Дар богов

Валентина Панина

Дар богов

Зимний Солнцеворот – года юного ласка,

всполох новой зари сквозь метельную пыль.

Мы храним в глубине суть языческой сказки,

возвращая её в воплощённую быль.

Глава 1

Угрюм возмужал не по годам: высокий, сильный, косая сажень в плечах, хозяйственный, дом у него в порядке, поле засажено брюквой, в конюшне жеребец лоснится, запасы сена на зиму и за избой под навесом большая поленница дров. Девушки со всей округи заглядывались на него, на вечеринках и игрищах не раз бивали его ремнем, вызывая на прогулку наедине, да всё неудачно. Не бросал Угрюм ремень в круг, соглашаясь на предложение, а отдавал его любому рядом стоящему хлопцу. Была у Угрюма зазноба, да не ходила она на деревенские игрища – отец не пускал. Отрок ещё сызмальства заприметил девочку Марфу. Подростками они вместе с компанией деревенских мальчишек и девчонок бегали по грибы-ягоды в лес. Он часто показывал ей свои тайные места, где ловилась рыба, где как на подбор в бору росли белые грибы, где сплошным ковром росла и наливалась спелостью брусника. Она хранила его тайны. Часто Марфа, когда они оставались одни, угощала его вкусными пирогами. Никто не заметил, как он из угловатого мальчишки превратился в крепкого парня. Теперь они реже стали встречаться с Марфой, родители перестали её отпускать в лес с мальчишками по грибы-ягоды. На луг, где гуляла молодёжь, ей ходить было ещё рано. Казалось, что Марфа забыла Угрюма. Они взрослели и однажды, случайно столкнувшись на речке, вдруг как будто впервые увидели друг друга. Им не нужно было ничего говорить, они просто встретились взглядами, и каждый из них всё понял.

Парень всем внушал опасение из-за своей физической мощи, хотя был тихим и никогда не лез в драку. Неохватная косая сажень в плечах, густая аккуратно подрезанная борода и крупный нос над красиво очерченными губами. Русые кучерявые волосы опускались до плеч, но всегда были завязаны ремешком в хвост. Чёрные глаза под лохматыми бровями смотрели внимательно на собеседника. Он был высокого роста с тяжёлыми покатыми плечами, сильными руками и крепкими кулаками. Ему бы с его статью и здоровьем в дружину к князю идти рубежи охранять от ворога, но не было у него такой охоты к службе, в отличие от многих парубков, которые спали и видели себя героями, победившими захватчиков и взявшими богатую поживу.

Его изба стояла обособленно и была самой крайней в Семёновском конце Ладоги. Между его избой и соседней напротив была большая лужайка, на которой паслись коровы и свиньи, возле дворов у плетней курицы разгребали землю лапами в поисках червячков и кудахтали от радости, если удавалось выцарапать и склюнуть жучка или червячка. Парня в деревне прозвали Угрюмом за его недюжинную силу и молчаливость. Никто уже не помнил, что жрец в двенадцать лет, когда был праздник имянаречения деревенских мальчишек, достигших такого же возраста дал ему имя Первак, потому что он был у родителей один. После этого праздника они уже считались взрослыми и надевали портки с рубахами. Вскоре после имянаречения его отец преставился, надорвавшись на тяжёлой работе при возделывании земли под огород, а через три года и мать ушла следом за отцом. Остался Первак в пятнадцать лет один-одинёшенек, ни родни, ни сестёр, ни братьев не было у него. Здесь прошло его детство, началась цветущая счастливая юность, но продолжалась она недолго, вскоре, когда не стало его родителей, в памяти остался образ залитой солнечными лучами избушки, где он был счастлив, в которой ему предстояло теперь жить в одиночестве. Он замкнулся в своём горе, и никого в тот момент не оказалось рядом, чтобы поддержать и отогреть хлопца в трудную минуту. В первое время соседи помогали ему кто, чем может: кто хлеба даст, кто молока, кто кусочек мяса. Но это продолжалось недолго. Вскоре парень очнулся от горя, осмотрелся и, засучив рукава, взялся за дело. Надо было родительское хозяйство поддерживать в порядке. Он перестал общаться со сверстниками, редко выходил на луг, где молодёжь по вечерам собиралась водить хороводы и плясать. Ему недавно исполнилось двадцать лет, а на вид можно было дать все двадцать пять. Кому приходилось с ним общаться, оставались в недоумении, понял ли парень, что ему сказали, потому что на лице не отражалось ни единой эмоции. Но, если кто-то просил у него помощи, он никогда не отказывал, и неважно, что нужно было сделать: драку ли разнять, бревно на сруб забросить или бычку в лоб дать, чтобы тот упал в беспамятстве и не понял, что его хотят пустить на мясо. Годовалых бычков он кулаком враз с ног сносил. Изба у него была крепкая из толстых брёвен, поставленная ещё его дедом, когда его отец был маленьким. Одно окно избы смотрело на лужайку, и из него хорошо был виден закат, когда солнце приближалось к окоёму, а второе смотрело на север. Перед домом был большой двор огороженный плетнём из ивовых веток, калитка выходила на лужайку, а рядом с калиткой были сделаны большие ворота, через которые его отец привозил на волокуше сено и хворост.

