Дар богов

Армина нехотя поднялась, быстро сполоснула лицо холодной водой, чтобы быстрее проснуться и вышла из хижины, как всегда красивая и строгая. Никто из простых людей не решался лишний раз показываться на глаза жрице, её боялись. Тёмные тонкие брови вразлёт шли над выразительными чёрными глазами, которые, казалось, смотрят прямо в душу. Длинные чёрные волосы волной опускались по спине до талии, на голове было надето очелье6 с подвесками. От неё никто не требовал прятать волосы под волосник.7 Множество оберегов, которые она носила то ли по статусу, то ли от большой любви к ним, висели на поясе, на запястьях и шее. Увидев Угрюма, она сказала нараспев:

– Чую како-то сурьёзно дело тя привело ко мне, Угрюм.

– Будь здрава, Матушка Армина! Совет твой нужон.

– И тебе поздорову, Угрюм! Давай присядем вот здесь на каменья, да поговорим. – Голова у неё болела от употребления хмельных медов на протяжении весёлой ночи, ноги не держали. Она подошла к большому плоскому камню и тяжело опустилась на него. Расправив складки подола чёрной накидки, и подняв на него глаза, указала взглядом на соседний камень: «Садись. В ногах правды нет. Сказывай, чё случилося. Чем смогу ‒ помогу».

– Матушка, мне совет твой нужон. Ежли честно, я дажеть боюсь об ентом говорить, но одному мне не под силу решить тако дело.

– Ты, Угрюм, сказывай, а потом обсудим, тако ли сложно дело твоё.

– Матушка! Мне давеча родишку подбросили, девочку, совсем маленьку, в пелёнки завёрнуту. И я не знаю, кто енто сделал и где её родители. Матушка Армина! Токо я её никому не отдам! Мне её боги послали, значит, они от меня чего-то ждут. Они мне её доверили, и я должон выполнить свой урок и вырастить девочку.

Жрица метнула на него тяжёлый взгляд и быстро спрятала его под опущенными веками. Угрюм ничего не заметил, он привык верить людям, просто был молчуном и поэтому не имел друзей, да и соседи к нему обращались, только когда необходима была его помощь, из-за его угрюмости и необщительности прозвали его Угрюмом.

– Ты уверен, что справишься с ребёнком один без женской помощи? – Жрица посмотрела на него с сомнением.

– Я постараюсь, ведь зачем-то боги послали мне ентот урок. Должон справиться.

– А, ежли, кто к тебе зайдёт ненароком и увидит её, чё молвить бушь!

– Да ты же знашь, я давно один живу на краю Семёновского конца, и ко мне никто не приходит: не любитель я гостей привечать, отсель и прозвище мне тако дали, Угрюм.

– Ну, а када девочка подрастёт, ей же надобно на улице погулять, да и в поле с собой придётся брать. А сама подумала: «Надобно забрать у него родишку, на кой она одинокому парубку? У меня детей нет, я бы её обучила всему, чё знаю сама».

Сейчас она понимала, что её дара маловато, чтобы стать Владычицей, но ей хотелось, чтобы её боялись и почитали, чтобы ей несли дары и приглашали на все значимые праздники. «Надобно придумать, как его запугать, чтобы он согласился отдать ребёнка», – решила жрица.

– Армина! А нельзя ли на каком‒нить празднике объявить, что боги явили милость, и чтобы мне не было так одиноко, послали мне малышку? Може с твоей помощью и народ её примет, а пуще всего я боюсь посадника Велидара Елисевича и князя Радослава Изяславича.

– А их-то пошто боисся?

– Дык, как же? Енто же на земле князя появилась ничейная родишка, значит, она должна принадлежать князю!

– Их не бойся, они никада не пойдут супротив жрицы, ежли не хотят, чтобы я на них беды наслала, – успокоила его жрица, – тут друга беда может приключиться.

– Кака же друга беда! – с тревогой выдохнул Угрюм.

Вопрос повис во внезапно загустевшем воздухе. Внутри что-то натянулось до предела, так что сидеть стало невозможно, он вскочил на ноги и шагнул к Армине.

