Я подумал. В голове было несколько вариантов - всё оттуда, из другого времени. Надо было выбрать такой, чтобы не требовал объяснений. Без отсылок к тому, чего тут ещё нет.

- Слышали про казака, который пришёл к лекарю? - сказал я.

- Нет, - сказал Тимоха.

- Пришёл к лекарю. Говорит: доктор, у меня что- то с памятью, всё забываю. Лекарь говорит: и давно это у вас? Казак говорит: что давно?

Секунда тишины.

Потом Грицько засмеялся первым - коротко, как будто не ожидал. За ним Тимоха - громко, с удовольствием. Охримченко захохотал и хлопнул себя по колену.

- Хорошо! - сказал он. - Это про кого?

- Ни про кого, - сказал я. - Просто история.

- Это ж про Митяя из нашей станицы, - сказал Грицько, вытирая глаза. - Он всё забывает. Приходит в лавку - забывает зачем пришёл. Приходит домой - забывает обедал или нет. Жена говорит...

Дальше Грицько рассказывал уже про Митяя, история разрасталась и уходила в сторону. Я слушал и думал что это хорошо - когда чужая история прилипает к своей жизни и становится своей. Так работают хорошие истории.

Юсуп сидел чуть в стороне, в тени, и ничего не записывал. Просто слушал.

Я покосился на него.

Он не смотрел на меня. Смотрел на Грицька, который рассказывал про Митяя. Лицо спокойное, внимательное.

Потом он всё- таки достал бумажку. Что- то написал - коротко, одно слово или два. Убрал.

Я не спросил.

Ночью я не спал долго.

Лежал и слушал казарму - дыхание, скрипы, мышь под полом. За окном - Кубань, ветер в камышах, где- то далеко птица.

Думал о Зассе.

Живой человек. Не персонаж из учебника - живой, с акцентом и быстрыми шагами, который останавливается посреди двора и разговаривает с новобранцем про боковое зрение горца. Я читал про него - читал что он жёсткий, что его методы спорные, что головы на частоколе - это не варварство а расчёт. Что он умный и результативный командир.

Всё это так. Но живой человек сложнее чем описание.

Он сказал: горец думает боковым зрением. Это было точно. Я знал об этом из практики - другой практики, в другое время, но принцип тот же. Противник, живущий в лесу или горах, воспринимает периферию лучше чем прямое поле зрения. Это не мистика - это навык, натренированный охотой и войной. Работать против него надо соответственно.

Засс это знал.

Значит - умный. Значит - полезный.

Значит - надо быть осторожным, чтобы не привлечь слишком много его внимания раньше времени. Слишком заметный новобранец - это неудобно. Им начинают интересоваться, задавать вопросы. А у меня на вопросы были ответы только до определённой глубины.

С другой стороны - он уже остановился. Уже поговорил. Уже запомнил.

Поздно быть незаметным.

Ладно. Буду заметным правильно.

Охримченко во сне что- то сказал - неразборчиво, про какую- то лошадь. Потом затих.

Я закрыл глаза.

Завтра в полночь - дозор. Надо выспаться.

Утром Демьяненко подозвал меня отдельно.

Не при всех - отошёл к коновязи, кивнул следовать. Я пошёл. Мы встали у крайней лошади - пегой кобылы Демьяненко, смирной и скучной с виду.

- Засс с тобой говорил, - сказал Демьяненко. Не вопрос.

- Да.

- Что сказал?

- Слушай урядника и смотри боковым зрением.

Демьяненко посмотрел на кобылу. Потом на меня.

- Про урядника - понял?

- Понял.

- Не просто кивнул - понял?

- Понял, - повторил я. - Вы знаете больше меня. Пока знаете больше - слушаю вас.

Демьяненко молчал секунду.

- Пока, - повторил он.

- Пока.

Это была маленькая честность, которую я себе позволил. Можно было сказать - всегда, или - безусловно. Но «пока» было точнее, и он это почувствовал.

- Хорошо, - сказал Демьяненко. - Значит, понял.

Он пошёл обратно. Я остался у коновязи.

Пегая кобыла посмотрела на меня одним глазом - без интереса, просто посмотрела.

- Не спрашивай, - сказал я ей.

Она не спросила.