Угрюм проснулся рано, ещё до восхода солнца. Сегодня он собирался съездить в лес за дровами, а потом на поле брюкву полоть. Пора было уже грибами запасаться на зиму, да ягодами. Скоро время подойдёт озимые убирать, да сено на зиму заготавливать, он зимой его менял на овёс для коня. Рожь он не сеял, а во время уборочной нанимался на работу, за которую получал оговоренную часть ржи. Дел много, разлёживаться некогда, ведь кругом один, а работы непочатый край. Он быстро вскочил, натянул портки и побежал на речку окунуться. Речка протекала недалеко, сразу за его полем. Он мигом проскочил по тропинке через поле, сбежал с высокого берега к воде и только тут заметил девушку. Это была Марфуша, дочь купца Милонеги. Чтобы не смущать её, Угрюм сел под кустом и отвернулся. Они давно не виделись, родители увозили её в Новгород к родне и Угрюм думал, что она забыла его, забыла, как он водил её по своим тайным рыбным местам, как показывал ей ягодные поляны. Он не выдержал, выглянул из-за куста и увидел, как она неторопливо выходит из воды, подняв руки, отжимает намокшую длинную косу. Через прилипшую к телу мокрую рубаху была видна туго обтянутая большая грудь с коричневыми пятачками, прикрытое водой пока оставалось лишь самое сокровенное, заставляя Угрюма задаваться вопросом: как же та роскошь выглядит при полном обнажении? Ему вдруг стало стыдно, что он подсматривает и он отвернулся. Девушка вышла из воды, и стала торопливо одеваться, поглядывая по сторонам, не идёт ли кто. Угрюм ничем не выдал себя, но девушка, пробегая мимо него, вдруг остановилась и ахнула:

– Угрюм? Ты чё здесь делашь? Подсматривашь?

– Нет, я не подсматривал, ждал, када ты накупаисся и уйдёшь.

– Эх, рожа твоя безсоромна!1 Негоже за девками подглядывать!

– Марфуша! Зря ты на меня ругаисся. Я как увидел, что ты бултыхаисся в воде, так отвернулся и сел, ожидаючи, покуда ты уйдёшь. Я здесь кажно утро купаюсь, но тебя ни разу не видел.

– Просто я нонче пораньше встала, надоть на поле идти брюкву полоть.

– У меня тожеть нонче дел полно. Щас искупаюсь да в лес поеду за дровами.

Марфуша присела, посмотрела на него, заглянула в его чёрные, как омуты, глаза. Он ухмыльнулся, и ей захотелось притронуться к его полноватым красиво очерченным губам. Она смущённо опустила глаза и поднялась. Взглянув на него ещё раз, спросила:

– А пошто тя зовут Угрюм?

– Не знаю. Може, потому что я не люблю лясы точить с кем ни попадя. Вообще-то, ежли ты помнишь, меня Перваком нарекли.

– Ну, прощевай, Первак! Вечор приходи на луг, там нонче на гулянье хлопцы из княжеской дружины придут, все девки соберутся, весело будет.

– Ты это просто так молвишь, али приглашашь?

– Хм, ну, ежли хошь, то приглашаю.

– Тада приду обязательно.

Марфуша быстро развернулась, только длинная коса взметнулась как змея в воздухе и побежала по тропинке к своему дому.

Угрюм быстро разделся, окунулся, поплавал, пару раз нырнул и вышел на берег. Туман уже опускался на речку. Деревья на другом берегу почти скрылись за белой пеленой. Он быстро оделся и побежал домой. В первую очередь выпустил коня на лужайку пастись, потом сходил в сарай собрал яйца, снесённые курами и сел завтракать. Кашу, которую он сварил вечером, разбавил молоком, взятым у соседей после вечерней дойки. Быстро поел, из кринки налил молока в кружку, выпил его одним духом и налил ещё. После завтрака вымыл посуду, вышел из избы, приткнул палкой дверь, чтобы было видно, что хозяина дома нет, и пошёл на луг за конём, привёл своего Варнака, жеребца трёхлетку во двор, запряг в волокушу и отправился в лес.