– Нам же неизвестно чё енто за девочка и чья она. А, ежли она накличет беду на Ладогу? Ведь не зря её подбросили, значит, от кого-то хотели спрятать подальше.

– Да каку беду она может накликать-то, матушка Армина? Она же ишшо родишка!

– Добро! Время покажет. Я зайду утресь посмотрю девочку, не несёт ли она своим появлением, какой угрозы поселению. А вообще, ежли нужна будет помощь, приходи в любое время.

– Благодарствую! – Озадаченный словами жрицы Угрюм поклонился, и заспешил домой, там девочка осталась одна.

Пока он шёл, обдумывал слова жрицы, что девочка может нести какую-то угрозу Ладоге, в чём он сильно сомневался, но вот слова жрицы, что без женщины ему не обойтись его озадачили, он стал в мыслях перебирать всех деревенских девушек к кому можно обратиться за помощью. Перебрав всех поимённо, пришёл к выводу, что кроме Марфы, не к кому обратиться. Решив, что она девка серьёзная и не болтливая, по пути свернул к её дому. Подошёл к калитке и остановился, глядя на окна. Входная дверь резко открылась и на крыльцо вышла Марфина мать, Агафья, дородная высокая женщина, голова повязана платком, он слегка спущен на лоб, концы платка завязаны сзади. Встала на крыльце подбоченясь и громогласно поинтересовалась:

– Чё хотел, Угрюм? Може хлеба те дать, али молока?

– Будь здрава, Агафья Семёновна!

– И те не хворать! Ну, давай сказывай, чё хотел, а то неколи мне, дел полно.

– Ты, Агафья Семёновна, не могла бы мне кажин день литр молока давать, а я в уборочную отработаю на твоём поле?

– Дык, чё не дать-то? Дам. Приходи рано утром, корову подою, и будет те молоко.

– Благодарствую, добра душа.

– Не за так даю, отработашь!

– Агафья Семёновна! А Марфа дома?

– Нашто она тебе?

– Спросить кое-чё надобно.

– Ну, спроси. – Агафья приоткрыла дверь в сени и гаркнула: «Марфа!!»

В дверь выглянула девушка с растрёпанными волосами и с тряпкой в руке.

– Чё, мамань?

– Полы домыла?

– Сени остались, в избе вымыла.

– Иди к калитке, там Угрюм тя зовёт.

– Чё ему надоть?

– А я знаю? – Агафья развернулась, открыла пошире дверь, и скрылась в сенях.

Марфа бросила на крыльце тряпку и как была босая, так и побежала к калитке.

– Чё хотел, Первак?

– Дело у меня к те, Марфа, сурьёзное. Ты вечером пойдёшь на луг?

– Ежли тятя с мамкой отпустят, то пойду.

– Я приду туда, мне с тобой поговорить надобно. На ходу на скору руку не получится, дело сурьёзное.

– Всё, Первак, иди, а то меня маманя заругат, у меня ишшо сени не мыты.

Угрюм, пока шёл до дома вспомнил, что у него с кормёжкой малышки не всё ладно и решил по пути зайти к соседке, которая жила в ближнем к нему доме через лужок.

Пока Угрюм дошёл до соседского дома, тёмные грозовые тучи закрыли всё небо и начали сверкать молнии, а следом за ними раздался раскатистый гром. Гроза приближалась и набирала силу. Ветер рвал крыши, покрытые соломой, и с завыванием ломился в стены, будто хотел разметать избы по бревнышку. Яркий блеск молнии огненным мечом втыкался в землю. Гром грохотал уже так близко, словно Перун, устроившись на туче, прямо над поселением, хохоча и потряхивая кудлатой рыжей бородой, с остервенением бил в гигантский кудес8, туго обтянутый воловьей кожей. Угрюм бегом припустил к дому, но вдруг хлынувший как из ведра ливень, вмиг вымочил его до нитки. Он остановился у соседской калитки и покричал: «Пелагея!! Пелагея!!»

