Голова Шамиля

Но мне было хорошо.

Не радостно - просто хорошо. Как бывает, когда делаешь то, что надо делать, и знаешь куда идёшь, и незачем объяснять себе зачем. Это чувство я не испытывал с тех пор, как меня отправили домой с протезом вместо ноги.

Оказывается, я по нему скучал.

Серый вздохнул у привязи. Сочувственно, что ли.

- Привыкай, - сказал я ему в темноту.

Он не ответил. Уснул, наверное. Умный конь.

Второй день был длиннее первого.

Дорога отошла от Кубани, пошла через степь - открытую, без деревьев, с далёким горизонтом. Ветер тут был другой: прямой, без помех, с запахом горькой травы и чего- то незнакомого - не степного, другого. Я не сразу понял что. Потом понял: горы. Горы были ещё далеко, за горизонтом, но запах их уже шёл впереди.

Я поднял голову и посмотрел на юг.

Ничего не увидел - степь и небо, больше ничего. Но знал, что они там. Знал по карте, по книгам, по тому как менялся воздух. Кавказ. Главный хребет. За хребтом - Грузия и Персия, но это уже другая история.

Моя история - предгорья. Леса. Ущелья. Тропы, по которым ходят люди, знающие их наизусть и не оставляющие следов, которые умеет читать каждый.

Я умею читать другие. Посмотрим что у них.

- Зубов, - сказал Гришка.

- М.

- Ты раньше на линии бывал?

- Нет, - сказал я честно. - Первый раз.

- И я первый, - сказал он. Помолчал. - Говорят, там черкесы каждую ночь лезут.

- Говорят.

- Ты не боишься?

Я подумал.

- Нет, - сказал я.

Гришка посмотрел на меня - оценивающе, с той смесью уважения и недоверия, с которой смотрят на человека, сказавшего что- то неожиданно твёрдое.

- Я тоже не особо, - сказал он наконец. С некоторым усилием.

- Хорошо, - сказал я.

Сидор, до этого молчавший целых пятнадцать минут - рекорд за два дня - немедленно встрял с рассказом про соседа, который ходил на линию три года назад и вернулся. Сосед, по словам Сидора, говорил что там страшно, но терпимо, и кормят нормально, и черкесы хотя и лезут, но не каждую ночь, а через ночь, и то не всегда.

- Успокоил, - сказал Гришка.

Сидор не уловил иронии и продолжил.

На второй ночёвке остановились в открытом поле - станиц поблизости не было, до следующей не дотянули засветло. Развели небольшой огонь, сварили кашу из того что было. Серый пасся на длинном поводе, изредка посматривал на меня с видом лошади, которая в целом довольна жизнью, но оставляет за собой право передумать.

За огнём было хорошо - тихо, темно вокруг, звёзды как вчера. Сидор рассказывал. Гришка слушал. Я смотрел на огонь и думал.

Думал о том, что в Прочном Окопе меня ждут незнакомые люди, и среди них нужно будет встать правильно - не слишком заметно и не слишком незаметно. Новобранец, который ведёт себя как опытный, вызывает подозрения. Опытный, который прячется под новобранца, теряет время. Баланс - вот что нужно.

Думал о том, что знаю финал этой войны, но не знаю деталей. Карты я изучил, хронологию помнил - но горы не читаются по картам. Языки не учатся по книгам. Люди не складываются из биографий.

Думал о Зассе.

Генерал Засс, Григорий Христофорович - реальный человек, жёсткий и умный, немец на русской службе. Штаб- квартира в Прочном Окопе. Головы черкесов на частоколе - его метод, его подпись. Я читал про это и думал: психологическая война, эффективно, жестоко. Здесь буду смотреть на это живое - и придётся иметь своё мнение.

Думал о пластунах.

Пластуны - это то, что мне нужно. Разведка, засады, работа малыми группами в лесу. Моё. Вопрос - как попасть туда из линейного батальона. Показать что умеешь. Не сразу, не в первый день - но скоро.