К этому времени солнце уже выглянуло из-за окоёма2 и солнечные лучи побежали по вершинам деревьев. Свет и тепло медленно сползали вниз по стволам. Не скоро ещё будет озарена цветочная поляна, не скоро над нею развеется туман и зажужжат над цветами пчёлы, спеша собрать пыльцу. Угрюм ехал по лесной дороге к месту, где накануне собрал кучу хвороста. Необыкновенная тишина окружала его, нарушаемая только пением птиц. Изредка было едва слышно шуршание листвы под пробегающими зверьками. Лес от тёплых солнечных лучей загорелся радостным, жизнеутверждающим изумрудно-зелёным цветом. Тишина и красота величаво господствовали здесь. Он ехал не спеша, любовался природой, дышал полной грудью воздухом, напоённым хвойными и цветочными запахами. Лес всегда приносил Угрюму душевный покой.

Как бы медленно он ни ехал, но до своей поляны с хворостом всё-таки добрался. Спрыгнул с коня и стал быстро загружать хворост на волокушу. Получился огромный воз, он перевязал его пеньковой верёвкой и отправился в обратный путь. Проезжая мимо лесного озера, про которое говорили, что вода в нём целебная и, даже, ходили слухи, что мужчин делает более мужественными и привлекательными для женщин, Угрюм решил искупаться, на всякий случай. Кто знает, а вдруг и правда целебная? Туман ещё не сошёл, и другого берега озера не было видно, да что там другого берега, даже середины озера не видно было из-за тумана. Под лёгким ветерком вихрились клочья тумана, и небольшие волны набегали на песчаный берег. Угрюм разделся и потихоньку зашёл в холодную воду по дну, которое постепенно уходило вглубь, зашёл по пояс, присел пару раз и поплыл, фыркая и весело отдуваясь. Поплавал, понырял, вышел на берег, отряхнулся, потом наклонился, набрал в ладошки воды, попил и умылся. «Ух и холоднющая же! – подумал он, – но бодрит. Щас, наверное, и работа пойдёт веселе». Он быстро оделся, взметнулся в седло, спина жеребца слегка прогнулась под его тяжестью, Угрюм тронул вожжи, и конь потащил волокушу дальше.

Он не поторапливал жеребца, сидел в седле и медленно поводил головой по сторонам, отмечая про себя, где калина начала краснеть, где сухое дерево появилось, чтобы не забыть и вырубить его на дрова. Потихоньку напевая себе под нос: «Она сшила мне рубаху из крапивного мешка, чтобы тело не чесалось, и работала башка…» Выехал из леса, доехал до поселения, по пути отмечая, кто куда побежал, кто с кем лясы точит, подъехал ко двору, спешился, открыл ворота, подтащил волокушу ближе к сараю и стал носить хворост в сарай и складывать его там вдоль стены. Закончив работу, оттащил волокушу за сарай, жеребца выпряг, отвёл в конюшню, сходил к колодцу за водой, принёс два ведра, налил в колоду и пошёл в дом, решив перекусить, а потом на брюквенное поле, на прополку.

Брюквы он сажал много, а зимой выращенный урожай иногда менял на овёс для коня, на муку, крупу и мясо. Мясо он часто зарабатывал, помогая деревенским мужикам забивать скот. У него это очень ловко получалось, кулак был крепкий, сил много, стоило дать животине в лоб, и она падала чуть не замертво, оставалось только перехватить острым ножом горло, чтобы вышла кровь и готово. Солнце уже устремилось к западу, когда он вышел на поле, осмотрелся вокруг, невдалеке заметил Марфушу. Она, подставив солнечным горячим лучам свою пятую точку полола брюкву, не разгибаясь. Угрюм усмехнулся, глядя на заманчивые округлости и принялся дёргать траву. Домой он собрался, когда солнце уже спряталось за окоём. Проходя по меже, вдоль которой росла мята, нарвал веточек для чая, поискал глазами Марфушу, но её уже на поле не было и он неспеша пошёл по тропинке к своему дому.

