СМЕРШ – 1943. Книга четвёртая

– Есть! – рявкнули мы с Карасёвыми, но, что вполне понятно, без особого энтузиазма.

Мы поднялись на нужный этаж. Капитан постучал, спросил разрешения.

Сергей Ильич сидел за столом. Перед ним стояла пустая кружка из-под чая, лежала раскрытая папка. Он молча уставился в нашу сторону, наблюдая, как Котов, Карась и я выстраиваемся перед ним в шеренгу.

– Надеюсь, Воронов вместе с Пророком дожидаются меня в камере? – спросил майор таким тоном, будто уже предчувствовал ответ.

– Капитан Воронов был ликвидирован при попытке к бегству, – сухо доложил Котов. – Встреча сорвана. Куратор не появился. Сорокин прочесал весь квадрат до обозначенного времени. Мы – после. Арестованный оказал физическое сопротивление, сбил меня с ног, попытался сбежать. Пришлось стрелять. Он получил ранение, предположительно не одно. Потом упал в омут Гнилого колена. Тело затянуло воронкой. Осмотр берега результатов не дал.

В кабинете повисла мертвая тишина. Назаров медленно поднял правую руку, провел ладонью по лицу.

– Ликвидирован, – повторил он ровным голосом. – Ликвидирован… А знаете… Я вот совсем не удивлён отчего-то. Вы же не умеете так, чтоб ровненько. У вашей группы результативность то вверх скачет – генералов спасаете, командующих фронтом. То вниз – трупы множатся, арестованные дохнут. Вчера товарища генерал-лейтенанта Казакова из немецкой засады вытащили, сегодня – Воронова просрали с Пророком. Все закономерно. Ох, я и дурак…

Назаров поднялся из-за стола, подошел к окну. Замер возле него, заложив руки за спину. Взгляд у него при этом стал такой несчастный, то я даже почувствовал что-то наподобие угрызений совести.

– Ох, и дурак… – повторил Сергей Ильич, глядя сквозь стекло на улицу, – Надо было вспомнить про вашу статистику. Что успех с провалом чередуются. И отправлять другую группу. Какую угодно. Точно тогда бы все получилось… А вообще…

Назаров повернулся к Котову.

– Интересная у вас арифметика получается, Андрей Петрович. Шесть человек. Трое опытных оперативников, трое бойцов комендантского взвода. И один безоружный арестованный. Скажи мне, как этот былинный богатырь умудрился раскидать вас всех и куда-то там побежать. А потом… – майор поднял указательный палец вверх, будто хотел привлечь наше внимание именно к следующим словам, – А потом, будучи раненным, он прыгнул в омут Гнилого колена. Наверное подумал, зачем товарищей оперативников мучать, заставлять гоняться за мной? Возьму-ка я да и сам утоплюсь. Отсюда же никто живым не уходил еще, из омута. Ааааа… Нет! Понял. Вы там с Вороновым хороводы водили. А потом вежливо ему дорогу к обрыву уступили?

– Товарищ майор, он… – начал было Карасев.

– Молчать! – оборвал Назаров капитана. – Ничего не хочу слушать. Никаких оправданий. Вы уничтожили единственную нить. Воронов был ключом к Пророку, а вы его просто утопили. Без допроса следователя. По факту – убит кадровый офицер госбезопасности, подозреваемый в измене. Вот чисто ради интереса спрошу… Вы понимаете, как это выглядит? Вам всем грозит расстрельная статья. Вас к стенке поставят за намеренное устранение важнейшего фигуранта. И я ничем не смогу вам помочь.

Внезапно в дверь коротко, требовательно постучали. Тут же створка распахнулась, хотя Сергей Ильич не успел отреагировать на стук.

На пороге стоял следователь Шульгин. Все такой же блевотно-прилизанный.

– Разрешите, товарищ майор?

