Свет для Бессмертного

Он просто смотрел в глаза мужчине и продолжал, пока тот не начал захлёбываться в собственном страхе. Когда всё было кончено, подросток просто сел рядом. Положил локти на стол, упёр подбородок в кулаки и стал наблюдать.

Не со злобой, не с яростью. А с холодным, пугающим интересом. Словно перед ним корчился не человек, а подопытный. Будто он хотел понять – в какой момент боль становится абсолютной. И только спустя минуту Лука медленно повернулся к девушке. Скользнул по ней взглядом снизу вверх и улыбнулся.

Тихо. Почти нежно. Больше в этом клубе никто не смел дотронуться до женщин. Никогда.

…А шёпот и слухи после той ночи ещё долго гуляли по залам Вероны: кто-то клялся, что слышал, как суставы хрустели громче музыки, кто-то утверждал, что улыбка младшего из братьев Ломбарди в тот момент была красивее любой молитвы и страшнее любого проклятия. Столик, у которого всё произошло, потом выкинули – в дерево въелись следы крови и пота, не поддаваясь ни спирту, ни щелоку. Танцовщица уволилась через неделю и исчезла… Говорят, её видели с чемоданом у остановки ночного автобуса.

– А Стефано? – спросила я, не зная, почему произнесла его имя, и замерла в напряжении, испугавшись того, что могу услышать.

Мия выдохнула дым:

– Стефано им не родной по крови, но они сделали его своим братом. Шесть лет назад, Стефано было всего пятнадцать, когда его семью убили. Тогда было неспокойное время, и Нью-Йорк тонул в крови, потому что кланы делили территории. Солдаты клана Ндрангета, заклятые враги Ломбарди в те годы, напали на дом Джулиано Бьянки – старейшего члена Каморры, и вырезали всю семью Стефано: отца, мать и сестру. Их дом стал братской могилой.

Когда Анджело приехал на место – поздно, слишком поздно – он не ожидал, что найдёт выжившего. Но Стефано был там. Раненый, измазанный кровью с головы до ног, с ножом в руке. Стоял среди груды мертвых тел, отбиваясь до последнего. Не ради мести. А ради того, чтобы не умереть, не сдаться, не стать никем. Анджело увидел это. Подошёл и протянул руку. И Стефано – не мальчик, не сирота, но будущий зверь – принял её. С тех пор он был с ними. Стал их оружием. Их мечом. Волей Каморры на улицах. Бьянки был на волосок от гибели, но смог устоять на самом краю – и в ту ночь, среди трупов и тишины, родилось его новое имя – Бессмертный. С тех пор его считают крестником самой Смерти, прикоснувшимся к её ледяному лику и отвергнувшим её холодный поцелуй.

Мия умолкла, а я в мыслях все ещё видела сцены этого ужаса: стены и потолок в кроваво-грязных разводах, мертвые лица людей, которые ещё несколько минут назад смеялись, разговаривали и просто жили. И среди всего этого хаоса юноша в рваной куртке, окровавленный, отчаявшийся, но не сломленный. Мальчик яростно, крепко сжимает в руке нож и бесстрашно смотрит в глаза своим убийцам, он знает, что умрёт, но не отступает. И когда высокая фигура в чёрном подходит, протягивая руку, он на мгновение видит не спасение – ошейник. И всё равно тянется. Не из покорности, из расчёта. Из холодной, как лёд, ярости: выжить сейчас, чтобы потом – свершить свою месть.

ГЛАВА 3

Алисия.

«Лучший способ познакомиться с мафией – не пытаться»

Прошло несколько дней, Мия больше не упоминала Ломбарди. Но я – не забыла. Их имена крутились в мыслях и саднили, словно занозы, и на любой звук с улицы я вздрагивала.

