(Бесчело)вечность

– Любуешься новой «оболочкой»? Я бы тоже полюбовался.

– Нравится?

– Очень.

– Тогда любуйся.

Она не стала говорить, что «оболочка» для «Яркости» в точности копирует её внешний вид: без ретуши, но с поправкой на оцифровку.

– Можно? – удивился юноша.

– Разве я могу тебе запретить?

– Некоторые запрещают.

– Поэтому ты спрашиваешь?

– Закон о домогательстве действует и в реальности, и в «Яркости».

Первый взгляд бесплатно, за второй – если объект сочтёт себя оскорблённой – может последовать драконовский штраф или административный арест. В случае повторной жалобы, дело будет рассматривать судебная нейросеть по уголовным делам, возможно принудительное психиатрическое лечение. И AV-очки не помогали, наоборот, снятая с них информация позволяла с точностью до миллиметра определить, куда смотрел подозреваемый и так вычислять «наблюдателей-рецидивистов» – преступников, любящих смотреть на женщин.

– Смотри сколько захочется.

– Спасибо. – Юноша явно приободрился. – Я тебя здесь раньше не видел.

– В «Яркости» много жителей.

– Это верно. – Он смущённо улыбнулся. – Чем занимаешься?

В отличие от остальных контролёров, Шанти никогда не общалась с ливерами оффлайн, только через нейросеть. Поэтому в лицо её мало кто знал, и девушка могла представляться кем угодно.

– Я путешествую по Метавселенным.

– Так и знал, что ты не из «Яркости», – улыбнулся юноша. И протянул руку: – Меня зовут Миша.

– Очень приятно Миша. Чем занимаешься ты?

– Я – художник.

– Ого! – не сдержалась девушка.

– Что-то не так?

Кажется, молодой человек слегка обиделся, а поскольку огорчать его Шанти не собиралась, то приняла наивный и одновременно чуточку восторженный вид, и «немного смущаясь», ответила:

– Я никогда не знакомилась с художниками вот так запросто… в холле клуба. Только на вернисажах или выставках. Они… То есть… Вы не такие как все… Всегда в своём творчестве, часто смотрите так, будто продумываете новый шедевр… Вы, наверное, этого не замечаете, но мы, обычные люди, очень хорошо это чувствуем.

Уловка подействовала: настороженность исчезла, Миша слегка расслабился и вернулся к прежнему тону. И шёпотом признался:

– Я не очень известный художник.

– Не важно, – так же шёпотом ответила Шанти. – Главное, ты – творишь. Ты создаёшь образы, которые остаются в памяти, заставляют задуматься. Ты пишешь картины, которые не сможет создать никто, кроме тебя, ведь каждый художник – уникален.

– Пожалуй… – Судя по появившейся в голосе растерянности, до сих пор Мишу никто особо не хвалил. Тем более – за картины.

– Покажешь свои работы?

– В клубе нельзя, – вздохнул Миша. – Владельцы запрещают.

– И на улице нельзя, – припомнила Шанти. – По закону это будет называться рекламной акцией.

– Поедем ко мне в мастерскую?

– Поедем, – кивнула девушка. – У меня есть «перемещалка».

– Здорово! А то я без машины.

Путешествовать по «Яркости» можно было тремя способами: пешком, симулируя естественное движение, бесплатно наслаждаясь цифровыми просторами; на машине или другом транспорте, платно наслаждаясь цифровыми просторами; либо с помощью особого устройства перемещения – очень дорого, мгновенно.

– Назови координаты.

– Я их тебе скинул.

– Вижу. – Шанти ввела координаты в «перемещалку» и их цифровые копии перенеслись в другое место: стены клуба, мебель, потолок, посетители – всё вокруг на мгновение потеряло чёткость, словно оказалось за окном, по которому хлещет сильный ливень, а затем неожиданно сменилось большим, наполненным ярким солнечным светом помещением, в центре которого стоял мольберт с недописанной картиной.

– Моя студия!

– А здесь хорошо, – оценила Шанти. И не покривила душой.

Миша очевидно не был богат, однако студию ему сверстали лучшие дизайнеры Сети, создавшие великолепное, идеальное для творчества пространство, манящее взяться за кисть.

