Травма

— Почему?

— Я решил, что рядом со мной опасно.

Сэм посмотрел на друга поверх треснувших оранжевых очков.

— Не прячь трусость за красивой формулировкой, Клаус.

В мастерской повисла тишина. Клаус мог оборвать разговор. Пятнадцать лет он именно так и поступал.

— Я боялся, что она спросит, почему вернулся я, — произнёс он. — И не знал, что ответить.

Фотография была сделана у океана. Лина сидела у него на плечах, раскинув руки, словно управляла огромным неуклюжим кораблём. Клаус помнил холодную воду и то, как она потребовала отпустить её плавать одну.

— Ты не умеешь, — сказал он тогда.

— Если не отпустишь, не научусь.

Он держал её под живот, пока она била ногами по воде. Каждый раз, когда убирал ладонь, Лина уходила под поверхность, выныривала и кричала:

— Ещё!

За неделю до К-17 она позвонила и сообщила, что проплыла первый километр. Клаус обещал прийти на соревнование.

В день соревнования он лежал в военном госпитале и слушал, как врач объясняет устройство механической руки. Коммуникатор показывал девять пропущенных вызовов. Он не ответил ни на один.

— Она спортсменка? — спросил Нэш.

— Была. Не знаю.

— Можно узнать.

— После башни.

— Удивительно удобное место, эта башня. Там у вас ответы, дочь и разрешение начать жить.

Клаус убрал медальон.

— Ты всегда разговариваешь столько?

— Только когда нервничаю.

— А когда не нервничаешь?

— Не проверял.

Сэм приподнялся на койке.

— Клаус откладывает встречу не потому, что занят. Пока он не знает, какой стала Лина, можно представлять любую версию. В том числе ту, которой без него лучше.

— Я не просил заключения.

— Оно бесплатное. В честь ранения врача.

Нэш нащупал фотографию на столе, но не стал брать.

— Мия иногда говорит, что без меня проще. Обычно после того, как я обещаю прийти и не прихожу.

— И что ты отвечаешь?

— Раньше объяснял работу, деньги, лечение. Теперь пытаюсь говорить: «Ты права злиться».

— Помогает?

— Нет. Но хотя бы не заставляет её утешать меня.

Клаус посмотрел на номер Лины в найденном файле. Одно нажатие. Он мог услышать её сейчас. Пальцы не двинулись.

— После башни, — повторил он.

Сэм закрыл глаза.

— Если вернёшься.

— Вернусь.

— Обещание или прогноз?

Клаус вспомнил бармена и недопитый кофе.

— Плохая привычка.

Нэш медленно разжал пальцы.

— Тогда в башне у каждого из нас свой вопрос.

— Ирина пригласила только меня.

— Значит, удивится, — сказал Сэм. — Для старой подруги это полезно.

Глава 3. Башня над водой

Башня «Мира» поднималась из залива, как стеклянная игла. Нижние этажи уходили под воду, верхние терялись в облаках. К зданию не вели мосты: сотрудников доставляли корпоративные аэрокары, остальных не доставляли вовсе.

Нэш посадил машину на техническую платформу.

— Канал открыт, — сообщил он. — Нас ждут.

— Это не делает ситуацию безопаснее, — заметил Сэм.

— Зато избавляет от необходимости притворяться умными взломщиками.

Клаус проверил ремень механической руки. Оружие он оставил в машине. Внутри кармана лежал только серый модуль с данными Мендосы.

— Если через сорок минут не вернёмся, уезжай, — сказал он Нэшу.

— А потом?

— Отвези модуль в открытую сеть.

— Если вы не вернётесь, я войду за вами.

— У тебя дочь.

— Поэтому я не хочу объяснять ей, что бросил двоих людей, потому что мне стало страшно.

Клаус хотел возразить, но услышал собственные слова, сказанные час назад.

— Сорок пять минут, — уступил он.

— Вот и договорились.

Дверь технического шлюза открылась без проверки документов. Внутри башни было слишком тихо. Стены меняли прозрачность, пропуская их из одного коридора в другой. Ни одного охранника. Ни одной запертой двери.

Первый коридор вывел их в приёмный зал. Здесь всё было рассчитано на успокоение: тёплый свет, негромкий шум прибоя, запах хвои, которую никто в нижнем городе не видел живой. Вдоль стены сидели люди в одинаковых светлых халатах.