Этим вечером «Верона» радовала пустотой. Бар был ещё закрыт, музыка молчала, только дождь за окнами выбивал по стеклу неровный глухой ритм. Воздух пах полировкой, спиртом и грозой. Я стояла за стойкой, протирала бокалы, тонкое стекло скрипело под салфеткой, и этот звук в тишине казался мне слишком громким, почти неприличным.

Дверь открылась бесшумно, будто от сквозняка. Но я почувствовала его раньше, чем услышала шаги. Атмосфера стала густой, как мёд и тяжёлой, как рука, сдавливающая горло.

Он. Стефано.

Мокрые волосы липли к вискам. С белой рубашки капало, и влажные тени проявляли каждую линию мышц. На непроницаемом лице тоже виднелись капли дождя… «Слишком далеко поставил машину?» – вскользь промелькнула глупая мысль. Он приблизился, и его взгляд, глубокий и хищный, впился в мое лицо, гипнотизируя и завораживая. Я почувствовала, как кровь приливает к щекам, и я становлюсь пунцовой… Черт!

– Тебе что-то нужно? – выдавила я через силу, чувствуя, как кончики пальцев немеют от напряжения.

Он подошёл ближе, медленно словно зверь, растягивающий игру, чтобы добыча успела осознать, что загнана в угол. Его пальцы прошлись по дереву стойки – неспешно, с нажимом, оставляя влажный след. В ноздри ударил запах дождя, его кожи и ещё чего-то опасного, запретного и желанного.

– Знаешь, о чём я думаю? – голос у него был хриплый, низкий, он наклонился, и горячая волна тепла от его тела коснулась моей груди. – О том, как я трахаю тебя прямо здесь.

Я моргнула, на мгновение забыв, как дышать. Моё тело предательски вспыхнуло жаром. Колени задрожали. Я сжала бокал так сильно, что он чуть не треснул.

– Я прижимаю тебя к стойке, рву на тебе трусики и вхожу в тебя глубоко, до самого конца, – его слова звучали грязно и пошло, но почему-то я не разозлилась. – Ты сначала дернёшься, попытаешься сказать «нет». Но потом… раздвинешь ноги шире сама.

Моё дыхание снова сбилось. Соски напряглись под тонкой тканью платья, и я знала, что он видит это.

– Ты захочешь этого, – прошептал он, глядя прямо в мои глаза. – Ты будешь стонать, Алисия. Ты будешь царапать ногтями стойку, кусать губы до крови, лишь бы не закричать. Но закричишь. Ты сама попросишь, чтобы я продолжал и не останавливался.

Я наконец опомнилась, глубоко вдохнула и… ударила. По лицу. Резко, со всей силы. Его глаза вспыхнули темным льдом, скулы напряглись, но в уголках губ притаилась насмешка. Он навис надо мной.

– Никогда, – прошипел он. – Никогда не поднимай на меня руку. Ни при ком-то, ни наедине. Один раз я позволил этому случиться. Потому что ты – это ты. Но больше не позволю, и тебе лучше запомнить это, Алисия.

Он сделал шаг ближе, и мои ноги дрогнули.

– Второй раз… – его голос стал мягче, опаснее, словно скользил лезвием по коже. – Второй раз ты будешь стоять на коленях. С губами на моём члене.

Он наклонился и его дыхание почти обожгло мою щёку. Его пальцы едва коснулись щеки, а я уже задыхалась.

– Я буду держать тебя за волосы, направлять каждое движение. Медленно, глубоко. Пока ты не начнёшь задыхаться от желания. И ты не поднимешься, пока не выучишь вкус моей власти. Пока не поймёшь, кому принадлежишь. Целиком. До последней капли твоего дыхания.

Он замер на миг – так близко, что мне хотелось потянуться навстречу и убрать это мучительное «почти». Но Стефано уже отстранился резким движением, его лицо снова стало равнодушно-бесстрастным, он развернулся и пошёл к двери, и исчез так же бесшумно, как и появился.