– Спасибо. – Миша улыбнулся и взмахнул рукой, превращая одну из стен в музейную, цвет и подсветка которой менялись в зависимости от появляющихся на ней работ. – Это моя первая, ещё совсем ученическая, но я всегда начинаю показ с неё, чтобы был виден прогресс…

Перед «музейной» стеной выросли удобнейшие кресла, в которых девушка и художник немедленно расположились. А когда устроились – стена стала двигаться так, чтобы каждая картина оказывалась на идеальном для восприятия расстоянии.

Первая работа, как и предупредил автор, оказалась ученической, немного наивной и даже робкой. Но каждое последующее полотно становилось всё глубже и глубже, а их калейдоскоп завораживал, затягивая зрителей в водоворот фантазий молодого художника.

– У тебя есть дар, – тихо сказала Шанти.

– Но этого мало, – вздохнул Миша, не отрывая взгляд от появившейся на стене работы.

– У тебя есть дар и ты стараешься – это очень много. Однажды о тебе заговорят.

– И тогда ты снова придёшь ко мне?

– Как ты узнал, что я собираюсь уходить?

– У меня есть дар, ты сама так сказала, – грустно улыбнулся художник.

– У тебя есть дар писать картины.

– Чтобы писать, нужно чувствовать, очень тонко чувствовать, иначе получается не картина, а фотообои.

Шанти хотела не согласиться, но в последний момент передумала и коротко кивнула, показав, что Миша прав. И что она его поняла.

– Мы ещё увидимся?

– Однажды…

– Когда я стану знаменитым?

– Разве это плохо?

– Зачем ты приходила?

– Сказать, что ты станешь знаменитым.

– Ты очень хорошая. – Миша протянул руку и коснулся плеча Шанти. Виртуальными пальцами виртуального плеча. Живым, чувственным прикосновением. – Я буду ждать.

Шанти сняла очки, воспользовавшись самым простым способом выйти из «Яркости» и машинально прикусила кончик дужки – она всегда так делала, когда задумывалась.

«Интересный мальчик», прошелестела на ухо Белла – рабочая нейросеть контролёра.

«Но не тот, кто мне нужен», – грубовато отозвалась Шанти.

«Уверена?»

«Чем он сейчас занимается?»

«А как ты думаешь?»

«То есть, ты не знаешь?»

«Рисует картину».

«Пишет», поправила её Шанти.

«Что?» – не поняла Белла.

«Картины пишут, а не рисуют».

«Это принципиально?»

«Да».

«Твой мальчик пишет картину. Новую. И, кажется, ты будешь главной героиней».

«Центральным образом».

«Это принципиально?»

Шанти не ответила. Погрызла дужку, затем внимательно оглядела её, убедилась, что серьёзных повреждений нет, но рисковать не стала и погрызла другую дужку. Затем распорядилась:

«Покажи мне его».

«В „Яркости“?»

«Нет, в реале».

«Одну минуту…»

Закон «О праве на личное пространство» провозглашал неприкосновенность жилища и прямо запрещал и Четвёртому, и Департаменту социального согласия устанавливать видеокамеры и наблюдать за частными помещениями с помощью дронов без решения суда. Однако другой закон – «О противодействии терроризму», давал и Четвёртому департаменту, и Соцсогласию право на оперативный доступ к любым электронным устройствам. Поэтому формально нарушения гражданских свобод Михаила Ефремовича Шишкина не произошло: Белла подключилась к видеокамере настенного монитора, перенаправила картинку в оперативную базу отделения Четвёртого департамента по сектору 19–23, и Шанти увидела стандартную двенадцатиметровую капсулу и лежащего на кровати юношу, одетого в короткие тренировочные штаны и застиранную майку. Как и Шанти, Миша не приукрашал «оболочку», поэтому от того Миши, с которым Шанти только что провела время, реальный человек отличался исключительно одеждой. И тем, что верхнюю часть его лица закрывали мощные AV-очки.

«Как у него со средствами?»

«Последние полгода сидит только на ББД. Всё полученное наследство он потратил на студию».

«Купи у него две эти работы… – Шанти сбросила Белле изображения понравившихся картин. – Заплати вдвое от цены. Распространи слух, что неизвестный богатый коллекционер отыскал в 19–23 новую звезду. Хочу чтобы о нём заговорили».

«Купить инкогнито? Средства взять с твоего личного счёта?»

«Разумеется и разумеется».

«Сделано».

«Спасибо. – Шанти вновь покусала дужку очков. – Скажи, ты ведь не думаешь, что этот мальчик – убийца и террорист?»

«Нет, пожалуй».

«Вот и я думаю, что нет».