Шульгин переступил порог кабинета, вошел в комнату. Рожа при этом у него была настолько довольная, что сразу становилось понятно, эта очкастая гнида уже в курсе случившегося. Либо подслушивал под дверью, либо просто сделал правильные выводы, когда мы вернулись без Воронова. Поди сидел у окошка и выглядывал во двор, в надежде напиться нашей крови. А тут – такой подарок прилетел.

– Позвольте поинтересоваться, а где же арестованный капитан Воронов? Помнится ваш лейтенант… – колючий, злой взгляд следователя на мгновение метнулся ко мне, но тут же снова вернулся к Сергею Ильичу, – Уверял, будто вечером состоится контролируемая явка. Созрел вопрос… Это что же за контроль такой у оперативного отдела? Что за явки странные, на которых арестованные исчезают?

Шульгин прошел вперед, прямо к столу Назарова. По пути будто «случайно» задел плечом Карася. Остановился, вылупился на майора, который по-прежнему находился возле окна.

– Вы куда дели важнейшего подследственного? Свидетеля, способного назвать имена немецкой агентуры в штабе фронта. Товарищ майор, могу я задать этот вопрос капитану Котову?

– Он попытался сбежать, – сухо ответил Андрей Петрович, не дожидаясь, пока старший следователь обратиться напрямую к нему. – У нас не было выбора. Пришлось стрелять. Воронов погиб.

– Выбор есть всегда, капитан, – Шульгин поправил очки, посмотрел на Котова, На губах следователя играла мерзкая улыбочка. – Можно было стрелять по ногам. Можно было скрутить. Трое вооруженных оперативников против одного безоружного – по-моему вполне простая арифметика. Но вы предпочли выстрелить в спину и скинуть тело в омут, где его никто не найдет. Очень удобно. Идеальная схема, с помощью которой можно спрятать концы в воду. Буквально.

Карась еле слышно втянул воздух сквозь сжатые зубы. Впрочем, честно говоря, я и сам охренел с того, как быстро этот очкастый мудак определил нашу вину. То есть, не просто были вынуждены стрелять, а грохнули Воронова специально, а потом еще скинули его тело.

Примечательно – в присутствии Шульгина о том, что шизик улетел в омут, речи не шло. А он это только что сам озвучил. Точно подслушивал, гнида очкастая.

Заявление старшего следователя взбесило не только нас. Назаров, который пят минут назад разговаривал спокойным голосом и не краснел лицом, резко изменился. Он оторвался от окна, сорвался с места, в два шага оказался возле следователя. Тут же по физиономии Сергея Ильича пошли те самые долгожданные малиновые пятна.

– Шульгин, не забывайся, – процедил Назаров с еле сдерживаемой злостью, – Ты обвиняешь моих оперативников в предательстве?

– Я констатирую факты, Сергей Ильич, – следователь нагло уставился на майора. – Вы самовольно, без согласования с положенными инстанциями, вывезли государственного преступника в лес. Якобы на встречу. Встреча не состоялась. Преступник мертв. Тела нет. Вы понимаете, что вся группа должна быть немедленно арестована?

Шульгин чуть вздернул подбородок. С вызовом посмотрел на Сергея Ильича.

– Товарищ майор, как старший следователь Управления, требую, чтобы вы немедленно приказали вашим подчиненным сдать личное оружие. Я прямо сейчас иду писать рапорт начальнику Управления на отстранение капитана Котова и его группы от оперативной работы и возбуждение уголовного дела.

В общем-то стало понятно, ситуация ухудшается с каждой секундой. А самое хреновое – очкастую гниду просто так на хрен не пошлешь. Так-то он действует строго по инструкции. Нам всем светит трибунал.

Я сделал шаг вперед. Встал между Котовым и Шульгиным.

– Товарищ майор, – смотрел только на Назарова, полностью игнорируя следователя. – Разрешите доложить оперативные соображения?

Назаров нахмурился, но в глубине его глаз я заметил нечто отдаленно напоминающее надежду. Сергей Ильич понял, если я решил вылезти со своим ценным мнением, значит у меня есть идея, как выкрутиться.