Дверь мягко щёлкнула. Дождь снаружи свирепо рвал небо на полосы. Я развернулась и в зеркале за стойкой увидела своё отражение: пылающие щёки, приоткрытые губы, сжимающееся горло, в котором застрял то ли крик, то ли стон. Я стояла, вцепившись в дерево, и не чувствовала пальцев. Ткань юбки липла к коже на бёдрах, будто помнила чужие ладони. Между ног было влажно и мучительно пусто.

Я медленно провела кончиками пальцев по щеке там, где только что дразняще легко касались его пальцы, и выдохнула – долго, рвано, сердце наконец перестало отбивать марсельезу.

Стефано ушёл. Но внутри меня всё ещё горел огонь – упрямый, опасный, предательски сладкий. И где-то на самой границе честности, там, где мысли становятся явью, моя уверенность дала трещину. Уже не «нет». И пока ещё не «да». Но уже чертовски близко к моему падению.

ГЛАВА 4

Алисия.

«В обычном Мире смерть далека от повседневной жизни. Но в Мире мафии смерть с рутиной идут рука об руку. И мне кажется, что так правильнее»

Мне снова нужны были деньги. Это всегда начиналось именно так. Не с возвышенных целей, не с мечты о лучшей жизни. Всегда только с одного – тупой, злой необходимости. Она обвивала горло, словно петля, стягивая его до боли. Она тянула ко дну, не давала вздохнуть, пока я не соглашалась на любую подработку, на любые условия, лишь бы на время заглушить этот адский шорох квитанций и счетов, падающих под дверь.

Телефон мигнул сообщением от Мии: «Алисия, подмени меня сегодня в «Орионе». Срочно – вопрос жизни и смерти. Деньги за смену – твои».

Я уставилась на экран. Ни «пожалуйста», ни «извини». Никаких смайликов, ни «спасибо», ни объяснений. Только одно «срочно». Я знала, если Мия пишет так, значит, ей действительно горит. А у меня? У меня горело всё. Я посмотрела на лежащую на столе пачку неоплаченных счетов, на пустой холодильник, и выбора не осталось.

Я натянула чёрное платье, единственное более-менее приличное в моем весьма скудном гардеробе, волосы стянула в тугой хвост, сунула в карман блокнот и ручку. И на секунду задержалась перед зеркалом: чужое лицо, слишком бледное, из-за чего глаза казались более яркими и колючими. Я бросила на отражение последний взгляд: «Справишься. Ты всегда справляешься» и вышла в ночь.

Ночной Нью-Йорк встретил меня шумом и огнями. Холодный воздух привычно пах бензином, выхлопами, кофе из круглосуточных ларьков, и подгоревшими хот-догами. Машины гудели, люди торопились, смеялись, спорили. Но «Орион» не был частью этого города. «Орион» был его центром – его чёрным сердцем.

Я увидела клуб издалека. Он был самой ночью Нью-Йорка, сжатой до размеров одного здания и упакованной в стекло, хром и звук. Очередь извивалась, как блестящая змея вдоль входа. Девушки на высоченных шпильках и в платьях, которые едва прикрывали их тела. Мужчины в костюмах, слишком дорогих для этой части города. Повсюду смех, огоньки сигарет и вспышки телефонов. У входа стояли охранники, широкоплечие, угрюмые, с лицами, которые никогда не выражали эмоций. Одно лёгкое движение головы, и человек либо входил, либо оставался на улице, жалкий и проигравший. Я всегда восхищалась этим: власть – в движении подбородка.

Внутри бурлила жизнь. Клуб не просто шумел, он дышал, бился, пульсировал. Свет рвался на части прожекторами, огни множились в зеркалах. Музыка грохотала, проникая через кожу прямо в нервы. Танцпол был живым организмом – десятки тел, сплетающихся, толкающихся, подчиняющихся каждому жесту диджея, который управлял ими, подобно кукловоду. Хостес в серебристых вечерних платьях с глубокими вырезами встречали гостей натянутыми, искусственными улыбками. Бармены двигались так слаженно, будто каждый жест был частью безупречно отрепетированного спектакля: лёд в шейкерах звенел дробью, прозрачные струи алкоголя стекали в бокалы ровными нитями и коктейли курились белым паром, искрились, шипели, словно их поджигали изнутри.

