Травма

Павел Кондратьев

Травма

ТРАВМА

Научно-фантастический триллер

Книга первая

Павел Кондратьев

Пролог. Город, который не касался земли

Нью-Йорк 2187 года не касался земли.

Верхние кварталы висели над старым городом на магнитных опорах. Между ними скользили бесшумные аэрокары, сады зеленели под прозрачными куполами, а дождь отводили туда, где он не мог испортить дорогую обувь. Внизу дождь шёл третий день. Клаус Райнер сидел в баре под опорой Н-19 и пил кофе без сахара. Над стойкой беззвучно двигались губы диктора. Под ними бежала строка:

«Корпорация “Мир” представляет “Гармонию”. Первая терапия, которая избавляет от травмы, сохраняя личность».

На экране мужчина в форме обнимал сына. Ещё секунду назад его трясло от звука праздничных хлопушек. Теперь он улыбался спокойно и правильно. Клаус отвернулся.

Мужчину сменило женское лицо. Светлые волосы, ясные глаза, спокойная улыбка человека, которому никогда не приходилось просыпаться от собственного крика. Женщина смотрела прямо в зал, будто видела каждого посетителя отдельно.

— Вы не обязаны жить со своей болью, — произнесла она. — Удалите травму. Верните себе жизнь.

В нижнем углу появился знак «Мира» — серебряная раскрытая ладонь. На долю секунды изображение дрогнуло. Улыбка исчезла раньше, чем сменился рекламный кадр, и Клаус увидел на лице женщины не спокойствие, а испуг. Она шевельнула губами. Без звука, без субтитров.

Помогите.

Затем запись выровнялась. Женщина снова улыбнулась, и бар продолжил жить так, словно ничего не произошло.

— Они её каждый час показывают, — сказал бармен. — Ева Марен. Первая пациентка. Якобы после пожара семь лет не могла выйти из дома, а после «Гармонии» стала лицом программы.

— Якобы?

— Я живу внизу. Здесь это слово бесплатно.

У дальнего стола разбилась кружка. Молодой мужчина в рабочей форме вскочил, опрокинув стул. Он смотрел не на осколки, а на аварийную лампу над выходом. Лампа мигала красным: перебои в старой сети были обычным делом.

— Выключите, — попросил мужчина.

Никто не отреагировал. Двое посетителей обернулись, увидели дрожащие руки и сразу занялись своими стаканами. Один даже придвинул стул подальше.

— Выключите эту чёртову лампу!

Он прижал ладони к ушам. На рукаве проступил выцветший шеврон спасательной службы. Клаус узнал способ, которым мужчина переносил вес с пятки на носок, готовясь бежать в помещении, где бежать было некуда.

Клаус поднялся, подошёл к щиту и выдернул предохранитель. Красный свет погас.

— Где вы? — спросил он.

Мужчина не сразу понял вопрос.

— В баре.

— Каком?

— Под Н-девятнадцать.

— Что слышите?

— Дождь. Генератор. — Он сглотнул. — Ваш голос.

— Что чувствуете под ногами?

Мужчина посмотрел вниз.

— Пол.

— Значит, это не пожар.

Дыхание постепенно замедлилось. Бармен молча поставил перед мужчиной воду. Тот сел и закрыл лицо руками.

— Мне назначили «Гармонию», — сказал он. — На следующей неделе. Врач говорит, такие приступы исчезнут.

Клаус вернулся к стойке.

— Возможно.

— Вы не верите?

— Верю, что вам должны объяснить цену до того, как попросят заплатить.

Мужчина криво улыбнулся.

— Они сказали, программа бесплатная.

— Бесплатными бывают только вещи, за которые платит кто-то другой.

На экране Ева Марен протягивала к зрителю ладонь. Клаус заметил на её запястье тонкий белый шрам, почти скрытый цифровой ретушью. Такой оставался после ранних военных нейропортов. Гражданским подобные порты не ставили уже двадцать лет.

Он запомнил шрам. Привычка замечать лишнее когда-то сохраняла людям жизнь. Последние пятнадцать лет она только мешала спать.

— Не нравится реклама? — спросил бармен.

Он протирал стакан одной и той же тряпкой с тех пор, как Клаус вошёл. Стакан от этого чище не становился, зато руки были заняты.

— Хорошая реклама.

— Тогда что не так?

Клаус поднял левую руку. Тёмный металл, шарниры старого образца, ни одного индикатора. В верхнем городе такие протезы выставляли в музеях рядом с керосиновыми лампами.