– Валяй, Соколов, – коротко приказал майор.

– Что за цирк?! Какое, к чертовой матери, соображение? Вы уже насоображали! – возмутился Шульгин. – Оружие на стол, лейтенант!

– Оружие отдам только по приказу своего прямого командира, – отрезал я. Повернулся к Назарову. – Сергей Ильич. Мы не провалили операцию. И мы не убили свидетеля. Мы физически уничтожили главу диверсионной резидентуры Абвера. Человека, который скрывался под псевдонимом Пророк.

В кабинете стало так тихо, что я услышал, как во дворе какой-то водила материт интенданта. Шульгин презрительно фыркнул.

– Лейтенант, вы в своем уме? – скривился следователь. – Капитан Воронов признался на допросе, что он завербованный агент. Пешка. Пророк – это его куратор. Я в курсе того, что он говорил. Вы пытаетесь прикрыть свое преступление дешевой сказкой?

Я проигнорировал Шульгина. Все мое внимание было сосредоточенно на Назарове. Если он поверит, то не даст старшему следователю реально подвести нас под трибунал. В конце концов, Котов же сказал, у Сергея Ильича хорошие отношения с Абакумовым. Но для того, чтобы майор рискнул спасти наши задницы, он должен четко понимать – мы не накосячили.

– Вспомните допрос, товарищ майор, – продолжил я, – Вспомните, как он говорил. Что он говорил. Воронов – кадровый чекист, из правильной семьи, с безупречной анкетой. Таких не вербуют деньгами или угрозами. Таких вербуют идеей. И он эту идею озвучил. Но как он ее озвучил? Как пешка, которую дергают за ниточки? Нет. Он рассуждал о геополитике. О сепаратном мире. О том, как после победы будут строить новую власть. О Жукове. Откуда у рядового агента такие глобальные, детальные мысли о послевоенном переустройстве аппарата управления армией? Откуда такая уверенность в том, как именно товарищ Сталин поступит с маршалами? Это не слова завербованного дурачка. Это слова идеолога. Архитектора. Того, кто сам придумывает схемы и промывает ими мозги таким, как ефрейтор Зимин или убитый сержант Зуев.

Назаров нахмурился еще сильнее, но уже более задумчиво. Он переваривал и анализировал мои слова. Хотя во взгляде Сергея Ильича имелась весьма немаленькая доля сомнения. Всего лишь несколько часов назад я с таким же пылом убеждал его совершенно в обратном. Что Воронов Пророком быть не может. А тут вдруг резко переобулся.

– Продолжай, Соколов, – коротко приказал майор.

– Второе, – я загнул палец на здоровой руке. – Маскарад с формой связиста. Вы же понимаете, версия с тем, что надо было заткнуть дыру и занять место настоящего Зуева, не выдерживает никакой критики. Для Пророка капитан Четвёртого отдела НКГБ в сто тысяч раз полезнее связиста. Возможностей больше. Пророк никогда не променял бы первое на второе. Если только… – я сделал многозначительную паузу, – Если только Воронов сам не является Пророком. Он дирижер этого спектакля и сам решает, в каком месте ему лучше находиться. И третий факт. Гнилое колено – гиблое место. Обрыв, водоворот. Местные туда не ходят. Воронов назвал его как место встречи не для того, чтобы сдать куратора. Просто это единственный гарантированный путь отхода, где тело невозможно найти. Он планировал рывок в реку с самого начала. Драка с товарищем капитаном была нужна только для того, чтобы выиграть секунду перед прыжком. Отвлечь нас и не дать выстрелить в спину. Но… товарищ капитан подрезал хлястик на галифе предателя и он секунду, которую выиграл, упустил. Еще сверху две потерял. Именно поэтому мы смогли его убить.

Я специально говорил о смерти шизика, как о факте. Не ранили и он утонул. А убили. Сразу. То есть Пророк мертв и по-другому быть не может.