Дверь дома открылась и выглянула молодая женщина с повязанной повоем головой, в рубахе вышитой по горловине и по рукавам красным узором, заправленной под понёву.

– Чё те надоть, Угрюм? Иди сюды, на крыльцо под крышу.

– Дык я уже и так весь вымок.

– Не под дожжём же разговаривать будем!

Угрюм открыл калитку и быстро добежал до крыльца, поднялся по ступенькам и остановился, с концов волос на плечи бежала вода, рубаха прилипла к телу, обрисовывая его мощное тело. Женщина вышла на крыльцо и с интересом посмотрела на него, Угрюм засмущался, поняв, что стоит перед ней словно голый.

– Вишь, на крыльце скоко воды с меня набежало, – всё ещё смущаясь, он посмотрел под ноги.

– Да, ладноть, не велика беда, вытру. Сказывай, чё те надобно, – ухмыльнулась соседка.

– Пелагея! Дело у меня к те сурьёзное. Мне родишку подкинули.

– Как подкинули? – ахнула Пелагея.

– Ну как, пришёл домой, а на крыльце в корзине лежит родишка, и никого нигде нет. Побегал, поискал, никого. Пелагея! У тя же у самой родишка, не могла бы ты и мою девочку кормить, а я те отработаю. Сделаю всё, чё скажешь. – Он с надеждой посмотрел в её большие серые глаза.

– Дык у меня муж есть, он сам сделат чё надобно.

Угрюм сглотнул вдруг возникший в горле комок, сердце его ухнуло вниз вместе с надеждой, он быстро заговорил, боясь, что Пелагея скроется в доме, не дослушав его.

– Я могу помочь в уборке озимых или дров из леса привезти. Пелагея! Мне больше не к кому обратиться. А у тя вон, молоко ручьями бежит.

Пелагея посмотрела на свою грудь и застеснялась, молоко и правда, от избытка замочило всю кофту на необъятной груди.

– Ладноть! Приноси, буду кормить, а к ночи нацежу в кружку.

– Спасибо, Пелагея! Век не забуду твою доброту! Я отработаю!

– А щас она у тя с кем?

– Дык с кем! Одна. Я к жрице ходил сообщить о девочке.

– Тада беги, дожж закончится, приноси, накормлю. Не боись, Угрюм, выкормим твоё чадо, не отдадим его Морене.

– Благодарствую, Пелагея, добра ты душа!

– Не зря говорят, чем больше добра сделашь людям, тем больше вернётся к тебе, – усмехнулась Пелагея.

– Да, но добро забыватся быстре зла. Один раз сделашь человеку зло, а потом хучь скоко делай добра, а зло всё равно перевешиват.

– Дык, Угрюм, от тя никто ишшо зла не видел, хороший ты человек, отзывчивый, токо пошто-то хмурый завсегда, ты давай меняйся, а то запугашь ребёнка.

– Я постараюсь, думаю, мы с ней договоримся, – радостно улыбнулся Угрюм.

Он выскочил из-под крыши и бегом метнулся к своему дому, а дождь продолжал лить как из ведра. Бежал от Пелагеи с хорошим настроением, был рад, что так удачно получилось обеспечить обретённой дочери питание, забыв о страхах, которые на него нагнала жрица. Забежав в сени, остановился у порога, посмотрел под ноги, куда мигом набежала целая лужа воды, снял обувь, прошёл дальше, скинул с себя мокрую одежду, прикрылся рушником и зашёл в избу. Девочка лежала на лавке, смотрела на него огромными чёрными глазами и молчала. Он подошёл и наклонился к ней.

– Будь здрава, Неждана, маленька моя, ты мокрая? Потерпи маненько, щас я оденусь и перепеленаю тя, красавица моя.

«Мама» услышал Угрюм. Он наклонился, поцеловал малышку в лобик, сказав: «Не мама, а тятя».

«Мама». Снова услышал он, улыбнулся и, погрозив пальцем, возразил малышке: «Не мама, а тятя. Тятя я. Скажи: «Тятя»», – и в ответ услышал: «Мама… мама».