— Когда тебе обещают сохранить личность, — ответил он, — полезно уточнить, кто решает, что в ней лишнее.

На внутренней стороне запястья завибрировал старый аварийный браслет. Не нейросеть, не вызов — простой радиосигнал, который могли послать только три человека. Двое были мертвы. На тусклом дисплее загорелось: СЭМ. КРАСНЫЙ УРОВЕНЬ. Клаус положил на стойку монету.

— Кофе не допили, — заметил бармен.

— Значит, вернусь.

Он сказал это автоматически, уже надевая куртку. Пятнадцать лет назад Клаус точно так же пообещал вернуться людям, которые остались в тоннеле К-17. С тех пор он осторожнее относился к обещаниям.

Глава 1. Клиника

Клиника Сэмюэля Эверетта занимала бывшую прачечную между мастерской протезов и домом, который городские службы официально снесли семь лет назад. Вывеска сообщала: «ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ПОМОЩЬ ВЕТЕРАНАМ. АНОНИМНО». Дверь была открыта.

Клаус остановился на пороге и прислушался. Капала вода. Гудел аварийный аккумулятор. Кто-то дышал слишком быстро и старался делать это тихо. Он вошёл боком, прикрываясь металлической рукой. Приёмную разгромили тщательно. Диагностический стол раскололи, накопители выдернули из стен, бумажные карточки рассыпали по полу. Бумага была прихотью Сэма: он говорил, что человеку легче рассказывать правду листу, который не умеет доносить. Сам Сэм сидел у стены и зажимал ладонью бок. Его оранжевые очки треснули, но остались на лице.

— Живой? — спросил Клаус.

— В профессиональном смысле — да. В эстетическом возникли сложности.

Клаус опустился рядом, разрезал рубашку и осмотрел рану.

— Нож прошёл по касательной. Давление держится. Кто?

— Люди, которые очень не любят второе мнение.

— «Мир»?

Сэм кивнул и поморщился, когда Клаус затянул повязку.

— Сегодня ко мне пришёл ветеран. Капрал Луис Мендоса, Южно-Атлантическая кампания. Три месяца назад ему поставили «Гармонию». После процедуры он перестал вспоминать взрыв, в котором погибла его группа. Вместе со взрывом исчезли лица жены, матери и половина слов на испанском. В «Мире» назвали это адаптационным периодом.

— Где он?

Сэм посмотрел в сторону процедурной. Клаус понял ответ и не стал переспрашивать.

Процедурная дверь была приоткрыта. Клаус толкнул её металлическими пальцами.

Луис Мендоса лежал на узкой кушетке. На вид ему было меньше сорока. Волосы прилипли ко лбу, на виске темнел круглый ожог от импланта. Рядом валялась семейная фотография: женщина, двое мальчиков и сам Мендоса на пляже, где вода была настоящей, а не очищенной городской системой.

На обороте кто-то написал по-испански: «Чтобы ты всегда знал дорогу домой».

Клаус не знал языка, но эту фразу когда-то переводил Моралес, прикрепляя похожую фотографию к внутренней стенке шкафчика. У погибших солдат удивительно часто оставались одинаковые слова.

Он накрыл Мендосу простынёй. Под тканью что-то щёлкнуло. Мёртвая рука сжимала маленький диктофон — старую автономную модель, не подключавшуюся к сети.

— Сэм.

Доктор с усилием поднялся и дошёл до двери, держась за стену.

— Он принёс его с собой. Сказал, что после «Гармонии» перестал доверять устройствам, которые могут отвечать.

Клаус нажал воспроизведение.

Сначала раздалось тяжёлое дыхание. Затем голос Мендосы:

— Меня зовут Луис Альберто Мендоса. Если я забуду, передайте Росе: мы познакомились у станции Куинс, она была в жёлтом пальто и ругалась на дождь. Матео боится глубины, но делает вид, что нет. Даниэль спит с включённым светом. Мою мать зовут Исабель. Она пела «Дос гардениас», когда готовила. Я...

Запись оборвалась и продолжилась через несколько секунд.

— Я не помню мелодию. Вчера помнил. Сегодня знаю только название. Они говорят, это временно. Но слова тоже исчезают. Если я забуду испанский, на каком языке мне будет сниться мама?

Клаус выключил диктофон.

— Почему ты не сообщил властям?

— Каким? — Сэм кивнул на разбитый накопитель. — Городской медицинский надзор получает половину бюджета от «Мира». Федеральное бюро отправило мою первую жалобу обратно в корпоративную комиссию по качеству. Через два дня ко мне пришёл вежливый юрист и перечислил все нарушения аренды за последние восемь лет.