- Зубов, - сказал Гришка. - Спи. Завтра рано.

- Сплю, - сказал я.

Он не поверил - по голосу слышно. Но не стал уточнять. Умный парень, этот Гришка. Мало говорит, много замечает. Такие в сотне ценятся.

Я лёг на спину, смотрел в звёзды и думал ещё немного. Потом перестал думать. Потом уснул.

Третий день принёс горы.

Они появились утром, на рассвете - я встал раньше других, вышел из- под попоны, оглянулся на юг. И увидел.

Далёкие, синие в рассветном свете, со снегом на вершинах, которые ловили первое солнце раньше, чем оно дошло до степи. Главный Кавказский хребет. Я смотрел на него и не двигался, наверное, минуту.

По книгам я знал что он большой. По картам понимал масштаб. Вживую - это было другое. Не потому что красиво, хотя красиво. Потому что реально. Потому что там, за этими снежными вершинами и лесистыми предгорьями, начиналась война - настоящая, долгая, не позиционная.

Двадцать четыре года.

- Красиво, - сказал сзади Гришка.

Я не ответил. Слово было правильное, но недостаточное.

- Там черкесы, - добавил Гришка.

- Там, - согласился я.

Мы постояли ещё немного. Потом Сидор проснулся и начал рассказывать про завтрак, и момент закончился.

Прочный Окоп показался после полудня.

Я увидел его издалека - высокий правый берег Кубани, вал, частокол по гребню. Флаг над главными воротами. Несколько строений за укреплением - казармы, склады, конюшни, штабное здание. Ничего лишнего. Военная крепость, без украшений.

Потом увидел частокол поближе.

Головы были насажены на колья - несколько штук, в разных местах по гребню. Черкесские, судя по всему - бороды, другие черты. Засохшие, потемневшие. Давние, не вчерашние.

Сидор за моей спиной охнул и замолчал. Впервые за три дня.

Гришка ехал молча, смотрел прямо перед собой.

Я смотрел на частокол и думал: Засс. Это его метод. Психологическое давление - показать горцам, что за Кубанью их не боятся, что смерть их не уважают, что противник хладнокровен и последователен. Работает или нет - другой вопрос. Здесь это норма.

Я живу теперь в этой норме.

У ворот нас остановил часовой - молодой казак, лет двадцати, с ружьём на плече. Потребовал назваться. Мы назвались. Он сверился с какой- то бумагой, кивнул, пропустил.

Мы въехали в крепость.

Внутри было людно.

Осень - время, когда экспедиционные отряды возвращались с летних кампаний на зимние квартиры. Прочный Окоп был одним из главных сборных пунктов правого фланга. Во дворе стояли кони, лежали тюки, горели несколько костров. Казаки - разные, из разных мест, с разными лицами. Говор смешанный: малорусский, русский, что- то ещё - я не сразу разобрал.

Нас направили к сотенному писарю - записаться, получить назначение.

Писарь сидел в небольшой каморке при штабном здании. Лысый, с чернильными пятнами на пальцах, с видом человека, которого утомили все на свете ещё лет десять назад. Записал нас быстро, выдал бумаги, сказал где разместиться и когда явиться на смотр.

- Зубов, - сказал он, не поднимая глаз. - Кубанский линейный, первая сотня.

- Да.

- Урядник Демьяненко. Найдёшь у третьей казармы.

- Понял.

- Свободен.

Я вышел.

Третья казарма стояла в дальнем углу крепости - длинная, низкая, с маленькими окнами. У входа сидело несколько человек, курили. Я подошёл.

- Демьяненко здесь?

Один из сидящих поднял голову. Лет тридцати пяти - сорока, с широким лицом, тёмными усами и глазами, в которых читалось всё сразу: кто ты такой, зачем пришёл, что умеешь, и почему я должен об этом заботиться.

- Я Демьяненко, - сказал он. - Ты Зубов?