– Ох, ты ж моя озорница! – ласково произнёс он, улыбнувшись.

Угрюм, махнув рукой, пошёл одеваться. Развесив в сенях сушиться мокрую одежду, переоделся в сухую рубаху и портки, открыл укладку и достал вторую половину разорванного настилальника. Подошёл к лавке расстелил и начал разматывать с ребёнка мокрую пелёнку.

– Эх, девка, так у меня никаких настилальников9 не хватит. Токо недавно завернул в сухое и вона чё у тя тут творится, пóлна холстина всякого добра. Он пошёл к печке, вытащил горшок с тёплой водой, налил в кувшин, вернулся к девочке и взял её на руки. – Пойдём-ка, помоем, твою грязну задницу, засранка ты эдакая, потом заверну тя в суху холстинку, да есть бушь. Проголодалась, поди? – Он положил Неждану животиком на свою руку и, держа её над тазом начал лить на неё тёплую воду из кувшина. Помыл, протёр убрусом10 насухо и пошёл пеленать.

С кормёжкой теперь проблема была решена, с соседями договорился, но пока шёл дождь, он покормил ребёнка, оставшимся молоком, потом налил в таз воды и стал стирать грязную пелёнку. Постирал, прополоскал в чистой воде и повесил в сени сушиться. К этому времени дождь уже закончился и, даже, выглянуло солнце.

Угрюм, убедившись, что девочка уснула, пошёл во двор, там за избой росла пышная ива. Он взял длинную жердь, постучал по стволу, вода с листьев пролилась дождём на землю, нарезал тонких веток, сел на крыльцо и стал плести кроватку-переноску. Корзинка в которой малышку подбросили, маловата, чтобы в случае чего можно было её взять с собой в лес или в поле. Он уже приделывал к кроватке ручку, когда открылась калитка и вошла жрица. Угрюм отставил кроватку в сторону и встал. Он не ожидал, что она придёт вечером, обещала ведь зайти утресь. Ему не хотелось девочку никому показывать, а ей почему-то особенно, несмотря на то, что она разговаривала с ним доброжелательно и просила обращаться, если понадобится помощь. Пока жрица шла к нему, Угрюм смотрел на неё, с недоверчивым прищуром.

– Чурам поклон, хозяевам мир и достаток! – произнесла жрица, остановившись около него, – не дотерпела до утра, пришла родишку посмотреть. Покажешь?

Угрюм остекленел взглядом.

– Прости, Армина, но она ишшо слишком мала, пущай подрастёт, потом покажу.

– Я же жрица! Мне можно.

– Армина! Сама молвишь, что ты жрица, дык знашь же, родишек никому не показывают.

– Ладноть, Угрюм, не хошь не показывай, пойду я тада, но ежли чё обращайся. Када собираисся назначить для родишки имянаречение?

– Када мамку ребёнку найду.

– Ну, добро, боги те в помощь!

– Благодарствую за доброту твою, Армина!

Жрица развернулась, и недобро сверкнув глазами, пошла к калитке. Угрюм проводил её взглядом, сел и принялся доплетать ручку к кроватке-переноске. Провозился, пока солнце не скрылось за окоёмом, пора было нести малышку к Пелагее кормить. Он зашёл с кроваткой в избу, посмотрел на девочку, она уже проснулась, увидев его, Угрюму показалось, что она ему улыбнулась. Он достал из укладки покрывало, положил в кроватку, накрыл белой холстиной.

– Ну, иди, девка, ко мне на руки, щас посмотрим, ты суха или опять вся по уши мокра. Нет, не мокра, ну и хорошо, щас пойдём вечерять к Пелагее. – Положил её в кроватку, прикрыл сверху домотканым лёгким покрывалом и пошёл к соседке.