Тем не менее, согласно цифровым следам, именно этот хрупкий мальчик, чьё прикосновение до сих пор вызывало у Шанти лёгкие чувственные волны, убил этой ночью четырёх человек.

* * *

«Опознание затягивается, поскольку на жертвах не обнаружены AV-очки и какие-либо иные личные коммуникационные устройства. Вживлённые чипы удалены».

«Но зачем? – удивился Бенс. – Анализ ДНК даст нам всю информацию».

«Может, преступники хотели выиграть время?» – предположил Рик.

«Двадцать минут?»

«Они мертвы уже несколько часов, а без чипов и коммуникационных устройств…»

«Их тела невозможно найти. – Бенс оглядел высокий забор, огораживающий строящийся небоскрёб. – Даже если их искали».

«Именно. – Рик помолчал. – Ты их узнаёшь?»

«Что тут узнавать?»

Бенс ещё раз оглядел четыре окровавленных «шлепка» – всё, что осталось от четырёх человек, удивился, что их не унесло далеко от небоскрёба, и поинтересовался:

«Мы знаем откуда они прилетели?»

«С небоскрёба „Зульфия“».

«Он же не достроен».

«Вряд ли они собирались в нём жить».

«Ты научился шутить?»

«Нет, просто ответил. – Пауза. – На крыше есть обзорная площадка, – продолжил Рик и перенаправил Бенсу трансляцию с посланного на самый верх дрона. – Один из оконных блоков открывается и судя по расположению тел, их выкинули из него».

«Живыми или мёртвыми?»

«Есть разница? – осведомился Рик. – Результат ведь один».

«Поверь, разница огромна, – ответил Бенс. – Если выкинули живыми, возникает вопрос: это наказание или предупреждение?»

Ответа у Рика не было.

– Бестолочь, – проворчал Бенс.

Однако вывести Рика из себя не сумел. Никогда не получалось.

Психологи Департамента рекомендовали контролёрам – и всем остальным сотрудникам – в обязательном порядке давать рабочим нейросетям имена личные, что якобы благотворно влияло на установление качественного микроклимата в команде и, как следствие, приводило к улучшению рабочих показателей. Это предписание психологов стало единственным за всю историю, которое контролёры восприняли с энтузиазмом – и принялись развлекаться кто во что горазд, в результате чего рабочие нейросети Департамента социального согласия получили имена собственные: Балбес, Придурок, Дерево, Дегенерат, Сучка, Эй, ты… и это ещё не самые яркие образчики творческой самодеятельности сотрудников. Начальство, надо отдать должное, быстро осознало ошибку, приказ о самочинном поименовании отозвали, а нейросети стали называть при создании – на усмотрение дежурной смены. В результате, Бенсу достался Рик, не самый плохой вариант, если честно, а главное – короткий, что было весьма удобно в наиболее динамичные моменты работы полевого сотрудника Соцсогласия.

«В лаборатории закончили анализ ДНК».

«Удиви меня».

«Скорее, огорчу. Тот „шлепок“, костюм которого выглядит дороже – это Зулькарнайн Бакир, один из четырёх эмиров северян».

«Твою мать».

На это замечание Рик научился отвечать едва ли не в первый день:

«У меня её никогда не было».

«Северяне знают?»

«Судя по активности в Сети – нет. Но я фиксирую частые вызовы на номера всех четверых. С ними хотят связаться».

«Значит, скоро узнают…» – Бенс набрал номер Шанти.

– Привет! У меня тут большая проблема на четыре пластиковых мешка, и нужна твоя помощь. Проследи, пожалуйста, путь убитых к месту преступления.

– Привет. – Шанти показалась Бенсу задумчивой. – Я уже посмотрела.

– И?

– Мне нужно ещё время.

– Не понял, – насторожился Бенс. – Что не так?

– Есть странные моменты. – Тон девушки не оставлял сомнений в том, что она не хочет развивать тему. – Я перепроверю полученные результаты и перезвоню.

– Но у меня расследование, – растерялся Бенс. – И я с минуты на минуты жду приятелей дохлого гангстера.

– А у меня – инвентаризация.

Шанти отключилась.

Бенс выругался. А заканчивая очередной сложноподчинённое предложение, услышал тихий голос Рика:

«Вас вызывают приятели дохлого гангстера».

«Почему через тебя?»

«Потому что ты не обратил внимания на три вызова подряд».