- Зубов.

- Новобранец?

- Первый год.

Он посмотрел на меня - долго, методично, сверху вниз и снизу вверх. Я стоял спокойно. Не тянулся, не сутулился. Смотрел ему в лицо - не вызывающе, просто ровно.

- Откуда? - спросил он наконец.

- Прочноокопская.

- Отец служил?

- Урядник. Погиб в тридцать седьмом.

Демьяненко кивнул. Что- то в этом кивке изменилось - не потеплело, но сдвинулось. На полтона.

- Коня поставь к коновязи за казармой, - сказал он. - Место возьми внутри, где свободно. Смотр завтра утром.

- Понял.

Я взял Серого под уздцы и пошёл за казарму.

- Зубов, - сказал Демьяненко в спину.

Я обернулся.

- Шашка чья? - кивнул на мой пояс.

- Сабля казённая, - сказал я. - Шашки пока нет.

Он посмотрел на саблю. Что- то отметил про себя. Ничего не сказал.

Я пошёл дальше.

У коновязи уже стояло несколько лошадей. Рядом, привязывая своего гнедого, возился казак - молодой, моложе меня на вид, круглолицый, с выражением человека, которому хорошо везде и всегда.

- О, сосед! - сказал он, увидев меня. - Охримченко Микола. Откуда?

- Зубов. Прочноокопская.

- А я темижбекский. Ты сегодня приехал?

- Час назад.

- И я час назад. - Он привязал коня, выпрямился, протянул руку. - Демьяненко уже видел?

- Видел.

- Ну и как он тебе?

- Нормально.

Охримченко засмеялся - открыто, без причины, просто так.

- Нормально, - повторил он. - Ты первый, кто так говорит. Все остальные говорят «строгий» или молчат.

- Строгий тоже, - сказал я.

- Ага, - согласился Охримченко. - Но нормально. Ты правильно сказал.

Серый у коновязи покосился на гнедого Охримченко. Гнедой покосился в ответ. Они явно нашли общий язык - или решили пока не выяснять отношения.

- Пойдём внутрь, - сказал Охримченко. - Там ещё двое наших - татарин один и степной, я не разобрал кто. Места есть.

Я привязал Серого и пошёл следом.

Татарин и степняк. Интересно.

В казарме пахло деревом, дымом и людьми - запах любого военного жилья в любое время, видимо. Нары в два яруса, несколько лавок, печь в углу. Народу немного - большинство ещё во дворе. В дальнем углу сидели двое.

Первый - жилистый, смуглый, с чёрными прямыми волосами и спокойными тёмными глазами. Сидел прямо, не облокачиваясь. Смотрел на нас - без настороженности, без приветливости. Просто смотрел.

Второй - чуть старше, с широкими скулами и узкими глазами, в которых читалась та же спокойная оценка. Что- то перебирал в небольшом мешке, не поднимая головы.

- Охримченко, - сказал Охримченко, показывая на себя. - Микола. Темижбекская.

- Зубов, - сказал я. - Прочноокопская.

Жилистый посмотрел на меня.

- Ибрагимов, - сказал он. - Иосиф. - Пауза. - Юсуп.

Второй поднял наконец голову от мешка.

- Касымов, - сказал он. - Николай. - Ещё пауза. - Нурлан.

- Зубов, - повторил я. - Сергей. - И поймал себя. - Фёдор.

Никто не заметил. Охримченко уже искал место на нарах и что- то рассказывал про дорогу. Ибрагимов - Юсуп - смотрел на меня с лёгким интересом. Нурлан снова опустил глаза к своему мешку.

Я выбрал место у стены, положил суму, сел.

Мы были в одной казарме. Завтра утром - смотр. Послезавтра - служба.

Началось.

Вечером я вышел во двор.

Прочный Окоп на закате выглядел иначе, чем днём. Тише. Костры горели ровно, без суеты. Кубань внизу блестела последним светом. Горы на юге потемнели, слились с небом - только снег на вершинах ещё светился, розовый, нереальный.