Пелагея, увидев в окно Угрюма, вышла ему навстречу, открыла калитку, запустила его во двор и пошла впереди, приглашая в дом. Дом у Пелагеи просторный, всюду виделся достаток. Её муж Василько служил в княжеской дружине и дома появлялся, когда был свободен от службы, иногда целыми днями занимался домашними делами. Пелагея взяла из рук Угрюма переноску, поставила на лавку, вытащила из неё девочку, положила на лавку, покрытую красивым полавочником, и стала разворачивать. Угрюм, вспомнив о руне, хотел было запретить разворачивать девочку, но было уже поздно. Пелагея развернула Неждану и изумлённо уставилась на знак.

– Угрюм! Енто чё за знак? Откель родишка?

– А я знаю? Подбросили. Чё, теперь и кормить не бушь.

– Дык, куды денесся! Буду. Ты посиди на кухне, а я пойду в горницу, покормлю. Ты бы у жрицы спросил чё енто за знак.

– Пелагея! Я не хочу, чтобы о нём кто-нить знал и тебя прошу никому не говорить. Я потом узнаю чё енто за знак и скажу тебе.

– Ладноть, всё одно кормить ребёнка надоть со знаком или без знака. – Пелагея заспешила с девочкой в горницу, потому что у неё уже молоко бежало из грудей от избытка, и вся кофта опять была мокрой. В горнице она села на лавку, развязала на кофте завязки и приложила девочку к груди, та жадно схватилась и начала пить молоко большими глотками.

– Ух ты, кака жадна малышка до жисти! И кто ж тя подбросил Угрюму? Ничего, девонька, те повезло с тятенькой, он не дасть тя в обиду, а мы ему поможем.

Когда девочка наелась, глазки у неё посоловели и закрылись, она отвалилась от груди и уснула. Пелагея вышла из горницы, положила девочку на сухую холстинку, запеленала, перенесла в переноску и укрыла. Потом открыла укладку достала несколько холстин и дала Угрюму с собой на пелёнки для смены и несколько полезных советов: «Девочку надоть купать кажин вечер, чистить ушки и носик, покраснения смазывать маслом», потом нацедила в кружку молока и, накрыв чистой тряпочкой, дала с собой на ночь.

– Благодарствую, Пелагея, мы не забудем твою доброту. Будь здрава!

Угрюм, поклонившись Пелагее, вышел и быстро отправился домой, не желая, чтобы кто-то их увидел. По дороге он, обращаясь к дочери говорил:

– Вот вишь, доча, мир не без добрых людей, накормили тя и с собой дали молока, да пелёнок. У нас в Ладоге хороши люди живут, в беде никада не оставят.

Он понимал, сколько ни прячь ребёнка, вопросов всё равно не избежать, но очень уж ему не хотелось, чтобы каждый любопытный лез в душу, там и так было неспокойно. Он быстро шёл к своему дому. На улице и в переулках было пусто, а во дворах хозяева суетились, ухаживая за скотиной: доили коров, загоняли кур и поросят на ночь в сарай. Несмотря на поздний час в кузнице стучал о наковальню молот. На другой стороне улицы стояли два соседа Митяй и Петро и громко разговаривали, размахивая руками, и видно было, что они уже перебрали хмельного мёда, до Угрюма донеслись громогласные заверения в дружбе и братстве.

– Митяй! А пошто у тя одни девки? Када пацанов делать бушь? – спрашивал Петро соседа. – Ты под подушку клал меч на ночь? – расхохотался Петро.

– Кажну ночь кладу! – и они, обнявшись, расхохотались. – Може на ентот раз наследника мне принесёт, а ежли снова родит мне девку, убью, заразу порченную! – зло сплюнув, ответил Митяй. – Енто где ж взять на всех девок приданого? Да и женихов тожеть. Петро! А давай я трёх своих девок отдам замуж за твоих сыновей, ну а остатние три пущай сами себе ищут.

– Ну, ежли мои сыновья захотят жениться на твоих девках, а ежли нет, то я неволить их не буду.

– А чем те мои девки не нравятся?

– Да мне то они нравятся, токо я уже женат.

– Я, мать твою, не об ентом тя спрашиваю! Пошто думашь, что твоим сыновьям не понравятся мои девки? У меня же их шесть штук, есть из кого выбрать!