Не дойдя до крыльца, остановился, как вкопанный, на крыльце в корзинке лежал маленький свёрток, шевелился и издавал какие-то звуки. Ему вдруг захотелось убежать и забыть о том, что видел, но тут он как будто услышал или просто мысль пронеслась в голове: «Не бойся. Подойди и возьми на руки». – Голос прозвучал так неожиданно, что Угрюм вздрогнул, быстро обернулся, ему показалось, что шёпот раздался как будто из пространства, потому что рядом он никого не увидел.

– А где его родители? – Задал вопрос и снова оглянулся, ожидая ответа или в надежде увидеть тех, кто подбросил ему попискивающий свёрток, но никого вокруг не было. Он потихоньку подкрался к крыльцу, вытянув шею, заглянул в свёрток. Родишка посмотрел на него большими ясными чёрными глазками, ему даже показалось, что он улыбнулся.      Чем больше Угрюм смотрел на ребёнка, тем больше в нём росло ощущение, что он избранный богами и теперь он не Угрюм, а отец семейства, хоть пока и небольшого. Вся его жизнь разом переменилась. Он ощутил себя большим и сильным, почувствовав ответственность за младенца. Теперь он должен исполнять урок данный богами. Угрюм осторожно взял свёрток на руки, оглянулся, не видел ли кто, и зашёл в избу, захватив корзинку. «Чё то дитёнок промок насквозь, наверное, надобно переодеть в чё-нить сухое», – подумал он. Положив свёрток на лавку, открыл укладку3, достал чистую мягкую холстину, расстелил на лавке, развернул свёрток и уставился на ребёнка. Перед ним лежала девочка с ярко-рыжими волосами завивающимися кольцами. Выпутавшись из пелёнок, девочка пыталась обеими руками схватиться за палец Угрюма, и затянуть его в рот.

– Ты голодная, маленькая? Щас поменям мокру пелёнку, и я покормлю тя. Токо вот загвоздка, чем тя кормить. Ладноть, опосля разберёмся, чем кормить, а покуда, надоть тя завернуть в сухẏ пелёнку. Щас ентот настилальник порвём пополам, а то больно уж больша пелёнка получатся. – Он легко разорвал простыню пополам и одну половину расстелил на лавке.

Девочка с интересом разглядывала Угрюма своими чёрными глазками. Он наклонился, собрался взять ребёнка на руки, но вдруг испугался, что может ей что-нибудь сломать, ведь она такая крошечная, а руки у него большие, грубые. Но что делать, никто не придёт и не поможет, да и не нужен никто, ведь это ему боги послали малышку, видно для того, чтобы ему не было так одиноко. Он снова наклонился, осторожно взял девочку на руки, переложил на сухую холстину и вдруг увидел на её правой лопатке руну, потрогал её пальцами, но девочка никак не отреагировала, только вдруг вцепилась в него своими маленькими ручками и произнесла: «Мама». Угрюм удивился, что такая малышка заговорила, запеленав девочку в холстину, он посмотрел на неё ласковым взглядом и сказал: «Не мама, а тятя». Но девочка снова повторила: «Мама».

– Ну, мама так мама, пущай, покуда, будет так, потом разберёмся, – согласился Угрюм. – А как тя зовут, малышка? Давай я буду звать тя, Неждана. Согласна? Молчишь, стало быть, согласна, ну и Слава Велесу.

Он сделал ей на лавке мягкую постельку, положил, прикрыв покрывалом, пошёл к укладке, достал чистую холстинку, оторвал от неё уголок, размочил хлеб в молоке, завернул в холстинку и, обмакнув в молоко, поднёс ко рту ребёнка. Девочка сразу открыла рот, он вложил ей импровизированную соску, и она зачмокала, когда девочка закрыла глаза и заснула, он вытащил «соску» и потихоньку на цыпочках вышел из дома.

Он не знал, что делать с ребёнком. «Ведь где-то должны быть её родители! – думал Угрюм. – Дети ниоткуда не берутся, и прийти самостоятельно она не могла. И ишшо один большой вопрос, кто ей поставил на правом плече знак и чё он обозначат? Чё всё енто значит?» Он стоял на крыльце и раздумывал к кому можно обратиться за советом, но так, чтобы слухи по деревне не побежали. Ему не хотелось девочку никому показывать, чтобы не сглазили, а чего доброго и не отобрали, ведь теперь у него появился смысл в жизни.