Первые часы я была частью этого хорошо смазанного механизма. Поднос – стол – касса – улыбка. «Ещё два мартини», «лайм отдельно», «без сахара, пожалуйста». Время превратилось в поток из благодарностей, чаевых и взглядов. Те самые взгляды – ленивые, наглые, оценивающие – скользили по мне, но не задерживались – я взяла высокий темп, и это стало моей бронёй. Всё шло ровно, пока в механике ночи не заело шестерёнку.

Чужая незнакомая ладонь. Не прикосновение – капкан, пальцы сомкнулись на моём запястье так, что боль вышла сухим хрустом. Мир сузился до этой хватки, и память, как ржавый гвоздь, вернула меня назад – в вечер после похорон матери. Квартира пахла воском и лилиями, когда пьяный сожитель матери схватил меня и зажал грубой ладонью рот, я все еще помню его ненавистное дыхание у моего уха: «Не ори. Никто не придёт». Тогда я не смогла справиться с паникой: голос словно исчез, все тело замерло. Белый шум, слепой ужас. И сейчас этот кошмар происходил со мной снова.

– А ну стой, красотка, – баритон у моего плеча был пропитан виски и сигаретным дымом, – даже не взглянешь на меня?

Я повернула голову. Грузный мужчина в дорогом пиджаке, который однако сидел на нём, как чужая кожа. Глаза мутные, наглые и уверенные в своей безнаказанности. Я попыталась вывернуться, но его хватка только усилилась, по руке пошла волна боли.

– У меня есть тихий уголок, – ухмыльнулся он, потащив меня к неприметной служебной двери. – Не волнуйся, заплачу столько, что забудешь, как тебя зовут.

– Пустите, – выдавила я, и в горле от страха заскребло песком.

– Или ты слишком гордая, чтобы обслужить клиента? – он дёрнул ещё раз.

Я рванулась, но бесполезно – его хватка стала просто железной, и он прижал меня к стене. Холод бетона пробирал до костей. Он навалился всем телом, перекрывая свет и воздух. Запах перегара, пота и слишком терпкого одеколона соединились в густой вонючий коктейль. Басы в зале перемалывали любые слова в кашу, и если бы я крикнула – крик утонул бы, словно камень в грязной воде. Я готова была завыть от ужаса и бессилия. И тут тень у входа в коридор сгустилась, обрела чёткие очертания. Стефано.

Белая рубашка с закатанными рукавами как всегда натянулась на плечах и груди так, что под ней угадывались твёрдые рельефные мышцы. Тёмные волосы гладко убраны назад, мужественное лицо казалось спокойным, но в глазах горела едва сдерживаемая ярость:

– Отпусти её, – его голос был глухим и тихим, но от этого тихого тона внутри всё сжалось.

– Кто ты такой? – мужик рыкнул. – Она со мной!

Стефано спокойно подошёл ближе. Его пальцы резко схватили руку подонка и вывернули. Звук был мерзким – громкий, сухой оглушающий треск. Мой обидчик завизжал и осел на колени, рот раскрылся, но крик вышел рваным.

Правый кулак Стефано описал короткую дугу и врезался в висок, голова незнакомца мотнулась и кровь брызнула на стену. Следующий удар пришёлся точно в челюсть: зубы клацнули, рассыпались белой крошкой и исчезли в густой красной лужице у порога. Он пытался отползти, но Стефано наступил каблуком на его ладонь. И снова я услышала хруст – кости ломались, как сухие ветки. Мужчина взвыл, его кровь смешалась со слюной и слезами.

Стефано опустил колено на его спину. Тот снова закричал, но крик оборвался, когда Стефано надавил сильнее. Из груди несчастного вырвался хрип, как у зверя, которому сломали хребет.