Мужчина лет шестидесяти шептал себе под нос номер поезда. Девушка держала фотографию женщины, но каждый раз переворачивала её лицом вниз. Мальчик крутил в пальцах игрушечный аэрокар, пока мать подписывала договор на прозрачном экране.

— Несовершеннолетний? — спросил Клаус.

— Семейная программа, — ответил из стены мягкий женский голос. — Травматическая память родителя способна нарушать развитие ребёнка. Совместная коррекция повышает устойчивость семьи.

На стене появилась Ева Марен. Та же улыбка, тот же белый шрам на запястье.

— Вы не обязаны жить со своей болью.

Клаус остановился.

— Где она сейчас?

— Уточните запрос.

— Ева Марен. Женщина из рекламы.

Последовала пауза, слишком короткая для человека и слишком длинная для машины.

— Ева Марен является зарегистрированным символом программы «Гармония».

— Я спросил, где она.

— Персональные сведения пациентов защищены.

Сэм подошёл к экрану.

— Медицинская лицензия Эверетт-семь-семь-альфа. Запрос статуса пациента в связи с возможным повреждением импланта.

Лицо Евы замерло. На секунду поверх улыбки проступила другая запись: женщина лежала в процедурном кресле, её волосы были выбриты у виска, а губы повторяли одно слово.

Нет.

Экран погас. Люди в халатах не подняли голов. Возможно, ничего не заметили. Возможно, привыкли не замечать того, что могло осложнить лечение.

Мать закончила подписывать договор и протянула мальчику руку.

— После процедуры тебе больше не будут сниться аварии, — сказала она.

— А папа?

Женщина застыла.

— Что папа?

— Он останется?

Она посмотрела на служащего «Мира». Тот улыбнулся профессионально и перевёл вопрос:

— Фактические сведения сохраняются. Эмоционально разрушительные связи корректируются.

— Значит, останется? — повторил мальчик.

Служащий не ответил. Клаус подошёл к женщине.

— Вы понимаете, что подписали?

Служащий шагнул между ними.

— Господин Райнер, вмешательство в терапевтический выбор другого пациента запрещено.

Клаус посмотрел на бейдж. Имя служащего менялось каждые несколько секунд — цифровая защита от запоминания.

— Я задал вопрос ей.

Женщина крепче сжала руку сына.

— Врач всё объяснил.

— Своими словами.

Она открыла рот и не смогла произнести ни одной фразы. Страх появился в её глазах — не перед процедурой, а перед необходимостью признать, что она согласилась на то, чего не поняла.

Сэм вмешался мягче:

— Вы имеете право запросить независимую консультацию и отозвать согласие до начала процедуры.

— Нам сказали, очередь закроется сегодня.

— Вы можете уйти и подумать, — сказал Сэм. — Если лечение перестаёт быть доступным после одного вопроса, лучше задать ещё десять.

Мальчик потянул мать к выходу.

— Я лучше ещё посмотрю аварии во сне.

Женщина сорвала с запястья регистрационную ленту. Служащий поднял руку, но Клаус сделал полшага вперёд. Этого оказалось достаточно. Мать и сын вышли через шлюз.

— Это ничего не доказывает, — сказал служащий.

— Я знаю, — ответил Клаус. — Это всего один выбор.

— Нерациональный.

— Зато их.

Стены стали прозрачными, открывая следующий коридор. Башня приглашала идти дальше.

— Она злится, — заметил Сэм.

— Башня?

— Система. Успокаивающий шум стал громче.

Клаус прислушался. Волны теперь бились о невидимый берег с одинаковым интервалом, точно метроном.

— Значит, мы идём правильно.

— Нас ведут, — сказал Сэм.

— Знаю.

— Я произнёс это вслух, чтобы потом не услышать: «Почему ты не предупредил?»

Лифт поднял их на сто двадцатый этаж. Когда двери разошлись, Клаус увидел кабинет без стен. За прозрачным полом чернел залив. Ирина Кроу стояла у окна. За пятнадцать лет её лицо почти не изменилось. Только движения стали точнее, чем у живого человека. Она повернулась ровно на необходимый угол, посмотрела сначала на Клауса, затем на Сэма.