– Он изначально привел нас туда, чтобы сбежать. Пытался манипулировать нами. Если бы мы промедлили хоть на секунду – он бы ушел. Это опытный, хитрый, идеологически подкованный враг. То, что я открыл огонь на поражение – не ошибка, а единственное верное оперативное решение, которое предотвратило побег резидента Абвера.

Стоило мне произнести последнюю фразу, Мишка моментально напрягся. Бросил в мою сторону недовольный взгляд. Но тут же получил короткий, незаметный остальным тычок от Котова.

Капитан сразу понял, почему я упомянул только себя. Почему не сказал при Шульгине, что стреляли двое. Если очкастая гнида услышит о выстрелах старлея, его будет не остановить. Он такую возможность уничтожить Карася, никогда не упустит.

– Мы отрубили гидре голову, – мой голос звучал максимально уверенно. – Как вы уже знаете, сразу после случившегося прочесали весь квадрат и подходы к нему. Ничего. Никого. Не было никакого Пророка. Вернее он был. Сам Воронов и есть голова этой диверсионной сети.

Шульгин рассмеялся. Сухо, неприятно, очень похоже на карканье вороны.

– Потрясающе, лейтенант! – следователь похлопал в ладоши. – Просто потрясающе. Вы на ходу сочинили складную теорию, чтобы оправдать убийство! Какая удобная версия. Жаль только, нет возможности доказать ее. И трупа, кстати, тоже нет. А вот факт превышения полномочий – есть.

Шульгин снова переключился на Назарова.

– Товарищ майор, я требую…

Что там очкастая гнида требует, стало как-то неинтересно. Потому что его прервали. Дверь кабинета резко распахнулась. На этот раз без стука.

В проеме стоял высокий, немного полноватый человек в генеральском кителе. Лицо обветренное, изрезанное глубокими морщинами. На груди – медали и несколько орденов. Взгляд тяжелый, властный. Смотрел он только на меня.

Генерал-майор Белов, так понимаю. Узнал о возвращении группы и примчался сам.

– Что за базар развели в ночное время, товарищи? – рокочущим басом спросил Белов, переступая порог. – На весь коридор кричите. Вы здесь шпионов ловите или на привозе торгуетесь?

Все присутствующие моментально вытянулись по стойке смирно. Особенно Шульгин.

Генерал усмехнулся. Тяжелый, грозный взгляд внезапно смягчился, в нем промелькнуло что-то теплое, почти отцовское.

– Алексей… – тихо сказал Белов и сделал шаг ко мне. – Соколов. Вымахал-то как, возмужал… Вот и свиделись…

Глава 3

Шульгин так проникся значимостью момента и возможностью, наконец, прижать группу Котова, что допустил большую ошибку. Заговорил сразу же, как только появился Белов. Зря он это сделал. Дурачок. Не чувствует атмосферы. Не умеет «читать» собеседника. При его крысиных замашках – крайне необходимый навык.

– Товарищ генерал-майор, – очкастая гнида сделал шаг к новому участнику нашего междусобойчика. – Разрешите обратиться? Эта оперативная группа только что совершила тяжелое должностное преступление. Они самовольно…

Белов медленно повернулся в сторону следователя. Взгляд у генерала был такой, что Шульгин подавился словами. Он как-то странно булькнул горлом и замолчал.

– Капитан… Я к тебе обращался? – поинтересовался генерал.

Его голос звучал тихо, но при этом интонация ясно давала понять, какой должен сейчас последовать ответ.

– Никак нет, товарищ генерал-майор, – снова «булькнул» следователь.

– Тогда будь добр, закрой рот. И стой молча, пока старший по званию не задаст тебе вопрос. Развели тут, понимаешь, бардак. Обычный капитан лезет к генералу со своим мнением, когда его никто не спрашивал.