Я видела его лицо – изуродованное, в крови и слезах, с глазами, полными ужаса. И одновременно чувствовала, как во мне растёт что-то дикое, горячее, необузданное. Страх и возбуждение переплелись, словно яд и вино.

Стефано занес кулак снова.

– Стефано! – я закричала, вцепившись в его руку обеими руками. – Хватит! Прошу!

Он не сразу услышал. Наконец его взгляд остановился на мне – ясный, холодный, со стальным блеском. Кулак поднялся… и застыл в воздухе, упершись будто в невидимую стену. Он смотрел мне прямо в глаза, и этой секунды хватило, чтобы ощутить знакомый трепет внутри.

– Он не встанет, – выдохнула я. – Всё. Довольно.

Он замер и опустил занесённую для удара руку.

– Только потому, что ты попросила…

Он подошёл ближе – так близко, что я почувствовала тепло его тела и сухой запах хлопка, смешанный с пряной, тёмной нотой. Его ладонь скользнула к моей талии и остановилась в опасной близости – на расстоянии одного горячего касания. От этого ощущения меня тряхнуло сильнее, чем от прикосновения.

– Этот кусок дерьма хотел тебя купить, – его голос стал грязным шёпотом. – А я хочу тебя взять. Разница в том, что ты хочешь того же, что и я.

– С чего ты взял? – мой шёпот сорвался на злость и дрожь.

– По твоему дыханию, – едва заметная тень улыбки. – По тому, как держишь меня… и не отталкиваешь.

Стефано говорил и словно рисовал по моей коже словами: «лицом к стене, положи ладони на стену, только попроси – и я трахну тебя здесь и сейчас…» От этих фраз жар поднялся от живота к горлу, стыд и желание слились в безжалостном поединке. Как же меня бесило, что тело сдаётся быстрее разума.

– Ты больной, – прошипела я. – Мудак.

– И тот, кто остановился, когда ты сказала, – он наклонился так близко, что я почувствовала его дыхание у своего уха. Не поцеловал, даже не коснулся. – Просто скажи «нет», и я исчезну…

– Спасибо, – сказала я вместо «нет» и захотела прикусить язык.

– Алисия, – сухая нота разрезала воздух в коридоре. Я обернулась. Джей, управляющий «Ориона», уже стоял у входа, словно вырос из ниоткуда. Идеально сидящий на нем костюм, приглаженные волосы, галстук тугой, как петля, безупречно отглаженная рубашка. Взгляд мельком зацепился за меня, скользнул по фигуре Стефано и задержался. Полсекунды молчаливого обмена взглядами и Джей едва заметно кивнул. Двое охранников материализовались из тени, подхватили несчастного едва живого ублюдка, и потащили, оставляя красные пятна. Я хмыкнула – в «Орионе» не любили шумных происшествий.

– Я не могу уйти, – выпалила я раньше, чем Джей раскрыл рот. – Я подменяю Мию. Если уйду, ей не заплатят.

Управляющий посмотрел на Стефано. Тот молчал. Но его молчание говорило яснее слов. Джей едва заметно скривил губы.

– Оплатят. Вам обеим. На сегодня ты свободна, Алисия.

Я открыла рот, чтобы возразить, но Стефано качнул головой в сторону выхода. И я пошла. Не потому, что приказали – потому что я хотела уйти с ним.

У тротуара ждал чёрный внедорожник – высокая посадка, широкие колёса и благородно-матовый блеск металла. Стефано открыл передо мной дверь.

– Садись, – бросил отрывисто.

В салоне приятно пахло кожей и чем-то ещё, невыразимо притягательным, и в этом аромате было всё: соль кожи, горечь табака и острая нотка чёрного перца. Автомобиль мягко тронулся, почти сразу влившись в поток машин, и город, отфильтрованный фарами, поплыл мимо. Я сложила руки на коленях, от волнения сжав кулаки так, что костяшки побелели. Потом поймала себя на том, что провела языком по сухим губам, и разозлилась на этот бессознательный жест. Все это время Стефано молчал. Но даже его молчание было чистым электричеством – мне казалось, еще секунда – и я вспыхну от напряжения.

