Ненужная жена. Ночь с врагом моего дракона

— В гостиной у вас разные чашки.

— Несколько разбились. Эти пока держатся.

— Гаррет велел бы заказать новый сервиз.

Я осеклась. Имя оказалось здесь без приглашения.

— Простите.

— Вы двенадцать лет жили вместе. Вам не нужно вычеркивать каждую фразу, в которой он возникает.

— Но я не хочу весь вечер сравнивать.

— Тогда расскажите о своей чашке. Почему именно синяя?

Я посмотрела на сверток, который он положил на низкий столик.

— Не знаю. В ней, наверное, хорошо пить что-нибудь горячее, обхватив ладонями.

— Это уже причина.

— И край неровный.

— Это тоже достоинство?

— Для пальцев — да. Сразу понимаешь, где держишь.

Он осторожно развернул бумагу и подал мне покупку. Я провела большим пальцем по глазури. Марек следил за движением, и мне стало трудно продолжать простой рассказ о чашке.

Я поставила ее на стол.

— Вы на меня смотрите.

— Да.

— Я заметила еще за обедом.

— Я надеялся.

Мне захотелось смеяться от смущения. Я отвернулась к камину, потом заставила себя снова встретить его взгляд.

— Я не очень понимаю, как теперь надо себя вести.

— Со мной?

Я кивнула.

Марек встал не сразу. Сначала спросил:

— Можно я сяду рядом?

Я подвинулась на диване. Он опустился возле меня, оставив между нами место для моей руки. Мы оказались так близко, что я увидела маленькую светлую отметину у него над бровью, почти незаметную издали.

— Я тоже не все понимаю, — сказал он. — Но мне хочется вас поцеловать. С этим как раз ясно.

Я смотрела на его губы, пока он говорил. Потом подняла глаза.

— Меня тоже.

Он наклонился медленно. Я успела ощутить его дыхание и закрыть глаза прежде, чем губы коснулись моих. Поцелуй был коротким, осторожным. Он отстранился ровно настолько, чтобы увидеть мое лицо, и я сама потянулась к нему снова.

На этот раз моя ладонь легла ему на плечо. Ткань рубашки смялась под пальцами. Я ожидала испуга, приступа вины, внезапного воспоминания, которое все испортит. Вместо этого почувствовала тепло и удивление: мне хотелось продолжать.

Когда мы разомкнули объятия, я тихо рассмеялась.

— Что? — спросил он.

— Лента.

Она развязалась и щекотала мне шею. Шляпку я так и не сняла до конца, оставила на затылке, забыв от волнения. Марек снял ее осторожно, как вещь куда более хрупкую, чем солома и шелк.

— Теперь лучше?

— Значительно.

Он положил шляпку рядом с чашкой. В этом соседстве было что-то настолько домашнее, что я вдруг не смогла пошутить.

Я коснулась его руки.

— Марек.

Он поднял глаза. Я впервые произнесла его имя без титула.

— Я не хочу, чтобы вы думали, будто я сейчас пытаюсь что-то себе доказать.

— А пытаетесь?

Я подумала. Внутри было много всего: обида, любопытство, желание снова почувствовать себя красивой. Но если бы передо мной сидел другой мужчина, ни одна из этих причин не заставила бы меня приблизиться.

— Я хочу остаться с вами, — сказала я. — Этого достаточно?

Его пальцы сомкнулись вокруг моей ладони.

— Для меня — да.

Ответ от Тессы принесли, когда чай уже остыл. На маленьком листке было всего несколько строк: она получила записку, утром будет в лавке, дверь наверху не заперта изнутри. Внизу приписала, что чашку лучше не оставлять в экипаже.

Я перечитала это дважды. Никаких вопросов, восклицаний или добрых советов. Подруга просто оставила мне дверь открытой.

Марек дождался, пока я уберу письмо.

— Все хорошо?

— Да. Она напомнила про мою покупку.

— Разумная женщина.

Он протянул мне сверток, но я покачала головой.

— Утром.