Белов нахмурился, обвел взглядом тесный, прокуренный кабинет Назарова. Посмотрел на грязного Котова. На сильно напряженного Карася. На еще больше охреневшего Шульгина.

– Сергей Ильич, – генерал обратился к майору. – Оставьте нас с Соколовым. Мне нужно поговорить с лейтенантом. Наедине.

Тон Никиты Львовича стал мягче, но все равно было понятно – он не просит, а приказывает. Просто чуть более вежливо, чем могло быть.

Назаров кивнул. По-моему, даже обрадовался. Для него это была короткая передышка. Шанс оттянуть время перед теми последствиями, которые, конечно же, неизбежны.

– Товарищи оперативники, на выход, – скомандовал майор, а потом с откровенным удовольствием добавил, – Товарищ старший следователь тоже.

Все присутствующие весьма резво двинулись к выходу. Шульгин шел последним. Даже в такой мелочи он постарался выделиться. Перед тем, как переступить порог, очкастая гнида бросила в мою сторону многозначительный взгляд. В этом взгляде было отчетливое обещание расплаты. За все. За то, что я морально нагнул его в подвале. За то, что не кинулся налаживать мосты с таким важным человеком. Ну и естественно, за неуместную, с точки зрения следователя, заботу Белова.

Я проигнорировал жалкие потуги Шульгина. А вот в спину Котову смотрел очень внимательно.

Забрал или подкинул? Что? Что сделал шизик? Теоретически, у него с собой ничего не было. Капитан лично проверил Воронова. Но… Это же такая хитрая тварь, которая сподобится навалить кучу дерьма мне на голову, даже не имея для этого возможностей.

Дверь закрылась. Мы с генералом остались в кабинете вдвоем.

Он прошел к столу Назарова. Тяжело опустился на стул. Достал из кармана кителя портсигар, щелкнул крышкой. Вытащил папиросу, размял гильзу.

– Не закурил еще? – Никита Львович протянул портсигар мне.

Вообще, в прошлой жизни я дымил как паровоз. А вот в новой – чего-то не задалось. Не тянет. Наверное дело в том, что настоящий Соколов был противником этой дурной привычки. Ну или просто некогда. Реально. То стреляем мы, то стреляют в нас. То взрывается что-то, то бежим, сломя голову за диверсантами. Пару раз «баловался», но больше по старой памяти. И то не в радость.

Хотя мои товарищи, Карась и Котов, папиросу изо рта почти не выпускают. Назаров тоже. Тут вообще все курят, как не в себя. Впрочем, если учесть, где мы находимся, странно, что не пьют беспробудно.

Однако строить из себя святую невинность я не стал. К тому же подобные моменты вроде как объединяют. Чисто психологическая фишка. Постоять или посидеть, как в нашем с генералом случае, подымить, поговорить за жизнь.

Белов чиркнул спичкой. Глубоко затянулся. Сизый дым поплыл вверх, к потолку. Никита Львович рассматривал меня сквозь этот дым. Внимательно. Изучающе.

– Садись, Алексей, – он кивнул на свободный стул. – В ногах правды нет. Чего ты как неродной? При посторонних я для тебя, конечно, товарищ генерал-майор. Но наедине-то по-свойски можно.

Я подтянул стул прямо к столу, сел. В здоровой руке мял папиросу. Типа, нервничаю, но несильно. Боюсь разочаровать «благодетеля», который меня в СМЕРШ засунул. Вернее не меня, конечно. Соколова. Это же Белов постарался, чтоб лейтенант из шифровальщиков резко переквалифицировался в оперативника.

– Заметно изменился ты, парень, – Никита Львович покачал головой. – Возмужал. Взгляд другой стал. Взрослый, суровый. Смотришь совсем иначе. Я даже немного переживал, когда сюда ехал. Думаю, как там Алексей? Действительно ли такие дела творит, как про него рассказывают. Да-да, не удивляйся. Конечно, наслышан. Да и ты, думаю, в курсе, почему меня сюда прислали. Насчет Мельникова возникли вопросы. Серьезные. Хотя… – Белов усмехнулся, подмигнул и махнул рукой, – О делах потом, Давай сначала о тебе. Матери пишешь?

