banner banner banner
Снег
Снег
Оценить:
Рейтинг: 0

Полная версия:

Снег

скачать книгу бесплатно


– Очень верно, досточтимый шейх-эфенди, – сказал Ка, почувствовав, что обращается и ко всем присутствующим. – Я не могу верить в Аллаха, потому что я одинок, и не могу спастись от одиночества, потому что не верю в Аллаха. Что мне делать?

Несмотря на то что Ка был пьян и совершенно неожиданно получил огромное удовольствие оттого, что смело говорит настоящему шейху все, что хочет, он вдруг испугался того, что шейх молчит потому, что решил, что Ка зашел слишком далеко.

– Ты и в самом деле хочешь моего совета? – спросил шейх. – Мы – люди, которых вы называете бородатыми, реакционными провинциалами. И даже если мы сбреем бороду, провинциальность никуда не денется.

– Я тоже провинциал, и даже больше, я хочу быть провинциалом, быть забытым в самом безвестном уголке мира, где идет снег, – проговорил Ка.

Шейх опять поцеловал ему руку. Ка это понравилось, он заметил, что шейх делал это не против собственной воли. Но в глубине души Ка понимал, что все еще хочет быть европейцем, совершенно другим человеком, и почувствовал, что из-за этого презирает себя.

– Простите меня, перед тем как прийти сюда, я выпил, – повторил он. – Всю жизнь я чувствовал вину за то, что не верю в Аллаха бедняков и необразованных, в которого верят тетушки в платках и дядюшки с четками. В моем неверии было что-то надменное. Но в Бога, благодаря которому сейчас падает этот прекрасный снег, я верить хочу. Есть Бог, который сделает людей более цивилизованными, более утонченными, который внимательно наблюдает за скрытой симметрией мира.

– Конечно есть, сынок, – сказал шейх.

– Но этот Бог не здесь, не среди вас. Он снаружи, в снеге, который падает в сердце пустой темной ночи на одиноких скитальцев.

– Если ты собираешься в одиночку прийти к Богу, то иди, пусть снег в ночи наполнит твое сердце любовью к Нему. Мы не будем преграждать тебе путь. Но не забудь, что самовлюбленные гордецы остаются одни. Бог гордецов не любит. Шайтана прогнали из рая за гордыню.

Ка опять почувствовал тот же страх, которого впоследствии он будет стыдиться. И ему уже сейчас не нравилось, что о нем будут говорить, когда он уйдет отсюда.

– Что мне делать, досточтимый шейх? – спросил он. Тот хотел было вновь поцеловать его руку, но раздумал. Ка понимал, что его нерешительность и опьянение все заметили и презирают его за это. – Я хочу поверить в Аллаха, в которого верите вы, и стать, как и вы, простым человеком, но я запутался – из-за европейца, который сидит во мне.

– Для начала хорошо уже то, что у тебя такие благие намерения, – сказал шейх. – Сначала научись быть смиренным.

– А что мне для этого надо делать? – спросил Ка. В нем снова появился насмешливый чертенок.

– Все, кто хочет поговорить по вечерам, садятся на этот край тахты, куда я усадил тебя, – произнес шейх. – Все друг другу братья.

Ка понял, что все, кто сидел на стульях и на тюфяках на полу, выстроились в очередь, чтобы сесть на этот край тахты. Он поднялся, потому что понял, что шейх больше уважает эту невидимую очередь, нежели его самого, и самым правильным будет встать в ее конец и терпеливо ждать; шейх, поцеловав ему руку еще раз, усадил его на самый дальний тюфяк.

Рядом с ним сидел приятный человек невысокого роста с золотыми зубами, владелец чайной на проспекте Инёню. Человек был таким маленьким, а в голове у Ка все так запуталось, что он вдруг решил, будто этот человек пришел к шейху для того, чтобы тот подсказал ему, что делать с его ростом. Во времена его детства в Нишанташи жил карлик с изысканными манерами, который каждый день, под вечер, покупал у цыган на площади Нишанташи букет фиалок или одну гвоздику. Маленький человечек сказал Ка, что видел его, когда тот проходил мимо его чайной, но, к сожалению, не зашел, и что он ждет его завтра. Между тем в разговор вмешался косоглазый директор автобусной фирмы; он тоже шепотом сказал, что сам когда-то очень грустил из-за одной девушки, часто выпивал, был таким безбожником, что не признавал Аллаха, но потом все прошло и забылось. Ка хотел спросить: «Вы женились на ней?» – но тут косоглазый директор сказал:

– Мы поняли, что девушка нам не подходит.