Я стоял у частокола и смотрел на горы.

Где- то там - Шамиль. Пока ещё не тот Шамиль из учебников, не имам с портрета. Пока ещё просто умный и жёсткий противник, набирающий силу. 1840 год - он только начинает. У него впереди пик могущества, потом постепенное сжатие, потом Гуниб в 1859- м.

Я знал это всё. Знал как закончится.

Но знание финала не даёт знания дороги. Дорога - это завтрашний смотр, и Демьяненко с его тяжёлым взглядом, и Нурлан с его молчанием, и Юсуп с его внимательными глазами. Дорога - это горы, в которые я ещё не входил. Это лес, где следы читаются не так, как в степи. Это ружьё, которое даёт осечку в сырость. Это шашка, которую я ещё не заслужил.

Рядом со мной остановился кто- то - я почувствовал прежде чем услышал. Шаги лёгкие, без лишнего звука.

Нурлан.

Встал у частокола в двух шагах. Смотрел на горы.

Мы постояли молча минуты три.

- Ты раньше видел? - спросил он наконец.

- Нет, - сказал я. - Первый раз.

Он кивнул. Помолчал.

- Красиво, - сказал он.

- Да, - согласился я.

- И опасно.

- Это обычно вместе.

Нурлан посмотрел на меня - коротко, боковым взглядом. Что- то в этом взгляде было - не оценка, другое. Как будто слова ему понравились, но он не привык это показывать.

Он ушёл так же тихо, как пришёл.

Я постоял ещё немного. Потом тоже пошёл в казарму.

Завтра - смотр. Демьяненко будет смотреть. Все будут смотреть.

Ничего. Пусть смотрят.

Глава 3

Глава 3

Демьяненко поднял нас до рассвета.

Не стучал, не кричал - просто вошёл в казарму, и этого хватило. Что- то в его шагах было такое, что все проснулись сами, без команды. Я открыл глаза и увидел его силуэт в дверном проёме - тёмный, прямой, на фоне чуть посветлевшего неба.

- Встать, - негромко сказал он.

Встали.

Охримченко встал с видом человека, которого разбудили в самый неподходящий момент, но который понимает что возражать бессмысленно. Юсуп поднялся бесшумно и сразу - как будто и не спал. Нурлан тоже: я почти не уловил момента, когда он лежал и когда уже стоял. Я встал третьим или четвёртым - тело молодое, отзывалось быстро, без обычного утреннего сопротивления.

Это я ещё не привык. Каждое утро удивлялся заново.

- Во двор, - сказал Демьяненко. - Снаряжение с собой.

Вышли.

Двор Прочного Окопа на рассвете выглядел иначе чем вечером. Тише. Холоднее. Туман лежал низко, у самой земли - белый, плотный, по щиколотку. Из тумана торчали копыта лошадей у коновязи, нижние брёвна казарм, чьи- то сапоги.

Нас было семеро - я, Охримченко, Юсуп, Нурлан и ещё трое, которых я видел мельком вчера. Демьяненко стоял перед нами и смотрел. Просто стоял и смотрел - методично, слева направо, потом обратно. Никто не шевелился.

Я стоял и думал о том, что видел похожие смотры. Другая армия, другое снаряжение, другой век - но взгляд командира одинаковый во всех временах. Он смотрит не на форму и не на оружие. Он смотрит на человека.

Демьяненко дошёл до меня. Остановился.

Посмотрел на саблю. На кинжал. На ружьё за спиной. На подсох.

- Замок чистил? - спросил он.

- Вчера вечером.

- Покажи полку.

Я снял ружьё, открыл полку - чистая, масло свежее. Демьяненко посмотрел. Кивнул.

- Конь?

- У коновязи. Серый.

- Знаю какой. Подпруга?

- Перетянута с вечера. Проверю перед выходом.