Началось. Генерал закинул первую удочку. Обычный бытовой вопрос. Вроде бы. А может и не обычный вовсе. Так-то всего день назад Назаров с Борисовым обсуждали мою персону в контексте проверки Беловым. Радует одно – физиономию генерал уже признал. Значит подмена, за которую переживали подполковник и майор, исключается.

Я опустил глаза. Смял папиросу. Сделал глубокий вдох, словно собираюсь с силами.

– Товарищ генерал-майор… – голос прозвучал глухо. – Никита Львович…

Рискнул. Назвал по имени, как мог бы назвать сын близкого друга. И угадал. Белов вздрогнул. Лицо его неуловимо изменилось. Стало мягче. Будто он именно этого и ждал.

– Вам скажу правду, потому что врать товарищу отца – последнее дело… – я оглянулся на дверь, словно опасался, что наш разговор могут подслушать. Например, одна очкастая сволочь. – После контузии у меня с головой не все в порядке. Вернее так-то она хорошо соображает. Голова. Даже наоборот. Многие умения и знания пригодились в контрразведке. Представить не мог, что получится настолько хорошо вписаться в группу Котова. Но вот с воспоминаниями… Тут беда. Не помню почти ничего из прошлой жизни.

Белов нахмурился. Папироса замерла в его руке.

– Что значит – не помнишь? Как не помнишь? – генерал растерянно моргнул. Похоже, у меня получилось удивить старого чекиста.

– Да вот так… – я пожал плечами, – Контузия, в ней дело. Снаряд лег в трех метрах. Меня засыпало землей. Откопали свои. В госпитале валялся несколько дней. Выжил. Но память… Выжгло.

Я сделал паузу. Белов молчал. Слушал.

– Помню, как ехали. Воронова этого рядом с собой помню. Ну… капитан тут один объявился. Воскрес из мертвых и оказался предателем. Вас, наверное, уже ввели в курс дела. Помню, что вел он себя странно. Взрывы, налёт – все в деталях рассказать могу. А вот мирная жизнь… Пустота. Воспоминания из детства стерты. Имена стерты. Даже лицо матери вспоминаю с трудом, оно какое-то размытое. Нет, если увижу, конечно, узнаю. Как вас. Вот вы вошли и я сразу понял – дядя Никита. В момент в голове будто просветление случилось.

Генерал медленно затушил недокуренную папиросу о пепельницу Назарова. Его взгляд стал тяжелым, но в то же время понимающим.

– Врачам говорил? Майору докладывал? – тихо спросил Никита Львович.

– Никак нет.

– Почему?

Я подался вперед.

– Спишут! Комиссуют подчистую. Или отправят в глубокий тыл бумажки перекладывать. А я не хочу в тыл. Хочу бить фашистов. За Родину, за мать, за отца, за всех советских людей. От меня, видите, польза все-таки есть. Научился вычислять врагов. Хорошо получается, говорят. СМЕРШ – это мое место. Если товарищ Назаров узнает о провалах в памяти, он меня выкинет из контрразведки сразу. Никто не будет держать бракованного оперативника. Но суть в том, что на службу как раз это никак не влияет. Наоборот, голова сейчас соображает в разы лучше. Только с прошлыми воспоминаниями туго.

Я смотрел на Белова, не отрываясь. Буквально сверлил взглядом его физиономию. Он – друг отца Соколова. Батя лейтенанта погиб в Испании, это мы в курсе. Значит сам генерал тоже должен был хорошо повоевать. И в гражданской, и на каком-нибудь Халгин-Голе. Вот она, болевая точка, на которую надо давить. Боец бойца должен понять.