Шейх снова завел речь против самоубийств: все слушали молча, некоторые покачивали головой, а трое всё перешептывались друг с другом.

– Были еще и другие самоубийства, – рассказал маленький человечек, – но государство скрывает это, как метеорологи скрывают приближение холодов, чтобы не портить людям настроение; девушек ради денег выдают за пожилых чиновников, за мужчин, которых они не любят.

Директор автобусной фирмы произнес:

– Моей жене, когда мы познакомились, я поначалу тоже совсем не понравился.

Перечислили причины самоубийств: безработицу, дороговизну, безнравственность, безбожие. Ка чувствовал себя лицемером, потому что признавал правоту каждого говорившего. Косоглазый директор подтолкнул локтем своего пожилого товарища, когда тот начал клевать носом. Наступило долгое молчание, и Ка почувствовал, что в нем нарастает ощущение покоя: они находились так далеко от центра мира, что, казалось, никому и в голову не придет приехать сюда, и под влиянием падающих снежинок, будто повисших в воздухе, создавалось впечатление, что земное притяжение исчезло.

Им никто не интересовался, и у Ка родилось новое стихотворение. Тетрадь он взял с собой. Помня опыт первого стихотворения, он полностью сосредоточился на голосе, все громче звучавшем внутри. На этот раз он, не отвлекаясь, одним махом записал тридцать шесть строчек. В голове у него стоял туман из-за ракы, и он был не слишком уверен в совершенстве стихотворения, и все же, чувствуя в себе новое вдохновение, он встал, попросил у шейха разрешения выйти, бросился наружу, сел на высокую ступень лестницы, начал читать – и убедился, что это стихотворение столь же безупречно, как и первое.

Стихотворение было написано под впечатлением от того, что Ка только что пережил, чему был свидетелем: в одном четверостишии содержался разговор с шейхом о бытии Бога, в других нашлось место всему: и чувству вины перед «Аллахом бедняков», и размышлениям об одиночестве, скрытом смысле мира и устройстве жизни, и человеку с золотыми зубами, и косоглазому, и учтивому карлику с гвоздикой – словом, всему тому, что заставило Ка вспомнить всю свою жизнь. «Какой во всем этом смысл?» – подумал он, изумляясь красоте того, что только что сам написал. Он считал стихотворение красивым, потому что читал его так, будто его написал кто-то другой. И материал стихотворения, и вся его жизнь представлялись ему удивительными из-за того, что стихотворение оказалось красивым. Что означала эта красота?

Автоматические пробки на лестнице щелкнули, и стало темно. Он нашел выключатель и включил свет, и, когда еще раз заглянул в тетрадь, которую держал в руках, у него родилось название стихотворения. «Скрытая симметрия» – написал он сверху. Позже он покажет – то, что он так быстро нашел это название, доказывает: это стихотворение не было его собственным замыслом, и поместит его на ось логики, как и первое.

12

Если Аллаха нет, то какой смысл в том, что бедняки так страдают?

Рассказ Неджипа о разлуке

Возвращаясь под снегом из обители шейха в отель, Ка думал о том, что скоро снова увидит Ипек. Выйдя на проспект Халит-паши, он вдруг оказался посреди предвыборного митинга Народной партии, а затем в окружении школьников, выходивших с университетских подготовительных курсов: они говорили о вечерней телевизионной трансляции, о том, как преподавателя химии легко обмануть в карты, и точно так же, как Ка и я в этом возрасте, безжалостно друг друга подкалывали. В дверях одного жилого дома он увидел маленькую заплаканную девочку, которая держалась за руку своей бабушки, – видимо, они шли из кабинета дантиста на верхнем этаже. По их одежде он сразу понял, что живут они, еле сводя концы с концами, но все-таки отвели свою обожаемую девочку не в государственную поликлинику, а к частному врачу, который, как они считали, сделает не так больно. Из открытой двери лавки, где продавались женские чулки, катушки ниток, цветные карандаши, батарейки и кассеты, он услышал «Роберту», песню Пеппино ди Капри, которую слушал в детстве по радио, когда они с дядей зимой по утрам ездили на Босфор гулять, и, решив, что этот настрой – предвестник нового стихотворения, вошел в первую попавшуюся чайную, сел за свободный столик и достал карандаш и тетрадь.