— Я просила прийти одного.

— Я плохо выполняю приказы людей, которые однажды официально умерли, — ответил Клаус.

— Это у тебя всегда получалось.

Голос Ирины был знакомым и чужим одновременно. Когда-то она говорила быстро, перебивала, смеялась раньше, чем заканчивала шутку. Теперь между словами были равные промежутки. Сэм остановился в двух шагах от Клауса.

— Генерал Кроу. Ваши люди разгромили мою клинику и убили пациента.

— Мендоса умер от разрушения старого импланта. Оперативная группа должна была изъять опасный носитель.

— Они начали изымать его с моих рёбер.

Ирина перевела взгляд на окровавленную повязку.

— Это не входило в приказ.

— Удобная конструкция, — сказал Клаус. — Всё плохое никогда не входит в приказ. Оно просто каждый раз получается.

В стекле за Ириной отразилось серебряное кольцо света. По кабинету разнёсся нейтральный голос — мужской и женский одновременно:

— Непредусмотренное насилие повышает вероятность сопротивления на сорок семь процентов. Замечание капитана Райнера обоснованно.

Сэм оглянулся.

— Это «Архитектор»?

— Один из его голосовых интерфейсов, — ответила Ирина.

— Он слушает все разговоры?

— Только те, которые могут повлиять на устойчивость системы.

— То есть все.

Ирина не стала спорить. Клаус подошёл ближе.

— Почему ты жива?

Вопрос прозвучал грубее, чем он хотел.

— Потому что после К-17 меня доставили сюда. Моё состояние признали несовместимым с обычной терапией. «Гармония» была экспериментом, и я согласилась.

— Ты не могла согласиться. Ты не узнавала собственного имени.

— Согласие подтвердило командование.

Клаус рассмеялся один раз, без веселья.

— Командование, которое отправило нас на испытание?

Ирина отвела глаза.

— Тогда я этого не знала.

— А когда узнала?

— Осталась.

Сэм сделал шаг вперёд.

— Зачем?

Ирина коснулась ладонью стекла. В нём возникли лица: ветераны, жертвы аварий, люди после насилия. Одни плакали перед процедурой и улыбались после. Другие просто спокойно смотрели в камеру.

— Потому что боль не облагораживает, доктор. Она разрушает семьи, превращает людей в зависимых, заставляет отцов исчезать из жизни дочерей. — Ирина посмотрела на медальон под рубашкой Клауса, словно видела сквозь ткань. — «Гармония» дала миллионам возможность просыпаться без ужаса.

Стекло показало спальню в верхнем городе. Женщина спала рядом с открытым окном. На тумбочке лежала фотография разбитого пассажирского аэрокара.

— Сара Лоу, — сказала Ирина. — Потеряла мужа и двух детей. До процедуры пыталась покончить с собой четырежды. После вернулась к работе, создала фонд помощи пострадавшим.

Изображение сменилось. Мужчина готовил завтрак, пока двое детей спорили за столом.

— Джером Кейн. После войны нападал на жену во сне. «Гармония» остановила приступы. Семья сохранилась.

Ещё один экран: девочка играла на скрипке перед залом.

— Мэй Чжан. Единственная выжившая после обрушения школы. Три года не разговаривала. Теперь выступает.

— Ты показываешь лучшие результаты, — сказал Сэм.

— Потому что они существуют. Вы говорите о программе так, словно любой, кто получил помощь, соучастник преступления.

— Нет. Пациенты не виноваты, что вы скрыли риск.

Ирина повернулась к Клаусу.

— А ты? Если бы пятнадцать лет назад можно было убрать только крики роты, ты согласился бы?

Он хотел сразу сказать «нет», но вспомнил ночи, когда держал пистолет у виска и ждал причины не нажимать. Вспомнил первый год, прожитый в квартире с заклеенными зеркалами, чтобы не видеть человека, который вернулся.

— Не знаю.

— Вот честный ответ. Большинство приходит к нам не за удобством. Они приходят, потому что следующий день кажется невозможным.

— И вы используете этот момент, чтобы получить согласие на договор, который они не способны оценить.

— Мы спасаем жизнь.

— А потом решаете, какой она должна быть.