Он нерешительно сошёл с крыльца, вышел на улицу, осмотрелся в раздумье, и решил сходить к жрице Армине за советом. Там недалеко от капища в Священной роще у Армины стояла небольшая хижина. Она часто бывала на капище с жертвоприношениями, особенно перед покосом, перед уборкой озимых, перед праздниками. Молилась богам и просила их для всех живущих в поселении благодати и здоровья, помощи в уборке урожая и хорошей погоды, а иногда просила пролить дожди на поля, ведь достаток жителей поселения обещал и ей полные закрома. Жители делились с ней всем, что у них было в благодарность за её молитвы, обращённые к богам для защиты их семей и богатых урожаев, что избавляло жителей поселения от голодных зим. Они свято верили, что их благосостояние полностью зависит от жрицы.

Армину воспитывал её дядя по материнской линии, она не помнила ни мать, ни отца. Мать умерла сразу после родов, а отец, узнав, что у него родилась необычная дочь, сразу исчез из дома и больше никогда не появлялся.

В тот день, когда родилась Армина, утро было солнечное и ничто не предвещало беды. Мирослава лежала на ложе и кричала от боли. Повитуха с помощницей были рядом, помогая ей в родах. С самого рассвета, когда начались схватки, женщина кричала, но теперь обессиленная, в холодном поту, Мирослава лежала в постели, предоставленная заботам повитухи и её помощнице. Она чувствовала, что ей недолго осталось мучиться, и она умрёт, ей хотелось, чтобы это скорее произошло. Ребёнок родился и вдруг в горнице стало темно, как ночью. Повитуха приказала помощнице зажечь свечи. Родилась девочка, она не кричала и Мирослава решила, что дочь мертва, но повитуха её успокоила, сказав, что родишка жива. Женщина открыла глаза, в ложнице было темно, и только свечи давали немного света, чтобы хоть что-то увидеть. Повитуха была дородной пожилой женщиной, она, приняв ребёнка, искупала и держала на руках, а её помощница укрывала её пелёнками. Равнодушно посмотрев, как её дочь заворачивают в пелёнки, Мирослава попросила воды. Помощница метнулась к кувшину, налила в кружку воды и подала ей. Мирослава выпила всю воду и, вернув кружку помощнице, промолвила:

– Пошто так темно? Неужли уже ночь наступила?

– Спи! Те нельзя говорить, – ответила повитуха и, отвернувшись, вышла за дверь, унося ребёнка.

Уложив девочку в кроватку в соседней клети, повитуха вернулась в ложницу к Мирославе. Подошла к окну, посмотрела на улицу.

– Позови хозяина, – попросила помощницу. Девушка выскочила за дверь.

Аней ходил взад и вперёд по горнице, тревожно прислушиваясь к крикам Мирославы, лежавшей в ложнице наверху. Время шло, но долгожданного разрешения не наступало. С каждым часом надежд оставалось всё меньше. В горнице вдруг стало темно. «Енто чё, неужли уже ночь наступила? А я и не заметил». Аней уже и не надеялся, что ребёнок родится живым, но повитуха знала своё дело. Вскоре появилась помощница повитухи и позвала его с собой. Мужчина крепкого телосложения, с чёрными нечёсаными волосами, которые свободно лежали по плечам, с широкими нахмуренными бровями, уставший, в два шага преодолел лестницу на второй этаж. Он вошёл в ложницу и остановился возле двери, не решаясь шагнуть дальше, еле слышно поинтересовался:

– Кто там… родился?

Повитуха взяла его за рукав, подвела к окну и, направив указательный палец в тёмное пространство за окном, сказала:

– Вишь, темно. А щас солнце должно быть в зените.

– Не загадывай мне старуха загадки, говори прямо, чё енто значит! – мужчина уже начал волноваться, сжимая и разжимая кулаки.

– Молвят, когда умират ведьма и ей некому передать свою чёрну магию, то её тёмный дух бродит по дому и ищет пристанища. Видать тёмная магия вселилась в твою дочь. Я слышала как волхв предсказывал, что вскоре родится прóклятое дитя, солнце померкнет средь бела дня и наступит ночь, енто будет означать, что родился слуга Тьмы.

Мужчина хмуро исподлобья уставился за окно в ночную тьму.

– Моя мать была ведьмой, – промолвил Аней, развернулся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь ложницы. На следующее утро, на рассвете Мирослава отправилась в Ирий, в Сварожьи райские сады и никто ничем не мог ей помочь. Проклянув дочь, Аней исчез из дома и больше его никто и никогда не видел.