Какое-то время Ка смотрел на пустую страницу увлажнившимися глазами, потом понял, что стихотворения не будет, но его оптимистический настрой не исчез. На стенах чайной, битком набитой безработными и студентами, помимо видов Швейцарии, он увидел театральные афиши, вырезанные из газет карикатуры и статьи, объявление об условиях конкурса по набору сотрудников и расписание матчей, которые должен был провести в этом году футбольный клуб «Карсспор». Большинство уже сыгранных матчей закончились поражением, и их результаты были написаны карандашом другого цвета, а рядом с матчем с «Эрзурумспором», который закончился поражением 6:1, были написаны строки, одна из которых целиком войдет в стихотворение «Все человечество и звезды». Его Ка напишет на следующий день, сидя в чайной «Талихли кардешлер»[33 - «Удачливые братья».]:

Если мать вернется из рая, чтобы нас, как прежде, обнять,
И не станет отец-безбожник в этот вечер ее избивать,
Все равно всё впустую, дерьмо замерзнет, душа иссохнет,
надежды нет!
Воду спусти, чтобы смыло тебя, – не стоило
в Карс приезжать.

Когда Ка, добродушно усмехаясь, записывал это четверостишие себе в тетрадь, от одного из столиков к нему подсел Неджип, на лице у которого было весьма неожиданное для Ка радостное выражение.

– Я так рад, что тебя увидел, – сказал Неджип. – Ты пишешь стихотворение? Я прошу извинить моего друга, который назвал тебя атеистом. Они впервые в жизни видят атеиста. Но ты не можешь быть атеистом, потому что ты очень хороший человек.

Он продолжал говорить – довольно несвязно, как Ка показалось поначалу: они с друзьями убежали из училища, чтобы посмотреть вечернее представление, но собирались сесть на задние ряды, потому что не хотели, чтобы, когда по телевидению будет идти прямая трансляция, директор их «обнаружил». Они были очень рады, что сбежали из училища, собирались встретиться с друзьями в Национальном театре. Они знали, что Ка будет читать там стихи. В Карсе все писали стихи, но до знакомства с Ка они ни разу не видели поэта, чьи стихи издавались. Можно ли угостить Ка чаем? Ка сказал, что торопится.

– Тогда я задам тебе один-единственный вопрос, последний вопрос, – сказал Неджип. – Я не ставлю себе целью обидеть тебя, как и мои друзья. Мне просто очень любопытно.

– Хорошо.

Сперва он дрожащими руками зажег сигарету.

– Если нет Аллаха, то, значит, нет и рая. Тогда миллионы людей, которые живут в нужде, нищете и страданиях, не смогут даже в рай попасть. В таком случае, какой смысл в том, что бедняки так много страдают? Для чего мы живем и зачем так много и напрасно страдаем?

– Аллах есть. И рай есть.

– Нет, ты говоришь это, чтобы меня утешить, потому что сочувствуешь нам. Когда ты вернешься в Германию, ты опять, как и раньше, начнешь думать, что Аллаха не существует.

– Я впервые за многие годы очень счастлив, – сказал Ка. – Почему бы мне не поверить в то, во что веришь ты?

– Потому что ты из высшего общества Стамбула, – ответил Неджип. – А там не верят в Аллаха. Они считают себя выше простых людей из-за того, что ценят то же, что и европейцы.

– Может быть, я и из высшего общества Стамбула, – сказал Ка, – но в Германии я был чужаком, которого никто ни во что не ставил. Это было унизительно.

Неджип, задумавшись, смотрел своими красивыми глазами как бы в себя, и Ка понял, что юноша в один момент проанализировал и оценил его особое положение.

– Тогда зачем же ты рассердил власть и убежал в Германию? – Он увидел, что Ка погрустнел, и сказал: – Ну и ладно! Вообще-то, если бы я был богат, мне было бы стыдно и я бы еще сильнее верил в Аллаха.