– Какого чёрта ты делала в «Орионе»? – спросил он наконец, не повышая голоса, но в нем явно слышалась сталь.

– Подменяла Мию, – ответила я, стараясь не дрогнуть. – Она попросила. Ей нужна была помощь. И я… хотела помочь подруге.

Он кивнул.

– Больше – нет. Я предупрежу Джея. Он не будет ставить тебя на подмену. Ни ночью, ни днём. Ни при каких обстоятельствах.

– Ты не можешь так решить, – я резко повернулась к нему. – Ты не должен и не имеешь права указывать, где мне работать и что делать!

– Я могу, – произнёс он спокойно, без тени сомнения, – И сделаю.

Возмущение вскипело – горячее, обидное. И что бесило сильнее, где-то под ним, глубоко в душе развернулось предательское чувство облегчения, как будто с плеч сняли невидимую тяжесть. Я насупилась и замолчала, глядя прямо перед собой, чтобы не увидеть этого облегчения в собственных глазах.

Чем ближе мы подъезжали к моему району, тем более затхлым становился воздух. Здесь город пах по-другому: прокисшим пивом, сыростью бетона, мусором, мочой и табаком. Облупившиеся дома с грязными разводами на стенах, ржавые перила, окна, заклеенные плёнкой. Тут и там красовались полустёртые граффити с фамилиями, перечёркнутые сердечки, обрывки объявлений. На углу, прямо под мерцающим фонарём, женщины в коротких куртках и слишком тонких колготках ловили фары проезжавших авто, но их зазывные улыбки были слишком уставшими. В проёме двери неподалёку кто-то торчал, привалившись затылком к стене, глаза закрыты и убаюканы химическим морем. На детской площадке без качелей трое подростков сидели на перевёрнутых ящиках, передавая по кругу бутылку с непонятным содержимым, один из парней всё время чесал шею, другой мерил взглядом каждую проезжающую машину, а третий улыбался пустоте невидящими глазами. Я смотрела на всё это и вдруг ощутила, как сильно мир Стефано отличается от моего. Его машина, его сила, его уверенность против моей реальности, пахнущей отчаянием и бедностью.

– Такая девушка, как ты, не должна ночами возвращаться сюда одна, – спокойно сказал он, не отрывая взгляда от дороги.

– Такие, как я, не выбирают, – так же спокойно ответила я. – Для нас деньги не пахнут безопасностью.

Стефано повернул голову на секунду. Взгляд не был мягким, он был внимательным и твердым, как у человека, который уже принял решение и только выбирает момент, чтобы его озвучить.

– Ты слишком беспечна, – добавил он, будто ставил диагноз. – В следующий раз я могу не успеть. Или меня вообще не будет рядом.

– Ты не обязан меня защищать, – слова показались более резкими, чем я рассчитывала. – Мы никто друг другу.

Он выдохнул – коротко, тяжело, и я почувствовала, как кожа на моих руках покрылась мурашками ещё до того, как он произнес:

– Если кто-то тронет то, что принадлежит мне, – голос стал низким и хриплым, – я сломаю ему всё, что можно сломать, и заставлю молить о смерти. И мне плевать, что ты об этом думаешь.

Слова Стефано вошли под кожу, словно горячие иглы. От них хотелось убежать в страхе – и одновременно прижаться. Стыдно. Сладко. И слишком по-настоящему.

Мы остановились у моего дома. Единственный фонарь тускло мигал, освещая лишь крохотный пятачок темного тротуара. Двигатель внедорожника урчал, как затаившийся зверь в темноте. Я взялась за ручку двери и задержалась на секунду. Не потому, что ждала от него чего-то. А потому что знала: он останется, пока я не исчезну в тени.

