Тридцать писем на ноябрь

Ульяна перевернула фотографию. На обороте бабушкиной рукой: «Июль 2003. Уля, Мотя, я и петрушка».

— Мотя, — сказала Ульяна вслух.

Она помнила его. Не по имени — имя потом стёрлось, заменилось на мамино «Ракитин», — а по ощущению: кто-то большой и молчаливый, кто таскал ей с чердака старые санки, чтобы кататься по траве с горки к реке, кто научил её свистеть в травинку и не выдал бабушке, когда она полезла купаться одна. Она ходила за ним хвостом. Он не прогонял.

А потом было лето две тысячи шестого. Ей двенадцать, ему шестнадцать. Деньги, которые бабушка копила на её учёбу, пропали из шкатулки. Мама кричала. Папа кричал ещё громче. Мотю она больше не видела — он уехал из Калиновска той же осенью. И Ульяна тоже больше не приезжала.

Она положила фотографию на подушку лицом вниз и взялась за бумаги.

Работа была знакомая и даже приятная. Ульяна разложила документы по стопкам: юридические, технические, коммунальные, личные. Отложила квитанции, которые можно было выбросить, — а потом вспомнила надпись на крышке и сунула их обратно в коробку. Не мусор. История.

В юридической стопке нашлось завещание — копия, заверенная у нотариуса. Ульяна прочла его внимательно, как читала когда-то кредитные договоры. Всё было чисто: дом и участок — в равных долях внучке Морозовой Ульяне Олеговне и Ракитину Матвею Степановичу. Никаких условий. Никаких оговорок. Никакого ноября.

Значит, условие действительно было не юридическим. Только просьбой. И Матвей мог бы его не выполнять — подписать продажу, получить свою половину денег и забыть. Но не стал.

«Обещал», — сказал он вчера.

Под завещанием лежало то, чего Ульяна не ожидала. Три письма на фирменных бланках — плотная бумага, логотип с волной и стилизованной чайкой, название: ООО «Береговая перспектива». Первое письмо, датированное мартом прошлого года, вежливо предлагало «рассмотреть возможность отчуждения объекта недвижимости по адресу ул. Береговая, 14» и называло сумму. Ульяна прикинула. Сумма была хорошая — процентов на сорок выше рыночной.

Второе письмо, от сентября, сумму увеличивало и намекало, что «в связи с реализацией инвестиционного проекта по комплексному развитию прибрежной территории» дом могут признать аварийным, и тогда его придётся продать «на менее выгодных условиях».

Третье письмо пришло в мае этого года. Оно было короче и суше. Компания «выражала сожаление в связи с отказом» и «оставляла за собой право защищать свои интересы всеми законными способами».

Ульяна знала этот язык. Она сама писала такие письма — точнее, проверяла расчёты, на которые эти письма опирались. «Комплексное развитие территории», «инвестиционный проект», «законные способы». За этими словами стояли заборы из профнастила с наклейкой «Охраняется» — восьмой, девятый, десятый дом.

На полях третьего письма бабушкиным почерком было написано: «Не продам. Хоть режьте».

Ульяна почувствовала, как у неё что-то сжалось внутри. Она представила бабушку — восьмидесятилетнюю, с больным сердцем, — которая читает эти письма за кухонным столом, надевает очки, берёт ручку и пишет на полях «хоть режьте». А потом идёт топить печь, потому что ноябрь, и надо топить, кто бы что ни писал на фирменных бланках.

Чайка на логотипе показалась ей смутно знакомой — такие стилизованные птички в последние годы рисовали все, от банков до сетей шаурмы, — и Ульяна не стала об этом думать. Она сфотографировала все три письма на телефон. Машинально — привычка. Потом сложила их отдельно, в свою, четвёртую стопку, у которой пока не было названия.