– Даст Бог, когда-нибудь мы все разбогатеем, – проговорил Ка.

– Не думай, что мне кажется, будто все так уж просто. И я не так прост и к тому же богатым быть не хочу. Я хочу быть поэтом, писателем. Я пишу научно-фантастический роман. Может быть, его напечатают в одной из газет Карса, в «Мызраке»[34 - «Копье».] например, но я хочу, чтобы роман опубликовали не в газете, которая издается в семидесяти пяти экземплярах, а в стамбульских газетах, которые выходят многотысячными тиражами. Краткое изложение моего романа у меня с собой. Если я прочитаю, ты сможешь мне сказать, реально ли издать его в Стамбуле?

Ка посмотрел на часы.

– Очень быстро! – сказал Неджип.

Как раз в этот момент выключилось электричество, и весь Карс погрузился в темноту. При свете огня, горевшего в печке, Неджип сбегал к прилавку за свечой, зажег ее, покапал воском на тарелку, приклеил свечу и поставил на стол. Потом вытащил из кармана помятые листки бумаги и дрожащим голосом начал читать, то и дело запинаясь от волнения.

В 3579 году на планете Газали[35 - Абу Хамид аль-Газали (1058–1111) и упоминаемый ниже Ибн аль-Араби (1165–1240) – исламские богословы и мистики, крупнейшие представители и теоретики суфизма.], которая сейчас еще не открыта, люди были очень богатыми, а жизнь была гораздо спокойнее, чем сейчас, но в противоположность тому, что думают о будущем материалисты, люди не перестали обращать внимание на свою духовную жизнь, считая, что уже стали богатыми. Наоборот, все очень интересовались вопросами отношений бытия и небытия, человека и мира, Аллаха и Его рабов. Поэтому в самом удаленном уголке этой красной планеты открылся Лицей исламских наук и проповедников, куда принимали только самых способных и трудолюбивых учеников. В этом лицее было два верных друга, взявшие себе прозвища Неджип и Фазыл по имени Неджипа Фазыла[36 - Неджип Фазыл Кысакюрек (1904–1983) – турецкий поэт, писатель и философ.], книги которого, написанные 1600 лет назад, но все еще очень актуальные из-за злополучного вопроса об отношениях Востока и Запада, они с восторгом читали. По многу раз перечитывали они самое замечательное произведение великого мастера «Великий Восток», встречались втайне от всех по ночам на койке Фазыла, самой верхней, и, вытянувшись бок о бок под одеялом, наблюдали за тем, как на стеклянную крышу над ними падают и исчезают синие снежинки, сравнивали каждую из них с исчезающей планетой, шептались о смысле жизни и о том, что будут делать в будущем.

Эта чистая дружба, которую пытались запятнать грязными шутками завистники с черным сердцем, однажды омрачилась. Оба в один день влюбились в невинную девушку по имени Хиджран[37 - Дословно: разлука.], которую с помощью луча прислали в их удаленный городок. Они узнали, что отец Хиджран был атеистом, но это не спасло их от безнадежной любви, а, наоборот, усилило страсть. Они быстро и всем сердцем поняли, что эта красная планета предназначена только для одного из них и что один из них должен умереть, но прежде пообещали друг другу: кто бы из них ни умер, он вернется после того, как окажется в другом мире, на каком бы расстоянии световых лет ни находился, и расскажет о том, что их больше всего волновало, о жизни после смерти.

Они не решили, кто и как умрет, потому что оба знали, что самым большим счастьем для обоих было бы пожертвовать собой ради счастья другого. Если, например, Фазыл говорил, что давай, мол, голыми руками одновременно возьмемся за обнаженный электрический провод, то Неджип сразу же понимал, что это хитрый обман, который Фазыл придумал, чтобы пожертвовать собой и умереть, потому что с его, Неджипа, стороны в проводе не было напряжения. Эта неопределенность, длившаяся многие месяцы, приносила обоим огромные страдания, но однажды вечером она разрешилась: вернувшись с вечерних занятий, Неджип обнаружил труп своего любимого друга, застрелившегося у себя на койке.