– А енто им виднее на ком жениться. Они вон на луга ходят хороводы водить, а там девок полно, може их там и окрутят вкруг ракиты, а мы с тобой стоим тут и спорим. Пущай твои девки на лугу постараются их споймать.

Дальше Угрюм разговор уже не слышал, да и не интересны ему были чужие проблемы ‒ своих полно. Правда эта маленькая проблемка, которая сейчас лежала в переноске наполняла его душу радостью и счастьем. Ему было приятно сознавать, что он теперь не одинок, а у него есть дочь, за которую он перед богами в ответе. «Только вот мамку бы хорошу малышке найтить», – думал Угрюм.

У него только стал появляться смысл в жизни, и ему не хотелось, чтобы кто-то этому помешал. Но, как говорится: «На каждый роток не накинешь платок». Вскоре пошли разные разговоры: кто-то радовался за Угрюма и предполагал, что теперь, наконец-то, он женится и будет у него как у всех семья, кто-то шутил, что Угрюму повезло, не пришлось трудиться, а кто-то высказывал свои догадки, мол, сблудил хлопец, вот девка и подкинула ему дитя, другие с завистью злословили: «За что Угрюму тако счастье привалило». А он души не чаял в девочке и всё гадал, за что же боги одарили его, чем заслужил он такой дар. Он теперь спал вполглаза, часто подскакивал ночью, подходил к малышке и прислушивался, дышит ли. Рано утром разогревал молоко и, размочив в нём хлеб, делал новую соску и кормил малышку.

Весть о том, что Угрюму подкинули родишку, быстро разлетелась по всему Семёновскому концу. Женщины потащили Угрюму всякие пожитки: кто холстины, кто маленькие детские рубахи, даже люльку принесли, которую вешают на матицу для малыша, другие пришли поделиться опытом и стали наставлять его как обращаться с ребёнком, а кто-то пришёл за компанию. Угрюм, потеряв отца сразу после имянаречения11, а мать через три года, остался один в пятнадцать лет, прожив пять лет в одиночестве, вдруг внезапно оказался в положении молодого неопытного родителя, от волнения боялся, что не справится с младенцем, которого ему доверили сами боги. Даже взять ребёнка на руки вначале страшно было, но он, пересилив свой страх, брал малышку на руки и с удовольствием нянчился, довольный и гордый, «будто сам родил». Никого из пришедших в избу к ребёнку не пустил, боясь, что сглазят. Соседи отнеслись с пониманием и, не обидевшись, стали расходиться по домам, доброжелательно улыбаясь, качали головами.

Глава 2

Плесковский князь Всеволод Мирославич решил наконец-то отложиться от Новгорода и заставить его признать независимость своего младшего брата, упроченную ещё при князе Довмонте, в крещении ‒ Тимофее, жившем во второй половине тринадцатого века.

Древний Плесков12 – был вечевой республикой и одновременно городом-крепостью, страж русских земель на северо-западе. Из глубины веков пришло к нам первое упоминание о Плескове. Известно только, когда приехал князь Рюрик с братьями от варягов к словенам княжить, этот город в то время уже существовал. Также известно, что Игорь Рюрикович взял себе жену Ольгу из Плескова. Её родиной была Выбутская весь, что находилась вверх по течению реки Великой близ Плескова.

Новгородскому князю Олегу не понравилось, что Всеволод Мирославич собрался отложиться от Новгорода, он собрал полки, чтобы скрестить мечи с Плесковским князем. Всеволод собрал своих воев и пошёл навстречу полкам Олега.

Княгиня Ярина Любомировна, супруга Всеволода Мирославича, проводив князя в поход, ходила по покоям в тоске. Не в тоске по неверному супругу, а от того, что вокруг не стало повседневной привычной суеты. Во двор выходила редко, чтобы не видеть дворовых девок, которых князь беззастенчиво и не скрываясь от княгини, обнимал по углам днём и приводил ночами в свою ложницу. «Безсоромный!» – возмущалась княгиня, но сделать ничего не могла. Если бы это была какая-то одна девка, она бы придумала, что с ней сделать, да просто могла выгнать её со двора, но всех она выгнать не могла. Кто тогда будет работать? Приходилось терпеть.