– Вы знали отца, Никита Львович. Знали, каким он был. Прошу вас. не говорите Назарову. Оставьте меня на фронте. Я должен внести свой вклад в борьбу с фашисткой заразой. Иначе жить спокойно не смогу. Особенно теперь, когда попробовал, что это такое – настоящая «полевая» служба. Вон, мальчишки в партизанские отряды идут. Дети совсем. Мерес…

Хотел привести в пример Мересьева, легендарного летчика, который не отказался от полетов даже с ампутированными ногами, но резко заткнулся. Хоть убей не мог сообразить, он уже стал героем или еще нет. Решил, лучше не рисковать. Вдруг про «настоящего человека» никому пока не известно.

Вместо того, чтоб продолжить пламенную речь, сделал очень суровое лицо. Будто пытаюсь удержать под контролем рвущийся наружу юношеский максимализм.

В кабинете снова повисла тишина. Белов достал вторую папиросу. Закурил. Он внимательно смотрел на меня. обдумывая услышанное.

Я, конечно, нехило рискнул, вывалив генералу на голову всю эту историю про амнезию. Но так лучше. По крайней мере после подобных разговоров он только если меня в тыл отправит. А тыл – это тебе не трибунал. Там я все равно что-нибудь придумаю. Необходимо убедиться наверняка, что Крестовский реально двинул кони. Сдох в чертовом омуте.

Наконец, решение было принято. Генерал резким жестом впечатал папиросу в пепельницу. Посмотрел на меня, пожалуй, с гордостью.

– Никому не скажу, Алексей, не переживай, – твердо произнес Белов. – Твой отец, Иван… Он бы тобой гордился. Служи. Бей гадов. С памятью разберемся после победы. Главное – хребет у тебя стальной оказался. Весь в отца! Остальное – дело наживное. Единственное условие… Если сам поймешь, что проблема усугубляется, моментально сообщишь военврачам. Ну и, естественно, товарищу майору.

Я мысленно выдохнул. Первая линия обороны пройдена. Белов поверил.

Теперь пора переходить в наступление. Надо выкачать из генерала максимум информации. Пригодится.

– Спасибо, дядя Никита, – мой голос смягчился, стал спокойнее. – Я ведь знаю, что это вы меня рекомендовали в контрразведку. Благодарен вам безмерно.

Белов махнул рукой.

– Брось. Свои люди. К тому же голова у тебя светлая. Это сызмальства было понятно. Все какие-то книжки по моделированию читал… Увлекался шибко. Мальчишки во дворе на палках скачут, в Красную Армию играют, а ты что-то лепишь, собираешь, конструируешь. Да и шахматы опять же. Не зря говорят, они хорошо мозги тренируют.

Я кивал в такт словам генерала, а сам думал: «Отлично. Только что узнал несколько фактов о себе самом. Шахматы, моделирование, значит… Ну тогда и журналы реально могли быть.»

– Это точно, – слабо улыбнулся. – Жаль только, обрывки одни в голове. Вот сижу сейчас, смотрю на вас… Помню только, как вы с отцом тогда… ну, в тот день…

Я изобразил мучительную попытку вспомнить детали какого-то определенного события. Прием сработал безотказно. Человеческий мозг не терпит пустоты. Собеседник всегда стремится помочь, достроить мысль.

– В тридцать пятом? – подхватил Белов. – На даче под Красково?

– Точно! Красково. Вы тогда еще…

– Да… я тогда еще старшим лейтенантом госбезопасности ходил… – Белов усмехнулся, вспоминая прошлое. Вхгляд его потеплел. – Приехали мы с твоим отцом с рыбалки. Грязные, как черти. Щуку притащили пуда на полтора. А Аня… Анна Сергеевна, матушка твоя, нас на порог не пустила. Кричала: «Снимайте сапоги, ироды, я только полы вымыла!». И ты взрослый уже, лет пятнадцать. Все бегал с этой щукой обнимался. Отец еще твой обрадовался. Неужели, говорит, Алеша мужать начал. А то все журналы да книги…