На следующий год Неджип женился на Хиджран и в брачную ночь рассказал ей о том, о чем они договорились с другом, сказав, что однажды призрак Фазыла обязательно вернется. А Хиджран ему ответила, что на самом деле она любила Фазыла, и плакала навзрыд целыми днями после его смерти, и вышла замуж за Неджипа только потому, что он – друг Фазыла и похож на него. Они не стали отдаваться друг другу и запретили себе любовь до тех пор, пока из мира иного не вернется Фазыл.

Но по мере того, как проходили годы, сначала их души, а потом и тела начали страстно желать друг друга. Однажды вечером, когда с помощью луча их отправили в маленький город Карс, на Землю, для наблюдений, они не выдержали и предались любви как сумасшедшие. Они словно забыли Фазыла, который мучил их тела, будто зубная боль. Однако в сердцах их росло чувство вины, и это их испугало. В один момент они оба поднялись на кровати, решив, что задохнутся от этого странного чувства, смешанного со страхом. В это время телевизионный экран напротив них загорелся сам собой, и там показался Фазыл в виде сверкающего и сияющего призрака. У него на лбу и под нижней губой все еще были свежие кровавые раны от пуль, полученных в день гибели.

– Я страдаю, – сказал Фазыл. – В загробном мире не осталось места, не осталось уголка, где бы я не побывал. («Я во всех деталях опишу эти путешествия, черпая вдохновение из „Завоевания Мекки“ аль-Газали и из сочинений аль-Араби», – сказал Неджип.) Я удостоился самой большой благосклонности ангелов Аллаха, поднялся на самые высоты неба, что считаются недосягаемыми, я видел ужасные наказания, которым подвергаются в аду атеисты в галстуках и высокомерные позитивисты с колонизаторскими замашками, насмехающиеся над верой народа, – но все же не стал счастливым, потому что мысленно был здесь, с вами.

Муж с женой в изумлении и страхе слушали слова несчастного призрака.

– Многие годы меня огорчало не то, что вы когда-нибудь оба будете счастливыми, какими я вижу вас сегодня вечером. Напротив, я больше своего собственного счастья хочу, чтобы Неджип был счастлив. Из-за того, что мы оба так любили друг друга, так дружили, мы никак не могли убить ни себя, ни друг друга. Мы словно бы укрылись броней бессмертия из-за того, что больше ценили жизнь друга, нежели свою собственную. Какое это было счастливое чувство! Но моя смерть доказала мне, что я ошибался, веря в него.

– Нет! – воскликнул Неджип. – Я никогда не ценил свою собственную жизнь больше твоей!

– Если бы это было правдой, я бы не умер, – проговорил призрак Фазыла. – А ты никогда не женился бы на прекрасной Хиджран. Я умер потому, что ты тайно, даже втайне от себя, желал моей смерти.

Неджип вновь пытался резко возражать, но призрак его не слушал.

– В загробном мире мне не давало покоя не только подозрение, что ты желал моей смерти, но и мысль о том, что ты был соучастником вероломного убийства, когда я погиб ночью в своей постели от выстрелов в голову, и страх, что ты связался с врагами шариата, – сказал призрак.

Неджип замолчал и теперь не возражал.

– У меня есть только один способ избавиться от этих тревог и попасть в рай, а у тебя – избавить себя от подозрения в совершении этого ужасного преступления, – промолвил дух. – Найди того, кто меня убил. Уже семь лет и семь месяцев не могут найти ни одного подозреваемого. Я хочу возмездия для того, кто имел хотя бы намерение меня убить или имел отношение к моей смерти. Пока этот презренный не будет наказан, мне в этом мире, в этом временном мире, который вы считаете настоящим миром, нет покоя.

Пораженные и рыдающие супруги не могли ничего ответить, а призрак внезапно исчез с экрана.

– Что же было дальше? – спросил Ка.

– Я еще не решил, чем закончится, – ответил Неджип. – Если я допишу этот рассказ, он, по-твоему, будет продаваться? – Увидев, что Ка не отвечает, он тут же добавил: – Вообще-то, я пишу о том, во что верю всем сердцем. По-твоему, о чем этот рассказ? Что ты чувствовал, когда я читал?

– Я с ужасом понял, что ты всем сердцем веришь в то, что эта жизнь – всего лишь подготовка к жизни в ином мире.