Наконец ей надоело затворничество, она вызвала десятника и приказала оседлать её Рыжуху и самому быть готовым её сопровождать. Десятник пошёл на конюшню, оседлал княжескую Рыжуху, подвёл к крыльцу и пошёл доложить.

– Княгиня! Лошадь у крыльца.

– Добро, иди, щас выйду.

Когда княгиня вышла на крыльцо, Ждан стоял у стремени её лошади. Она подошла, подождав немного, обернулась к десятнику и, ухмыльнувшись игривым голоском прощебетала:

– Чё вояка, не знашь как за женщиной надобно ухаживать? Помоги мне сесть в седло.

Десятник удивился игривому настроению княгини, но ничего не сказал, а подхватив её сильными руками за талию, легко посадил в седло.

– Каки у тя сильные руки! Как звать?

– Ждан.

– Ждан? – хохотнула княгиня, – хорошее имя. Поехали, Ждан, прогуляемся, засиделась я в тереме.

Кметь тут же взлетел в седло на своего жеребца Шамана, и они выехали со двора: княгиня впереди, кметь на полкорпуса сзади. Он смотрел на княгиню и любовался её ладной фигурой, как она гордо держит голову и уверенно держится в седле. Он до сих пор ощущал её гибкое тело под своими руками, когда подсаживал в седло и был не прочь обхватить и смять этот распустившийся цветок в своих объятиях, но отгонял эти грешные мысли, не смея даже думать о таком счастье.

Солнце уже оторвалось от окоёма и начало свой дневной пробег по небосводу, когда они доехали до реки Великой. Оно своими жаркими лучами запуталось в пышных верхушках деревьев. У слияния двух рек – Великой и Псковы – высился каменистый мыс, поросший могучими столетними деревьями, и Ярина Любомировна направила свою лошадь туда в тень деревьев. Утомлённая поездкой княгиня спешилась, подошла к краю мыса и залюбовалась неторопливой широкой рекой. Кметь тоже спешился и, забрав у княгини лошадь, стреножив её, пустил пастись, а своего жеребца привязал к дереву и остался стоять возле него. Княгиня долго смотрела вдаль и о чём-то думала. Она вдруг почувствовала себя маленькой, одинокой и беспомощной. Ей захотелось спрятаться в объятиях сильных рук этого неразговорчивого кметя. Подставив лицо лучам солнца, полузакрыв глаза и чуть раздвинув губы в улыбке, она наслаждалась теплом, вдыхая запах сосновой смолы, разогретой на горячем солнце. Вдалеке голубую гладь реки Великой разрезали острогрудые ладьи рыбаков.

– Подойди! – услышал тихий приказ Ждан.

Он с недоумением посмотрел на княгиню, медленно бесшумно подошёл и встал рядом.

Она развернулась и стала в упор разглядывать кметя. «Хорош собой! – думала она. – Такие молодцы бередят девичьи сердца и не дают спокойно уснуть. Красив, чернобров, широк плечами, с большими чёрными глазами. Чёрные волосы вьются кольцами и перехвачены сзади в хвост кожаным ремешком, крепок руками, в которых сила и ловкость для труда и битвы, а ещё эти руки, наверное, могут быть ласковыми и крепко держать в объятиях». Ей приглянулся кметь, и сердце её взволнованно стучало в груди. Нахлынувшее вдруг чувство стыда было таким острым и глубоким, что Ярина испугалась, она почувствовала, как загорелись жаром её щёки, она подняла на него свои задумчивые глаза. Ни один мужчина не вызывал в ней такого волнения, как этот кметь. Он знал, что нравится женщинам, но для молодых вдовушек главное было заключено не в мужской красоте, а совсем в другом предмете мужской гордости… Ждан посматривал на княгиню, как кот на сметану, он видел, как глаза княгини затуманились желанием, но заговорить не посмел.