— А вторую жалобу?

Сэм помолчал.

— Вторую я не подал.

Клаус повернулся к нему.

— Испугался?

— Да.

Сэм сказал это без привычной усмешки. Его лицо стало серым не только от потери крови.

— Мендоса пришёл неделю назад. Я мог спрятать его сразу, отключить имплант, позвонить тебе. Вместо этого решил собрать безупречные доказательства. Хотел победить аккуратно, законно и желательно без риска для себя. Пока я составлял отчёт, его память продолжала распадаться.

— Ты не ставил ему имплант.

— Нет. Я только слишком долго изображал человека, который ничего не может сделать.

Клаус посмотрел на мёртвого.

— Это заразно.

Сэм понял, о чём он.

— К-17 не делает тебя ответственным за каждого следующего погибшего.

— А твоя трусость не делает тебя убийцей Мендосы.

— Удивительно, как легко мы находим оправдания друг для друга.

— Это не оправдание. Это граница ответственности.

— Ты сам в неё веришь?

Клаус убрал диктофон во внутренний карман.

— Нет. Но когда-нибудь один из нас должен начать.

На мониторе возле кушетки вспыхнула тонкая полоса. Имплант Мендосы, хотя сердце уже не билось, снова попытался выйти в сеть. Сэм рванул кабель питания. Экран погас, но перед этим Клаус успел увидеть строку:

ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ МАССИВ ПРИНЯТ. КАЧЕСТВО: 82%.

Под строкой появилась фотография светловолосой женщины из рекламы. Ева Марен улыбнулась и произнесла:

— Благодарим за вклад в безопасное будущее.

Клаус ударил экран металлическим кулаком. Стекло осыпалось на пол.

— Это было медицинское оборудование, — заметил Сэм.

— Запиши в счёт.

— Уже.

За дверью процедурной хрустнул осколок.

— Перед смертью имплант пытался передать куда-то пакет данных, — продолжил Сэм. — Я заблокировал канал и снял копию. В пакете были не медицинские показатели. Там были его страх, реакция на угрозу, последовательность решений. Человека разобрали на обучающие примеры.

— Для чего?

Сэм вытащил из кармана разбитый на вид серый модуль размером с ноготь.

— Для системы под названием «Архитектор». Она предсказывает поведение человека по его худшему воспоминанию. Чем сильнее травма, тем точнее модель.

Клаус взял модуль. Металлические пальцы не передавали тепла, но он всё равно почувствовал холод.

— Почему они пришли не только за Мендосой?

Сэм промолчал. В коридоре хрустнул осколок. Клаус погасил аварийную лампу. Сэм без команды сполз за перевёрнутый стол. Трое вошли одновременно: двое через дверь, один через окно. Чёрная форма без знаков, закрытые нейровизоры, оружие нелетального действия. Так называли оружие, после которого человек иногда умирал лишь потому, что неправильно упал.

— Капитан Райнер, — произнёс первый оперативник. — Передайте носитель и отойдите от доктора Эверетта.

— Вы ошиблись адресом, — ответил Клаус. — Здесь людям помогают помнить.

Оперативник поднял импульсный пистолет. Клаус ударил металлическим кулаком по распределительному щиту. Свет погас. Вместе с ним отключилась локальная сеть. Нейровизоры на долю секунды потеряли ориентацию — слишком мало для обычного человека и достаточно для того, кто пятнадцать лет тренировался не доверять глазам. Первого Клаус встретил дверцей металлического шкафа. Второму перехватил запястье, направил разряд в потолок и ударил локтем в шею. Третий успел схватить Сэма за ворот.

— Отпустите врача, — предупредил Клаус.

— Положите носитель.

— Я предложил первым.

Металлическая кисть сомкнулась на стволе. Клаус вывернул оружие, но оперативник оказался быстрее, чем предполагала его тяжёлая форма. Удар в грудь отбросил Клауса на стойку. В лёгких кончился воздух. Оперативник снова навёл пистолет. За окном взревел двигатель. Аэрокар боком врезался в пожарную лестницу. Дверь распахнулась, и худой мужчина в чёрном плаще крикнул:

— Сэм, если это твой способ отменить поездку, я возьму двойной тариф!

Сэм узнал голос.

— Нэш! Правое окно!

Водитель даже не повернул головы. Тонкая дуга за его ухом вспыхнула синим. Аэрокар дёрнулся, зацепил оконную раму и выбил её вместе с оперативником.