На секунду он замер, потом поставил чашку обратно. Мне понравилось, что мое слово изменило выражение его лица. Я могла быть не только человеком, которому делают предложение; я тоже могла обрадовать.

Мы еще немного сидели у камина. Марек рассказал, как в первый год после покупки городского дома пытался жить без Марты и трижды забывал распорядиться о дровах. Он был способен организовать переход отряда через затопленную дорогу, но не умел вовремя заметить, что в собственном доме нечем растопить печь.

— Марта пришла на неделю, — сказал он. — Разобрать счета и найти мне постоянную хозяйку.

— И сколько прошло?

— Почти четыре года.

— Значит, поиски продолжаются.

— Судя по ее требованиям к кандидатам, закончатся не скоро.

Я смеялась тихо, чтобы не было слышно в коридоре. Потом он поцеловал мои пальцы, и смех оборвался. Ничего необычного не произошло, но я вдруг остро почувствовала собственную руку — шероховатость кожи после работы, тепло его губ, осторожность, с которой он перевернул мою ладонь.

Мне захотелось убрать руку. От нежности я растерялась сильнее, чем от поцелуя: слишком важно вдруг стало прикосновение человека, которого я знала так недолго.

Марек ослабил пальцы, заметив движение. Я не отняла ладонь.

— Я могу испугаться, — сказала я.

— Тогда скажете.

— Не всегда получается сразу.

Он посмотрел на меня серьезно.

— Я постараюсь заметить. Но лучше скажите, даже если покажется, что поздно.

Это не сделало меня мгновенно спокойной. Зато я перестала изображать спокойствие.

Когда мы поднялись, он взял мою руку. На лестнице я почувствовала, как осторожно он переносит вес на правую ногу, и замедлила шаг. Марек коротко взглянул на меня, не стал объяснять или торопиться.

В комнате наверху окно выходило на темную реку. На спинке стула лежал теплый жилет, у кровати стояла книга с заложенным между страниц карандашом. Я почему-то сразу представила, как он читает здесь один: хмурится, перечитывает непонятную строку, забывает потушить свечу.

Он прикрыл дверь, оставив меня у окна.

— Вам холодно?

— Уже нет.

Я сама подошла к нему. Мы поцеловались снова, и на этот раз я обняла его за шею. Под воротником пальцы встретили неровный край старого шрама. Я задержалась на нем, потом отдернула руку.

— Простите.

— Не больно.

Он говорил тихо, почти у моего виска. Мне все время казалось, что сейчас придется сделать что-то правильно: выглядеть определенным образом, скрыть неловкость, угадать, чего он ждет. Но он не торопился, и я постепенно перестала следить за каждым движением.

Когда возник короткий разговор о защите, я ответила без привычного смущенного уклонения. Мы позаботились о ней до того, как отложили разговоры на потом. Это было таким же обычным вниманием друг к другу, как стакан воды у кровати и закрытое от сквозняка окно.

За стеклом прошел огонек лодки. Я смотрела, как он медленно движется между отражениями, пока Марек расстегивал непослушный крючок у меня на вороте. Его пальцы замерли.

— Не поддается.

— Слева надо прижать.

— Вот так?

— Нет, вы держите ткань.

Мы оба рассмеялись, и я помогла ему. Неловкость не исчезла, но перестала быть врагом. Можно было поправить, объяснить, попросить и не разрушить этим происходящее.

Позже, когда свеча почти догорела, я лежала рядом и слушала реку за приоткрытым окном. Марек погладил меня по волосам, убирая прядь со щеки. Мне не хотелось ни искать слова, ни проверять, изменилось ли что-нибудь во мне навсегда. Я устала, была счастлива этой минутой и знала, что еще не готова объяснять ее кому-либо.

— Спишь? — спросил он.

— Нет.

— Удобно?

Я устроила голову иначе, прижавшись щекой к его плечу.

— Теперь удобно.

Он подтянул одеяло. Я почувствовала его улыбку раньше, чем увидела, и положила ладонь поверх его руки.