«Ага…» – Бенс наконец-то разглядел на рабочей панели отметки о пропущенных, открыл перенаправленный от Рика вызов, увидел просьбу разрешить V-доступ[5] к месту преступления – по правилам, его закрыли не только для оффлайновых, но и для онлайновых зевак – и выдал разрешение. Запрос вытек из очков и превратился в Азима Лахуда, самого молодого эмира «Армии севера». Несколько мгновений Азим смотрел на Бенса, но любезничать не стал – демонстративно перевёл взгляд на тела, показав, что прибыл по делу. Чем, разумеется, изрядно разозлил контролёра.

– Ты ведь понимаешь, что я могу вышвырнуть тебя и отсюда, и из Сети? – поинтересовался Бенс, разглядывая виртуальную копию известного бандита.

– Не навсегда, – ответил Лахуд.

– Я могу выкинуть тебя на месяц. А если попрошу контролёра Четвёртых, то ты на год превратишься в голосовые сообщения. Хочешь так?

– Тебе нужно уважение?

– Достаточно обычной вежливости.

Эмир северян выпрямился и с улыбкой посмотрел на контролёра:

– Доброе утро, Бенс.

– Доброе утро, Азим.

– Что здесь произошло?

– Идёт расследование, о результатах ты узнаешь первым, – пообещал Бенс. – А пока скажи, Зулькарнайн в последнее время не говорил, что ему всё надоело и хочется прыгнуть с крыши?

– Не смешно.

– Да какой уж тут смех. – Бенс посмотрел, как робокоронёры аккуратно сгребают в пластиковые мешки останки гангстеров. – Всё, что я знаю сейчас: ни в одном из них не застряли пули.

– В них не стреляли? – удивился Азим.

– Поэтому я и уточнил насчёт депрессии.

Повторять, что шутка не смешная, эмир северян не стал. Помолчал и сообщил:

– Шейх в ярости.

Впрочем, не удивил.

– Я понимаю.

– Он считает, что Зулькарнайна убили южане и начал планировать месть.

– Или у вас началась борьба за власть, – задумчиво протянул Бенс. – Сколько лет шейху, да продлит Аллах его годы?

– Шейху много лет, да продлит их Аллах, но он крепко держит бразды правления, – твёрдо ответил Азим. И впервые посмотрел Бенсу в глаза: – Линия закрыта?

– Абсолютно, – подтвердил контролёр. – На месте преступления нас никто не услышит.

– Боюсь, уже ничего не сделаешь, – вздохнул Азим. – Зулькарнайн был одним из самых спокойных эмиров «Армии», никогда не проявлял ненужной агрессии или жестокости, и не особенно обижал ливеров. У него не было врагов… кроме южан. К тому же никто, кроме них не смог бы убрать эмира и его охрану. Ты снял информацию с чипов?

– Убийцы забрали чипы и все устройства. Иначе вы нашли бы тела ещё ночью.

– Ночью вряд ли. А вот в девять Зулькарнайн должен был быть у шейха.

– Я тоже кое-что скажу, – медленно произнёс Бенс. – А верить или нет – решай сам. Так вот, убийца так хорошо замёл цифровой след, что контролёр Четвёртого департамента до сих пор не может сказать ничего внятного. У южан таких специалистов нет.

– Это не доказательства, – пожал плечами Азим. – Это предположения, причём весьма зыбкие.

* * *

– Что для тебя зыбкость?

– Это когда идёшь по болоту и земля под тобой колышется? – уточнил Женя. – И каждый шаг способен затащить в трясину, ты не знаешь, провалишься или нет? А если провалишься, то успеют ли тебе помочь? Ты идёшь и ощущаешь – зыбкость.

Ответ сильно удивил Глорию и заставил внимательно посмотреть на молодого мужчину.

– Тебе доводилось ходить по болоту?

– По настоящему? – помолчав, уточнил Женя.

– Меня интересует только настоящее.

– Не доводилось.

– Спасибо, что ответил честно.

– Я никогда не выезжал из Швабурга, путешествовал только в другие секторы и Сити. – Он выдержал паузу и уточнил: – По-настоящему.

Глория улыбнулась.

Они увидели друг друга в «Яркости», но это не имело значения – они увидели друг друга. Глория прогуливалась по набережной и остановилась у открытого танцевального зала – открытого для всех желающих. Никаких записей – играл живой оркестр, и пары то кружились под вальс, то сливались в чувственном танго, то задорно веселились под самбу и ча-ча-ча. Глория не планировала присоединяться, но в какой-то момент поняла, что стала объектом пристального внимания, повернулась и увидела его – высокого, стройного, очень складного. С непослушной гривой чёрных волос. Уверенного в себе.