– Да, я верю в это! – горячо ответил Неджип. – Но этого недостаточно. Аллах желает, чтобы мы были счастливы и в этом мире. А это так сложно!

Они замолчали, думая об этой сложности.

В этот момент включили свет, но посетители чайной молчали, словно все еще было темно. Хозяин стал стучать кулаком по неработавшему телевизору.

– Мы сидим уже двадцать минут, – сказал Неджип. – Наши уже, конечно, лопнули от любопытства.

– Наши – это кто? – спросил Ка. – Фазыл тоже среди них? Это ваши настоящие имена?

– Конечно, это не мое настоящее имя, как и у Неджипа в рассказе. Не задавай вопросов, как в полиции! А Фазыл никогда не ходит в такие места, – ответил Неджип с загадочным видом. – Самый ярый мусульманин среди нас – это Фазыл, и он же – тот человек, кому я больше всего в жизни доверяю. Но он боится, что, если он будет замешан в политику, это попадет в его личное дело и его выгонят из школы. В Германии у него есть дядя, и он позднее попросит, чтобы он забрал его к себе, но мы очень любим друг друга, как в рассказе, и, если кто-нибудь убьет меня, я уверен, он за меня отомстит. На самом-то деле мы еще ближе, чем я изобразил в рассказе, и, как бы далеко мы ни были друг от друга, мы знаем, что делает в тот или иной момент каждый из нас.

– Что делает сейчас Фазыл?

– Хм… – ответил Неджип. Он странно посмотрел на Ка. – Читает в общежитии.

– Кто такая Хиджран?

– Как и нас, ее на самом деле зовут иначе. Но не она сама себя Хиджран назвала, это мы ее так назвали. Некоторые постоянно пишут ей любовные письма и стихи, но боятся отправить. Если бы у меня была дочь, я бы хотел, чтобы она была такая же красивая, умная и смелая, как она. Она – лидер девушек в платках, ничего не боится и очень яркая личность. На самом деле вначале, под влиянием своего отца-атеиста, она тоже не верила в Аллаха, работала моделью в Стамбуле, показывала по телевизору свой зад и ноги. Сюда она приехала, чтобы сняться в рекламе шампуня, которую тоже должны были показать по телевизору. Она шла по самой бедной и грязной, но самой красивой улице Карса – по проспекту Гази Ахмет Мухтар-паши, внезапно останавливалась перед камерой, одним движением распуская свои великолепные светло-каштановые, до талии, волосы, и, взмахнув ими, словно флагом, говорила: «Хотя прекрасный город Карс и полон грязи, мои волосы всегда сияют благодаря „Блендаксу“». Рекламу, видимо, должны были показать по всему миру, и весь мир должен был смеяться над нами. Две девушки из педагогического института, в котором тогда еще только начиналась война из-за платков, узнали ее, потому что видели по телевизору и на фотографиях в желтых газетах, где писали об ее скандальных историях с богатыми стамбульскими парнями, и втайне восхищались ею; они пригласили ее на чай. Хиджран пошла, чтобы посмеяться над ними. Там ей сразу стало скучно, и она сказала: «Раз уж ваша религия – да, так и сказала, не наша религия, а ваша религия – запрещает, чтобы волосы были видны, а власть запрещает их закрывать, вы тогда сделайте как этот – тут она назвала имя иностранной рок-звезды – побрейтесь наголо, а в нос повесьте железное колечко! Тогда весь мир обратит на вас внимание!» Наши девушки так растерялись, что вместе с ней стали смеяться над этой шуткой! Хиджран от этого осмелела и сказала: «Снимите кусок тряпки, который ведет вас в темноту Средневековья, с ваших красивых голов!» – и попыталась протянуть руку к платку самой растерянной из девушек и снять его, и вдруг рука осталась неподвижной. Она сразу же бросилась на землю и попросила у той прощения – ее брат, самый глупый из глупых, учится в нашем классе. На следующий день она снова пришла, и потом опять, и наконец присоединилась к ним, а в Стамбул больше не вернулась. Поверь мне, это она – та святая женщина, которая превратила платок в знамя политической борьбы угнетаемых мусульманок Анатолии, поверь мне!


Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
(всего 11 форматов)