— Это было левое окно, — заметил Клаус, поднимаясь.

— Для вас — левое. Для машины — правое. Спорить будете внутри.

Клаус закинул руку Сэма себе на плечо и помог ему добраться до аэрокара. Когда машина оторвалась от стены, в разбитом окне клиники появился четвёртый оперативник. Он смотрел им вслед, не пытаясь стрелять. На его воротнике горел серебряный знак в форме раскрытой ладони. Клаус видел этот знак раньше — на дверях тоннеля К-17, за минуту до гибели своей роты.

Память пришла не картинкой, а запахом.

Горел изоляционный пластик. В тоннеле К-17 ревела сирена, и двенадцать зелёных меток на внутреннем дисплее одна за другой становились жёлтыми. Ковальски что-то кричал из-за переборки. Клаус слышал голос, но не слова. Боевая сеть повторяла приказ его же голосом:

УДЕРЖИВАТЬ ПОЗИЦИЮ. АВАРИЙНЫЙ ВЫХОД ЗАБЛОКИРОВАН.

На двери светилась раскрытая ладонь.

Тогда Клаус решил, что это знак медицинской эвакуации. Потянулся к панели — и левая рука перестала принадлежать ему. Нейрокабель втянул мышцы в чужое движение, заставляя снова подтверждать приказ.

Он моргнул и увидел мокрый салон аэрокара. Сэм висел на его плече. Нэш что-то говорил с водительского места.

— Капитан!

— Слышу.

— Я дважды спросил, собираетесь ли вы закрыть дверь. Если нет, сообщите заранее. Я включу отопление улицы.

Клаус втянул ноги и захлопнул створку. В окне клиники фигура оперативника уменьшилась. Серебряная ладонь ещё несколько секунд оставалась видимой в темноте.

— Ты знаешь их знак? — спросил Сэм.

— Видел на К-17.

— В отчёте ничего не было.

— В отчёте много чего не было.

Сэм прижал ладонь к ране.

— Клаус, если у тебя начнётся приступ, скажи.

— Не начнётся.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Нэш резко заложил поворот. За кормой вспыхнули прожекторы перехватчиков.

— Психотерапию отложим, — объявил он. — У нас появились слушатели.

Клаус вытащил диктофон Мендосы и крепче сжал его правой рукой. В кармане лежал голос человека, который боялся забыть язык своей матери. Память могла быть не только наказанием. Иногда она оставалась последним доказательством того, что человек вообще существовал.

Глава 2. Мёртвая зона

— Кто-нибудь объяснит, почему за психотерапевтом прислали штурмовую группу? — спросил Нэш.

Аэрокар шёл под нижним ярусом платформ, цепляя днищем водяную взвесь. Нэш держал руки в нескольких сантиметрах от штурвала. Машину вёл нейрорадар, соединённый с его затылочной корой. Глаза водителя были открыты, но не следили за дорогой.

— За психотерапевтом не присылали, — ответил Сэм. — Прислали за информацией.

— Это должно меня успокоить?

— Нет. Но правильный диагноз редко успокаивает.

Нэш фыркнул. На панели возникли три красные метки.

— За нами два служебных перехватчика и дрон. Держитесь.

Он опустил машину между опорами. Вверху сиял стеклянный город, внизу мелькали крыши, провода и старые рекламные щиты. Перехватчик пошёл следом и выпустил поисковую сеть.

— Через семь секунд она заглушит управление, — сообщил Нэш.

Клаус взглянул на механический аварийный рычаг.

— Переводи на ручное.

— Я слепой.

— А я нет.

— Вы когда-нибудь управляли аэрокаром?

— Нет.

— Прекрасно. Я давно хотел умереть от свежего впечатления.

Нэш дёрнул рычаг. Штурвал упал в ладони Клауса. Машина сразу накренилась.

— Мягче! — рявкнул Нэш. — Это транспорт, а не чужая шея.

Клаус выровнял аэрокар и направил его в узкий просвет между двумя опорами. Сэм на заднем сиденье прижал ладонь к повязке.

— Я сейчас скажу нечто редкое, — произнёс он. — Мне кажется, Нэш прав.

Поисковая сеть развернулась за кормой. Клаус дождался, пока перехватчик войдёт в просвет, и резко поднял нос машины. Сеть зацепилась за опору. Перехватчик дёрнуло в сторону, он ударился о бетон и исчез в потоке дождя. Второй не стал повторять манёвр. Через несколько минут Нэш вернул нейроуправление и завёл аэрокар под старую электростанцию. Толстые стены глушили городской сигнал. Внутри пахло маслом, озоном и пылью.