Он помолчал секунду.

- Отец учил?

- Отец погиб когда мне было шестнадцать, - сказал я. - Дед учил.

Это было то что я знал из памяти тела - Фёдору было шестнадцать в тридцать седьмом, когда погиб Пантелей. Близко к правде, хотя и не вся правда.

Демьяненко кивнул. Пошёл дальше.

Дошёл до конца шеренги, повернулся.

- Снаряжение у всех - терпимо, - сказал он. - Это не похвала. Терпимо - это значит не опозоримся перед строем. Хорошо будет потом, когда заработаете.

Охримченко слева от меня чуть шевельнулся - хотел что- то сказать, передумал. Мудро.

- Смотр при генерале - в полдень, - продолжал Демьяненко. - До смотра - чистить, проверять, не болтаться. После смотра - я скажу. - Пауза. - Вопросы?

Вопросов не было.

- Разойтись.

Охримченко догнал меня у казармы.

- Зубов, - сказал он вполголоса, хотя Демьяненко был уже далеко. - Ты как с ним разговариваешь?

- Нормально.

- Вот и я говорю - нормально. - Он помолчал. - Он меня спросил про замок, я сказал «чищу регулярно». Он посмотрел так, будто я соврал.

- Ты соврал?

Охримченко помолчал чуть дольше.

- Не то чтобы совсем соврал, - сказал он. - Просто «регулярно» это понятие растяжимое.

- Почисти сейчас.

- Уже иду, - сказал он с достоинством человека, который сам до этого додумался.

Я зашёл в казарму, сел на нары, достал из мешка тряпицу и масло. Снял ружьё ещё раз - проверить кремень при дневном свете. Кремень был хороший, без трещин. Но я проверил всё равно.

Привычка. Перед серьёзным делом - проверяй то, что уже проверил. Потому что потом времени не будет.

Юсуп сидел напротив и тоже что- то чистил - кинжал, медленно и методично. Не смотрел на меня. Но я чувствовал что он смотрит - боковым зрением, не в упор.

- Юсуп, - сказал я.

Он поднял голову.

- Ты вчера что- то записывал.

Лёгкая пауза.

- Записывал, - сказал он ровно.

- Что?

Он поставил кинжал в ножны. Посмотрел на меня - прямо, без уклонения.

- Слова, - сказал он. - Которых я не знаю.

- Чьи слова?

- Твои.

Я собирал ружьё и думал. Быстро, не показывая что думаю.

- Какие слова?

Юсуп достал из- за пазухи сложенный лист - небольшой, плотный, из хорошей бумаги. Развернул. Показал.

Три слова, написанных аккуратным мелким почерком. «Периметр». «Рефлекс». «Диагноз».

Я посмотрел. Поднял глаза на него.

- И?

- И ничего, - сказал Юсуп. - Пока три. Я думаю, будет больше.

В этом «я думаю, будет больше» было что- то такое - спокойное, уверенное, без угрозы и без вопроса. Констатация. Как у Демьяненко с «терпимо». Просто называет что видит.

Умный, подумал я. Неприятно умный.

- «Периметр» - это граница, - сказал я. - Мы так говорили дома. По- нашему.

- По- вашему, - повторил Юсуп. - Прочноокопская?

- Прочноокопская.

Он кивнул. Сложил лист, убрал за пазуху.

- «Рефлекс»? - спросил он.

- Привычка тела, - сказал я. - Когда делаешь что- то без головы. Само.

- Мышечная память, - сказал Юсуп.

- Да. Именно.

- Это я знаю, - сказал он. - Но ты сказал по- другому. - Пауза. - «Диагноз»?

- Это... - я подумал секунду. - Когда лекарь говорит что у тебя за хворь.

- Это по- гречески, - сказал Юсуп. - Диагнозис. Распознавание.

Я посмотрел на него.

- Ты знаешь греческий?