До полуночи оставалось ещё много времени. Я пошёл к Серому - просто побыть рядом, без дела. Он стоял у привязи, жевал что- то, смотрел по сторонам с тем выражением глубокой задумчивости, которое у него означало либо скуку, либо план.

Я встал рядом. Он покосился.

- Завтра ночью дозор, - сказал я ему. - Идём без тебя. Пешком.

Он перестал жевать. Посмотрел на меня.

- Не обижайся.

Он фыркнул - коротко, с достоинством. Потом снова начал жевать.

Счёт пока был один- один. Я засчитал себе очко за то, что он не попытался укусить.

В полночь вышли.

Четверо: Демьяненко, я, Охримченко, Нурлан. Без факелов, без лишнего снаряжения - ружья, кинжалы, подсохи. Охримченко хотел взять ещё что- то - Демьяненко посмотрел на него, и Охримченко оставил.

Шли молча.

Демьяненко впереди - шаг тихий, ровный, ставит ногу с носка. Я следом, повторяя его шаг. Нурлан за мной - я почти не слышал его, только иногда лёгкий шорох. Охримченко замыкал - старался идти тихо, получалось терпимо.

Кубань услышал раньше, чем увидел - запах воды, холодный, речной. Потом камыши по сторонам - высокие, прошлогодние, шуршали на ветру. Ветер шёл с реки, в лицо.

Хорошо. Запах от нас - к реке, не от реки к нам.

Демьяненко остановился. Показал рукой - залечь.

Легли. Камыши вокруг, земля холодная, влажная. Я лежал и смотрел и слушал.

Ничего.

Река. Ветер. Птица где- то - не ночная, странно. Потом птица замолчала.

Демьяненко лежал неподвижно. Я тоже. Охримченко рядом - я слышал его дыхание, чуть быстрее чем надо, но тихо. Нурлан - не слышал совсем.

Минута. Две.

Птица замолчала - и это значило что- то. Птицы замолкают когда есть движение. Не ветер - ветер они знают. Движение.

Я медленно повернул голову. Не резко - плавно, как учили.

У берега, метрах в тридцати - тёмное пятно. Потом другое. Потом ещё.

Переправа.

Демьяненко уже смотрел туда. Он тоже увидел. Поднял руку - четыре пальца. Четверо.

Я смотрел. Считал. Четверо - верно. Лёгкие, без тюков. Без лошадей. Разведка или хищнический набег - не перегон скота, не большой отряд.

Демьяненко показал - лежать. Пропустить.

Правильно. Четверо против четверых - шум, выстрелы, потеряем элемент неожиданности. Главное - след взять.

Лежали. Тёмные фигуры прошли в двадцати метрах - я слышал шаги, мокрые, после переправы. Потом тишина. Потом они растворились в камышах на нашей стороне.

Демьяненко поднялся - бесшумно. Мы за ним.

Он пошёл к берегу. Осмотрел место переправы - я смотрел рядом. Следы в прибрежном иле: четыре пары, размер обуви характерный, каблук другой чем казачий сапог. Направление - от берега на север, к станицам.

Плохо.

Демьяненко смотрел на следы. Потом на меня - коротко, вопросительно.

- Четверо, - сказал я тихо. - Налегке. На станицу или на скот. Ушли на север, вон та просека.

Он кивнул.

- Идём обратно, - сказал он. - Быстро.

Шли обратно быстрее. Охримченко не отставал - когда надо, он мог. Нурлан шёл рядом со мной - я не слышал его шагов, просто чувствовал что он здесь.

В крепости подняли дежурного. Демьяненко доложил - коротко, точно. Четверо, переправа там- то, след на север, время такое- то. Дежурный записал, послал гонца к дежурному офицеру.

Мы вернулись к казарме.

Демьяненко остановился у двери.

- Зубов, - сказал он.

- М.

- Следы - правильно прочитал.

Это было всё. Он зашёл в казарму.

Охримченко смотрел на меня.

- Это похвала? - спросил он шёпотом.

- Наверное, - сказал я.

- Надо же, - сказал Охримченко задумчиво. - А я думал, он вообще не умеет.

Нурлан стоял рядом и молчал. Но я видел - снова это маленькое движение. Кивнул сам себе.

Я тоже кивнул - себе, не ему.

Началось.

Г