«Вы понимаете в танце. Это видно по вашему взгляду».

«Смотрела видео».

«Вы превосходно двигаетесь и машинально постукиваете пальцами в такт музыке. И ни разу не ошиблись».

«Вы за мной следили?»

«Как только увидел».

«Не боитесь, что я обвиню вас в домогательстве?»

«Давайте лучше потанцуем».

То ли не боится обвинений, то ли плевать. И стало невозможно не уступить.

«Я люблю танцевать милонгу».

«Это следующий танец».

«Откуда вы знаете?»

«Оркестр угадывает мысли танцующих, а моя мысль – самая яркая, – он подал Глории руку. – Позвольте вас пригласить».

И они закружились на паркете. Закружились страстно, как нужно танцевать милонгу, и технично. Чувствуя друг друга абсолютно и не ошибаясь в движениях. Закружились так, что Глория увлеклась, почувствовала себя свободной и даже немного счастливой. Не потеряла голову, но призналась себе, что ей очень не хватало настоящего, уносящего прочь танца.

Давно не хватало.

За милонгой последовал классический вальс, потом аргентинское танго, а потом Глория сказала, что хочет отдохнуть и они расположились за столиком кафе. В шаге от воды. С бокалами лёгкого белого вина. Освещённые только крохотной свечой и россыпью звёзд. Не слыша гуляющих по набережной людей. Убрав из восприятия свет уличных фонарей, вывесок и рекламы. Расположились так, как получается только в «Яркости».

И там, наслаждаясь запахом моря, который приносил с собой едва заметный ветерок, Глория подумала о зыбкости всего, что их окружает.

– Откуда ты знаешь о болоте?

– «Яркость» много больше Швабурга, – улыбнулся он в ответ.

– Извини, не подумала. – Она сделала глоток вина. – Обычные люди ходят в «Яркость» не для того, чтобы бродить по болотам.

– Значит, я не совсем обычный. – Женя помолчал. – Я ухожу в лес, горы, джунгли… и в том числе – на болота. Мне интересно.

– Но ты там не зарабатываешь.

– Ещё как зарабатываю, – оживился молодой человек. – Я устраиваю туры в заповедные места – в симуляцию дикой природы, рассказываю о растениях, о животных, об их повадках, показываю, как выживали наши предки в гармонии с тем, что их окружало. Людям нравится ходить со мной и они готовы за это платить.

Глория поймала себя на мысли, что если услышит предложение принять участие в платном туре, красавчика придётся убить. Не в «Яркости» – в реальности. За то, что испоганил чудный вечер.

Но Женя оказался лучше, чем она предположила.

– Так что я в порядке.

– Но вряд ли зарабатываешь много. – Её не интересовали его финансы, ей хотелось понять его отношение к жизни.

– Мне хватает того, что есть. Моя квартира в «Яркости» мало чем отличается от настоящей. Разве что чуть больше. Я не вижу необходимости гоняться за модными футболками или вешать на виртуальные стены виртуальные картины известных мастеров. Уникальные, с подтверждённым авторством и выпущенные ограниченной серией, но виртуальные. Моя «оболочка» полностью копирует мой внешний вид, поэтому она бесплатна, мне не нужна машина для «Яркости», ведь машина тоже ненастоящая… Погоди… – Он на мгновение задумался и внимательно посмотрел на девушку. – Ты это имела в виду? Эту зыбкость?

– Мне нравится, когда меня понимают, – тихо ответила Глория.

– Пусть и не сразу.

– Не важно. – Она пошевелила пальцами, словно помогая себе подобрать нужные слова. – С тобой приятно общаться, Женя, ты не пользуешься миром, а пытаешься его познать.

И тут он вновь её удивил.

– «Яркость» бессмысленно познавать, – рассудительно произнёс молодой человек. – Она искусственная, а значит, ограничена воображением и способностями создателей. Рано или поздно её можно прочитать полностью и она станет неинтересной.

– А настоящий мир?

– Настоящий мир непознаваем по умолчанию. Он переполнен загадками и каждый новый ответ порождает множество новых вопросов. А за каждой открытой дверью таится коридор с десятками новых дверей. Настоящий мир бесконечен.