- Немного, - сказал он без хвастовства. - Отец учил. Он думал, что из меня выйдет толмач. - Пауза. - Не вышло.

- Почему?

- Потому что я казак, - сказал Юсуп. Просто, без иронии.

Мы помолчали. За окном казармы кто- то чистил коня и что- то напевал - негромко, не в лад.

- Юсуп, - сказал я.

- М.

- Ты будешь записывать дальше?

- Да, - сказал он.

- Ладно, - сказал я.

Он снова взял кинжал и продолжил чистить. Разговор был закончен - с его стороны полностью, с моей - нет. Я ещё некоторое время думал о том, что это неудобно. Юсуп с его списком - это постоянный аудит, который я не заказывал и от которого не откажешься.

Придётся следить за собой.

Или не следить, и посмотреть что будет.

Второй вариант был честнее.

К полудню крепость подтянулась.

Казаки, которые с утра бродили по двору в разном состоянии готовности, к смотру вдруг оказались все при форме и снаряжении - черкески застёгнуты, папахи надеты правильно, сабли на месте. Умение приводить себя в порядок к нужному часу - это отдельный военный навык, и здесь он работал безотказно.

Мы выстроились во дворе - не парадно, без равнения, просто две неровные шеренги. Демьяненко прошёлся вдоль, поправил что- то у одного, сделал замечание другому. До меня дошёл - посмотрел, ничего не сказал. Это я расценил как хорошо.

Засс появился из штабного здания.

Я его видел вчера мельком - издалека, спиной. Сейчас - лицом.

Лет сорок семь - сорок восемь. Невысокий, сухой, быстрый в движениях. Лицо жёсткое, с глубокими складками у рта - лицо человека, который много времени провёл на ветру и под солнцем. Глаза светлые, серые. Немец - это было видно, хотя я не мог объяснить почему именно. Что- то в посадке головы, в том как держит руки.

Шёл вдоль шеренги не торопясь, останавливался у некоторых, задавал вопросы - коротко, по- русски, с лёгким акцентом. Ответы выслушивал не перебивая.

Дошёл до меня.

Остановился.

Посмотрел - так же как Демьяненко, но по- другому. Демьяненко смотрел на снаряжение и на человека за снаряжением. Засс смотрел сразу на человека - снаряжение как будто не замечал.

- Зубов? - спросил он.

- Так точно, ваше превосходительство.

- Прочноокопский?

- Так точно.

- Первый год?

- Первый год.

Пауза. Он смотрел. Я стоял.

- Отец кто был?

- Урядник Пантелей Зубов. Погиб в тридцать седьмом на рейде за Кубань.

Что- то изменилось в его лице - не потеплело, просто отметил.

- Знаю такой рейд, - сказал он. - Тяжёлый был рейд.

- Знаю, - сказал я.

Засс посмотрел на меня чуть дольше. Потом кивнул и пошёл дальше.

Охримченко стоял через двух человек от меня. Когда Засс до него дошёл и задал первый вопрос, Охримченко начал отвечать - и в этот момент у него из- за пазухи выскользнул какой- то предмет и упал на землю с отчётливым звуком. Засс остановился. Посмотрел на предмет. Посмотрел на Охримченко.

Предмет был луковица.

- Зачем? - спросил Засс.

- От цинги, ваше превосходительство, - сказал Охримченко с таким достоинством, как будто это было само собой разумеющимся.

Засс смотрел на него три секунды. Потом пошёл дальше, ничего не сказав.

Юсуп рядом со мной не шевелился и смотрел прямо перед собой. Но я видел как у него дёрнулся уголок рта.

Я тоже смотрел прямо перед собой.

После смотра Демьяненко собрал нас у казармы.

- Завтра - дозор, - сказал он. - Ночной. Вдоль Кубани, до второго поста и обратно. Идут Зубов, Касымов, Охримченко. Я веду. - Пауза. - Ибрагимов остаётся на посту - нужен грамотный.