– Спокойной ночи, Алисия, – тихо сказал он.

– И тебе, – выдохнула я.

Дома было слишком тихо, и тишина липла, как целлофан. Я бросила сумку на стул, стянула туфли и прошла на кухню, не включая верхний свет. Я сделала сэндвич с огурцом, откусила. Жевала, не чувствуя вкуса и запивая ледяной водой из-под крана – стакан, второй, третий, но жар внутри так никуда и не исчезал…

Тогда я легла и попыталась уснуть. Долго и безуспешно ворочалась, считала вдохи, как советуют бессмысленные статьи в женских журналах. Закрывала глаза – и видела его. Я пыталась повторять: «Держись подальше», но внутри меня всё горело. Непрошенные фантазии сами вспыхивали в моем растревоженном сознании: его ладони на моей коже, его голос приказывает, он входит медленно, глубоко, не оставляя воздуха. Я выгибаюсь, сжимаю простыню, прошу ещё.

Я не представляю его наготы в деталях, мне хватает белой рубашки, натянутой на плечах, и закатанных рукавов, под которые так и хочется засунуть ладони. Мне хватает его запаха – тёплого, терпкого, с ноткой дыма и железа.

«Нужно держаться подальше», – повторяю я снова. Нужно. Нужно. Но с каждой минутой «нужно» растворялось в «хочу». И чем сильнее я противилась, тем отчётливее слышала низкий, уверенный шёпот в своей голове: “Никто не трогает моё.”

Сон не пришёл. Его сменил серый рассвет, сделав комнату плоской и бледной. И вместе с ним родилась и окрепла тихая, безнадежная мысль: я уже почти сдалась. Осталось выбрать момент, когда признаюсь в этом вслух, или когда он вырвет признание горячим дыханием у моей шеи.

ГЛАВА 5

Стефано.

«Ты можешь делать что угодно, но никогда не иди против семьи»

Я разнёс его лицо, потому что знал, что он хотел сделать.

Его рука лежала на её талии слишком уверенно, слишком жёстко, с привычной наглостью человека, который уже сотни раз делал одно и то же. Он вёл Алисию в сторону коридора, туда, где не было камер и посторонних глаз, только тусклый свет мигающей лампы и холод бетонных стен.

Я понял всё уже по тому, как он спешил и суетился. Этот ублюдок уже видел её в темноте, покорную, прижатую к стене. Уже примерял её под себя.

Если бы я задержался хоть на минуту…

Я нашёл бы Алисию заплаканной, сломленной, с разорванным платьем и разбитым голосом. И когда он закричал от боли, я слышал не его голос, а её.

Не его хрип и стоны – её крик. В моей голове он рвался наружу: жалобный, отчаянный, захлёбывающийся.

Если бы я пришёл позже… он бы сорвал с Алисии платье. Закрыл ей рот, сломал её. Он сделал бы это в темноте, грубо и жадно, как делают все те, кто не знает слова «нет». Урод заставил бы её забыть, что такое воздух, что такое свобода. Он забрал бы её смех – и оставил тишину. Вот почему я не остановился, пока его пальцы не хрустнули, ломаясь в моих руках, и пока его лицо не стало кровавым месивом. Вот почему я хотел, чтобы он понял, что значит прикасаться к тому, что тебе не принадлежит.

Мы ехали молча. На улицах Нью-Йорка уже начиналась ночь.

Свет витрин, пар над асфальтом, жёлтые такси и блеск мокрого камня. Всё казалось притихшим, даже гудки были глухими.

Алисия сидела рядом, чуть повернувшись к окну. Я ловил её профиль, который свет фонарей вырезал из темноты: прямой нос, упрямый подбородок, губы, прикушенные так, словно она боялась произнести то, что вертелось на языке. Я смотрел на отражение в стекле и ловил себя на том, что хочу, чтобы Алисия всё же заговорила.