Армину передали на воспитание её дяде по материнской линии, он был волхвом в Ладоге. Когда ей исполнилось пятнадцать лет, странным образом скоропостижно скончался жрец, вроде бы не старый и крепкий был мужчина, но жители по-настоящему загоревали об утере жреца, когда наступила засуха. Рожь стала гореть, и они могли остаться на зиму без урожая, вот тогда Армина вышла вместе с ними в поле вызвала дождь и спасла их урожай. Люди от радости обнимались и плясали под дождём. На сходе волхв Смирен, её дядя, предложил вместо ушедшего жреца в Ирий попросить Армину занять его место, чтобы стать заступницей перед богами. Все согласились. Ей построили недалеко от капища хижину, и теперь она жила там вместе со своим дядей. Никто даже не догадывался, какой у неё злобный характер и совершенно непредсказуемые настроения, ей нравилось держать людей в напряжении, объявляя, что только благодаря её доброте не сохнут посевы, животные не болеют, а леса полны зверья.

Сегодня утром она вернулась домой из леса с шабаша после крика первых петухов и, не обращая внимания на недовольство дяди, ушла в свою клеть и легла спать. Она утомилась после бурной ночи на Лысой горе, которая находилась недалеко от Ладоги, в безлюдном месте, люди давно именовали её Лысой. Гора и вправду была лысой. Деревья переставали попадаться на полпути к плоской вершине, и только несколько кривых кустиков торчали наверху, производя то же впечатление, что и несколько волосинок на лысине человека. Ночью на горе ярко пылал большой костёр, и в его мерцающем свете мелькали тёмные фигуры. Там обычно собирались ведьмы, и в прошедшую ночь как раз наступил час традиционного шабаша, где нечисть устраивала жуткие сборища. Жрица Армина тайно отправилась на гору. Она была молода и полна энергии, которую выплёскивала в разгуле на шабаше, среди оголтелого комарья, где не было никаких запретов. На самом-то деле ведьмы и не такие уж поклонницы древних богов. К тому же далеко не каждый из языческих богов оказался бы к месту на Лысой горе на клановой вечеринке ведьм. Там и без них было чем заняться. Пусть уж лучше не путаются под ногами! Волхв знал, что его племянница «тёмная» магичка, но он старался сдерживать её злобные порывы причинить кому-то неугодному зло, хотя не был против, чтобы она людей держала в страхе. Он сам ей говорил: «Армина! Запомни! Страх – енто оружие. Великое и сильное. Овладев своим страхом, ты сможешь владеть собой в любой ситуации. Овладев страхом других, станешь Владычицей».

***

Капище имело ограждение камнями округлой формы. В центре святилища находились изваяния богов. Божества были вырезаны из дерева. На них был изображён лик бога и его основные атрибуты: у сурового Перуна – меч, у Велеса – рог изобилия, у Макоши – знак засеянного поля. У Рода Всевышнего, на Родовом столбе не был изображён никакой знак, ибо он суть лик всех богов единый, но сделаны три зарубки, отражающие трёхмирье (Явь, Навь и Правь). Все Чуры богов были выше человеческого роста, дабы глядя на их лики, человек устремлял очи к небесам. В святилище перед Чурами находился Алатырь-камень4, как священное место для принесения треб и даров богам. Вокруг него был выложен каменный круг, Огневище для разжигания крады5. Когда Угрюм подошёл к капищу, там, на пне перед Перуном сидел волхв Смирен, дядя жрицы. Он замер рядом. Воткнутая волхвом в прогоревший костёр лучина задымилась, плотный белый дым окутал дрова, но тут же сквозь него прорвался огонь, и костёр громко затрещал. Дым улетал с вершины холма к лесу. Костёр жарко запылал, Угрюм положил в него принесённого сига, жертвоприношение богам. Рыбина на горячих углях круто изогнулась, но сразу же распласталась и задымилась. Он смотрел на сгорающую рыбу, потом, следя за дымом, поднял глаза вверх. Серая струя тянулась к небу, туда, где был Ирий и в его райские сады вместе с дымом улетали души всех отживших свой срок на земле. Волхв повернулся к нему и, прищурив старые, усталые и выцветшие глаза посмотрел на Угрюма.

– Ты чё-то хотел, Угрюм?

– Смирен, мне бы с Арминой поговорить, дело у меня неотложное.

– Тады садись и жди, щас позову.

Смирен зашёл в хижину и нисколько не смущаясь, прошёл в клеть к Армине, и резко толкнув её в плечо, прошипел:

– Вставай, кобыла гулящая, к тебе парубок пришёл по срочному делу.

– Скажи, что я с богами разговариваю, пущай позже приходит.

– Людям неколи ждать, покуда ты отосписся после своих гулянок, вставай.