Юсуп кивнул без обиды. Это была не наказание, а назначение по способностям - что- то надо было записать или прочитать, и тут он незаменим.

- Вопросы?

- Есть, - сказал Охримченко.

Демьяненко посмотрел на него.

- Луковица считается снаряжением?

Демьяненко смотрел на него четыре секунды. Потом повернулся и пошёл в сторону конюшни.

- Нет, - сказал он, не оборачиваясь.

Охримченко кивнул с видом человека, получившего исчерпывающий ответ.

После обеда - перловая каша с салом, хлеб, кислый квас - казаки сидели у казармы в той особой расслабленности, которая бывает между делом и делом. Трубки, разговоры, кто- то штопал. Солнце вышло и грело - не жарко, по- осеннему, приятно.

Разговор зашёл про страхи. Не про трусость - это другое - а именно про страхи, про то что бывает ночью в дозоре и чего боишься больше - горца или темноты.

- Я темноты не боюсь, - сказал один казак, рябой, с весёлыми глазами - Тимоха его звали. - Я в темноте хорошо вижу. Меня бабка говорила - кошачий глаз.

- У кошки жёлтый глаз, - сказал кто- то. - У тебя карий.

- Это неважно, - сказал Тимоха. - Суть та же.

- Я горцев не боюсь, - сказал другой, постарше, с рыжей бородой. - Я своего урядника боюсь. Горец придёт - может уйдёт. Урядник придёт - точно не уйдёт.

Это вызвало смех - понимающий, тихий.

Охримченко смотрел на меня.

- Зубов, - сказал он. - Ты чего молчишь?

- Думаю.

- О чём?

- О страхах.

- И?

Я помолчал ещё секунду.

- Слышали про казака, который три дня в горах один просидел? - спросил я.

Все посмотрели на меня.

- Нет, - сказал Тимоха.

- Ушёл в разведку, отстал от своих, - сказал я. - Три дня один в лесу. Горцы везде, пройти нельзя. Он сидит под корягой, не дышит. День сидит. Два. На третий - слышит: кто- то идёт. Остановился рядом. Стоит, не уходит. Казак думает - всё, конец. Помолился, зажмурился. Открывает глаза - а это медведь. Стоит и смотрит на него.

Пауза.

- И? - сказал Охримченко.

- Казак говорит медведю: слава богу, свой.

Секунда тишины. Потом Тимоха захохотал первым - громко, откинувшись назад. За ним рыжий, потом ещё кто- то, потом Охримченко - тот смеялся с чувством, как смеются над шуткой, которую сразу понял и которая понравилась.

Юсуп не смеялся. Смотрел на меня с тем же лёгким интересом что и утром. Достал из- за пазухи бумажку, добавил что- то маленькое.

Я сделал вид, что не видел.

- Хорошо, - сказал рыжий, отдышавшись. - Это откуда?

- Дед рассказывал, - сказал я.

Неправда – на самом деле замкомвзвода Трошин, в девяносто девятом.

- Хороший у тебя дед, - сказал Тимоха.

- Хороший, - согласился я.

Вечером, когда стемнело и казарма затихла, ко мне подошёл Нурлан.

Сел рядом на нары - бесшумно, как всегда. Молчал.

Я тоже молчал. Мы уже умели так - сидеть рядом без слов и не чувствовать что нужно заполнить тишину.

- Демьяненко смотрел на тебя после смотра, - сказал Нурлан наконец.

- Я знаю.

- Долго смотрел.

- Знаю.

- Это хорошо, - сказал Нурлан.

Я повернулся к нему.

- Когда он долго смотрит - это хорошо?

- Когда коротко - значит решил, - сказал Нурлан. - Когда долго - значит ещё думает. Пока думает - есть время показать.

Я подумал об этом.

- Ты давно с ним?

- Второй год.

- И когда он перестал думать - о тебе?

Нурлан помолчал.

- Не знаю, - сказал он. - Он не говорит.

- Но ты чувствуешь?