— Добро пожаловать в мёртвую зону, — сказал он. — Здесь сеть не видит нас, а я не вижу почти ничего.

— Почему «почти»? — спросил Клаус.

Нэш достал складную трость.

— Потому что люди шумят, пахнут и вечно стоят там, где не надо.

В глубине электростанции была мастерская: ручные инструменты, старые аккумуляторы, медицинская койка. Сэм лёг не споря. Это напугало Клауса сильнее крови. Пока Нэш обрабатывал рану, Клаус вставил серый модуль в изолированный терминал. На экране возникли бессвязные строки, затем эмблема раскрытой ладони. Под ней появилась дата.

17 ОКТЯБРЯ 2172. ТОННЕЛЬ К-17. УЧЕБНЫЙ МАССИВ: RAINER-12.

Клаус не заметил, что перестал дышать.

— Это ваша рота? — тихо спросил Нэш.

— Двенадцать человек. Я был тринадцатым.

На терминале возникла схема тоннеля. Красные линии показывали движение отряда, синие — работу боевой сети. Клаус знал этот маршрут лучше собственной квартиры.

— Мы должны были вывести гражданских из подземного убежища, — сказал он. — Разведка сообщила о диверсионной группе. Ничего необычного.

— Для войны, — уточнил Нэш.

— Для войны.

Сэм увеличил временную шкалу.

— Первое отклонение за одиннадцать минут до взрыва. Система подняла уровень угрозы без подтверждения датчиков.

— Мы получили изображение вооружённых людей у северного входа.

— Изображение сгенерировано, — сказал Сэм. — Посмотри на тени.

Клаус посмотрел. Пятнадцать лет назад у него было четыре секунды на оценку кадра. Сейчас — сколько угодно. Тени падали в разные стороны.

— Я разделил роту, — произнёс он.

— Потому что поверил данным.

— Потому что решил поверить.

На схеме мигнула метка сержанта Ковальски. Она двигалась к внутренней переборке, возвращалась, снова двигалась — один и тот же отрезок шесть раз.

— Почему маршрут повторяется? — спросил Нэш.

Сэм не ответил. Он открыл служебный слой, защищённый старым военным шифрованием. Появилась надпись:

ЦИКЛ РЕШЕНИЯ 6/12. УРОВЕНЬ СТРЕССА: 91%. ПРОГНОЗ ЛОЯЛЬНОСТИ: ВЫСОКИЙ.

— Их заставляли переживать последние минуты несколько раз, — сказал Сэм. — Контур возвращал восприятие к началу эпизода, но сохранял физиологическую нагрузку. Они думали, что всё происходит впервые. Тела — нет.

Клаус почувствовал фантомную боль в отсутствующей ладони.

— Откуда ты знаешь, как читать слой?

Сэм снял треснувшие очки и долго протирал их краем рубашки. Стёкла от этого чище не стали.

— Потому что восемнадцать лет назад я работал консультантом программы адаптивной терапии. Нас попросили создать модель, которая распознаёт момент, когда травмированный солдат теряет способность выбирать. Я считал, что система будет прерывать приступ до потери контроля.

— А она стала измерять, сколько контроля можно отнять.

— Да.

— Ты знал про К-17?

— Нет.

Ответ прозвучал быстро. Клаус ждал продолжения.

— Но знал, что военные забрали прототип, — добавил Сэм. — Подписал соглашение и убедил себя, что отвечаю только за терапевтическую часть. Когда услышал о вашей роте, сопоставил даты. И снова убедил себя, что это совпадение.

Клаус подошёл к нему.

— Пятнадцать лет ты лечил меня и молчал?

Нэш поднялся между ними, хотя не видел ни выражений лиц, ни сжатого металлического кулака.

— Если собираетесь ударить доктора, предупреждаю: я только что его зашил. Повторная работа оплачивается отдельно.

Сэм не отступил.

— Я не был уверен.

— Ты боялся.

— Да.

Признание не уменьшило злость, но лишило её удобной цели.

— Ты говорил, что моя вина искажает память.

— Она искажает.

— А твоя?

— Моя заставляла собирать доказательства до тех пор, пока стало поздно для Мендосы.

Клаус поднял правую руку и схватил Сэма за ворот. Тот побледнел от боли, но не отвёл взгляда.

— Скажи, что не использовал меня как пациента, чтобы наблюдать последствия своей работы.

— Не использовал.