– Откуда ты знаешь?

– Его исследовали тысячи лет и этому процессу не видно конца.

– Ты бы хотел его исследовать?

– Мне по карману только «Яркость».

«Яркость» и Швабург, или другая агломерация. Таков беспощадный протокол глобального Экологического Ренессанса: людям предназначены города.

– Где ты учился?

– Я много читал.

Она помолчала, а затем неожиданно обернулась и посмотрела на гуляющих по набережной. На толпу, гомон которой они не слышали. И – машинально – на колоссальный шпиль «ShvaBuild». В «Яркости» этот небоскрёб небоскрёбов выглядел намного эффектнее, чем в реальности – его верхнюю половину никогда не закрывали облака.

– Напрасно я с тобой заговорила.

– Почему? – удивился Женя.

– Теперь я начинаю видеть в них людей.

– А кого ты видела раньше?

– Ливеров. – И, не позволив молодому человеку ответить, продолжила: – Да, зыбкость это не о болоте. Зыбкость – о мире, который им так полюбился.

– Нас заставили его полюбить, – очень тихо уточнил Женя.

– Скорее, уговорили, – поправила молодого человека Глория. – Никакого принуждения, лишь демонстрация приятного удобства.

– Да, мир агломераций очень комфортный…

– ББД не даёт умереть от голода и позволяет иметь крышу над головой, бесконечная «Яркость» открывает простор для самовыражения: можно заняться творчеством, можно бизнесом, можно придумывать, изучать, конструировать, а можно вообще ни о чём не думать, даже о будущем, и просто наслаждаться вечным «сейчас». Заботясь лишь о том, чтобы на виртуальной стене роскошной виртуальной квартиры висела оригинальная цифровая копия модной картины. Виртуальной.

– «Яркость» огромна, а если она надоест – есть другие Метавселенные. В этом смысле наш мир бесконечен.

– И зыбок.

– Как песок.

– Как замок на песке.

– Как замок на зыбучем песке. – Женя покрутил в ненастоящей руке ненастоящий бокал с ненастоящим вином и поставил его на ненастоящий столик. – Который можно снести одним движением пальца.

– Именно так, – грустно подтвердила девушка. – Земли, моря, горы, вся планета, Луна, Меркурий, пояс астероидов… всё настоящее – вечно. И если мы исчезнем, они останутся. Метавселенные же принадлежат людям, а у людей есть интересы, и если завтра их интересы потребуют уничтожить «Яркость» и другие Метавселенные, полностью уничтожить, вместе со всеми цифровыми картинами, подтверждёнными футболками и роскошными дворцами, которые тут понастроили – они уничтожат их не задумываясь. Зыбкость – это люди.

Глория поднялась. Женя понял, что она уходит и грустно спросил:

– Мы ещё увидимся?

– Возможно. Однажды. Как-нибудь.

– Я буду ждать.

– Зачем?

– С тобой интересно говорить.

– Это достойная причина, – согласилась Глория, глядя Жене в глаза.

– Достойная чего?

– Достойная, чтобы дождаться.

Он проводил её взглядом, улыбнулся и снял очки. Платить за отдельный столик и вино не требовалось – нужную сумму, включая чаевые, уже списали с его криптовалютного счёта. А когда посетители исчезли – столик растаял, осталось лишь море.

Ненастоящее.

Но очень красивое.

Сняв очки, Женя оказался в своей квартире. В той, которая поменьше, в настоящей. Сто двенадцатый этаж дома, стоящего на берегу реки – до соседнего небоскрёба больше ста метров, вид был много лучше стандартного, поэтому квартира считалась «элитной». Дорогой. И окно было не просто окном, а стеклянной стеной. Дорого, конечно, но Женя мог себе позволить. Сняв очки, он бросил их на кровать, подъехал на инвалидном кресле к окну и посмотрел на город. На гигантский Швабург. Смотрел внимательно, стараясь понять, где живёт его случайная знакомая. Девушка, с которой так приятно и так интересно говорить. Девушка, умеющая восхитительно танцевать. Девушка с настолько грустным взглядом, что его не смогла скрыть даже «оболочка».

Вживлённая «паутина» ещё хранила прикосновения девушки, имени которой он так и не узнал, и Женя мог приказать устройству запомнить эти ощущения, чтобы переживать их вновь и вновь, но не стал. Он хотел настоящего. Да, через некоторое время ощущения потеряют остроту, но не пропадут. Останутся в душе.