— Скажи правду.

— Я встретил тебя потому, что хотел увидеть последствия. — Сэм тяжело дышал. — Остался потому, что ты был человеком, которому никто не помогал. Это не делает начало нашей дружбы чище.

Клаус разжал пальцы. Сэм опустился на край койки.

— Если после этого ты больше никогда со мной не заговоришь, я пойму.

— Нет, — сказал Клаус.

Доктор поднял голову.

— Ты не получишь наказание, которое сам выбрал. Сначала поможешь всё закончить. Потом решим, разговаривать ли дальше.

Нэш нашёл на столе кружку и понюхал.

— Я, разумеется, не специалист, но это прозвучало почти здорово.

— В кружке растворитель, — сказал Сэм.

Нэш осторожно поставил её обратно.

— А вот это уже предательство.

Терминал подал сигнал. В файле К-17 открылся дополнительный каталог: двенадцать аудиозаписей, каждая с именем солдата. Клаус выбрал КОВАЛЬСКИ, ТОМАС, но не нажал воспроизведение.

Вместо этого он достал диктофон Мендосы и положил рядом.

Два мёртвых человека. Два голоса, сохранённые машинами. Один хотел, чтобы его дети помнили отца. Другого пятнадцать лет использовали, не спрашивая, хочет ли он оставаться.

— Где физически хранится массив? — спросил Клаус.

Сэм указал на координаты.

— Подводный уровень башни «Мира».

— Значит, Ирина зовёт меня туда, где находится система.

— Или система зовёт тебя голосом Ирины, — сказал Нэш.

На фотографии у терминала молодой Ковальски стоял рядом с капитаном и показывал два пальца за его головой. Клаус вспомнил, как после снимка обещал назначить сержанта ответственным за воинскую дисциплину.

Ковальски ответил: «Это угроза или повышение?»

Воспоминание причинило боль. Но вместе с болью пришёл голос — живой, насмешливый, не принадлежавший «Архитектору».

На этот раз Клаус не попытался его заглушить.

— В официальном отчёте, — вмешался Сэм, — сказано, что противник взломал боевые интерфейсы. Но пакет Мендосы ссылается на тот же массив. Значит, ваша операция была не поражением. Она была испытанием.

На экране всплыло новое сообщение:

КЛАУС. ЕСЛИ ТЫ ЭТО ЧИТАЕШЬ, ЗНАЧИТ, СЭМ НАКОНЕЦ ДОКОПАЛСЯ ДО ПРАВДЫ.

Подпись состояла из одного имени.

ИРИНА.

Клаус закрыл глаза. Последний раз он видел Ирину Кроу в тоннеле. Она лежала у переборки, кровь заливала половину лица, а нейрошлем повторял один и тот же приказ: «Оставаться на позиции». Клаус вытащил её наружу. Через два дня она исчезла из госпиталя. Ему сказали, что Ирина умерла. Сообщение продолжилось:

БАШНЯ «МИРА». ЗАВТРА. 21:00. ПРИХОДИ БЕЗ СЕТЕВОГО ОРУЖИЯ. ЕСЛИ ХОЧЕШЬ УЗНАТЬ, ПОЧЕМУ ТЫ ВЫЖИЛ.

— Ловушка, — сказал Нэш.

— Конечно, — согласился Сэм.

Оба посмотрели на Клауса. Он снял со стены фотографию, лежавшую рядом с терминалом. На ней были двенадцать солдат, молодой капитан с двумя живыми руками и Ирина, которая щурилась от солнца и показывала фотографу неприличный жест.

— Мы идём, — решил Клаус.

— Я сказал, что это ловушка, — напомнил Нэш.

— Поэтому ты останешься снаружи.

— Нет. Поэтому я потребую двойной тариф.

Сэм приподнялся на локте.

— Нэш, у тебя есть дочь.

Водитель перестал улыбаться.

— Именно поэтому я еду. Мия два года числится участницей «наблюдательной программы» «Мира». После их импланта у неё начались приступы. Если в башне есть ответы, я хочу их услышать.

Клаус заметил, как Нэш сжал трость. Костяшки побелели.

— Как её зовут? — спросил он, хотя имя уже прозвучало.

— Мия.

— Сколько лет?

— Четырнадцать.

Клаус достал из-под рубашки плоский металлический медальон. Внутри хранилась фотография девочки с короткими тёмными волосами. Снимку было пятнадцать лет.

— Моей дочери сейчас двадцать два, — сказал он. — Последний раз я видел её, когда ей было семь.