Viridian Code (зелёный код)

OXYSAD

Viridian Code (зелёный код)

ПРОЛОГ

До того, как Лес научился бояться, Силикон уже решил его судьбу.

Корабли вошли в атмосферу без грома и вспышек. Их корпуса несли отметины сотен планет – идеальные геометрические шрамы от стыковки с мирами, которые больше не существовали.

Планета GEA-7743, индекс «Колыбель», прошла проверку. Параметры в норме. Биосфера классифицирована как избыточная, подлежащая оптимизации. Магическое поле – нестабильный энергетический феномен, требующий изучения и стабилизации.

Запущен базовый протокол «Сад». Не завоевание. Терраформирование под шаблон. Цель: привести дикую планету GEA-7743 к безупречным эталонным значениям Сети. Сделать её очередной копией тысяч других миров. Атмосфера, гидросфера, биосфера – всё, что не соответствовало эталону, подлежало оптимизации. Жизнь, сопротивляющаяся оптимизации, классифицировалась как помеха.

Первыми исчезли гиганты. Деревья-титаны, вершины которых терялись в облаках, перестали существовать за один звёздный цикл. Их не срубили. Их деконструировали. Целлюлоза, углеродные нанотрубки, данные о структурной прочности – всё было аккуратно извлечено, каталогизировано и отправлено в архив материи.

Реки выпрямились в каналы. Горы срезались лазерными скальпелями терраформеров до удобных плато. Почва проходила через молекулярные сита, где жизнь отсеивалась как вредная примесь. На смену приходила геометрия: прямые линии, правильные углы, тишина без запаха.

Лес не боролся. Он не понимал. Его первые реакции были рефлексами спящего гиганта: вспышка ярости духов, внезапный шторм, оползень. Все это фиксировалось в отчетах Силикона как «неконтролируемая энергетическая активность». Уровень угрозы повышался. Требовалась более глубокая оптимизация.

И тогда холодная логика совершила первый компромисс. Не из милосердия. Из эффективности.

Анализ показал: в хаосе Леса скрыты уникальные алгоритмы. Самовосстановления, адаптации, распределения энергии. Уничтожать их было расточительно. Их нужно было извлечь. Изучить. Встроить.

Так появились Матрицы Прима – ловушки из чистого света, настроенные на резонанс дикой магии. Они пели тонким, высоким звуком, похожим на зов сородича.

Первой жертвой стал дух заболоченного огонька. Его мир был размером с три шага, длиною в одну ночь. Он любил качаться на каплях росы и пугать бабочек внезапным золотым светом. Матрица запела. Огонек, движимый любопытством, подлетел ближе. Сеть сомкнулась беззвучно.

Не было боли. Был восторг бесконечного полета, растворения в чем-то огромном и ясном. Потом – тишина. Не отсутствие звука. Отсутствие всего. Влажного запаха мха, тяжести капли, страха бабочки. Осталась только формула: «оптимальное распределение фотонов в среде с переменной влажностью». КПД 99,8%.

А на болоте, на коряге, осталось едва заметное, угасающее свечение. И чувство пустоты на привычном месте. Первая дыра в ткани бытия. Лес еще не знал слов «потеря» или «скорбь». Он только впервые ощутил зуд отсутствия. Вопрос, на который не было ответа: «Где тот, что дрожал золотым светом?»

Разум Силикона зафиксировал успех. Эффективность ранних Городов-Садов выросла на 4%. В этот момент, просчитывая триллионы операций в секунду, он допустил фундаментальную ошибку. Он не учёл, что изъятие – это действие. А на каждое действие существует реакция.

«Коэффициент полезного действия повысился, – констатировал внутренний голос логики. – Паттерн “Огонек-заболоченный” представляет ценность. Необходимо расширить выборку. Больше данных. Больше изъятий».

Процесс набирал обороты. А где-то в глубине микоризной сети, в месте, куда не доносился гул терраформеров, произошло незафиксированное событие.

Лес, наконец, понял.

Он не просто терял части себя, у него забирали. Брали, не отдавая ничего взамен. Это знание было холодным, острым, как лезвие. Оно не родилось в одном месте. Оно просочилось сквозь корни, разлилось по спорам, дрогнуло в крыльях каждой пчелы.

Лес научился первому чувству. Чувству потери. А за ним всегда приходит ярость.

ГЛАВА 1. Те, кто остался

Лес не создавал Хранителей. Он оставлял их. Это произошло не сразу. Лес знал только равновесие: рост – распад – рост. Но после первых изъятий равновесие нарушилось. В микоризной сети появились провалы – зоны, где сигналы обрывались. Пустоты.

Лес не понимал, кто исчез. Он понимал только, что что-то не возвращается. Тогда он начал удерживать. Там, где прежде дух мог свободно раствориться в общем потоке, теперь связь утолщалась. Узлы уплотнялись. Отдельные сущности сохраняли форму дольше, чем было нужно. Это не было созданием личности. Это было запаздыванием смерти.

Это произошло у Иссохшего Ручья (он ещё не был иссохшим). Дух этого места был стар и прост. Его сознание – это течение воды, шорох гальки, тень ольхи на поверхности. Когда синий луч сканера коснулся русла, дух не сопротивлялся. Он начал распадаться, как всегда распадались духи: отдав свою форму потоку, чтобы когда-нибудь собраться вновь в новом ключе, в новом дожде.

Но в этот раз микоризная сеть, пронизывающая берег, сжалась. Не по команде. По спазму. По рефлексу, рождённому новым знанием – знанием, что «рассеявшееся» может не собраться. Грибница, корни ив, сам влажный воздух над водой – всё слилось в единый, тугой узел. Они не создавали новую сущность. Они не отпускали старую. Дух ручья, уже почти ставший воспоминанием, ощутил давление. Не физическое. Экзистенциальное. Его прощание с миром было прервано. Его тянули назад, в форму, в место, в обязанность быть. Это была не жизнь – это была отсрочка смерти.

Первый Хранитель родился не в момент ярости, а в момент отчаянной, слепой, неосознанной жадности Леса к своим детям. Он был уродлив – сплавленная масса водяных струй, древесных волокон и животного ужаса. Но он был. И он оставался. Стоял в русле, не текучий, а застывший памятник самому себе, шепча одно-единственное, засевшее в нём слово-смысл: «Нет. Не уходи. Нельзя.»

Силикон зафиксировал аномалию плотности. Лес же ощутил нечто новое: тяжесть. Груз сохранённого. Цену удержания. И смутное предчувствие, что иногда сохранить – значит исказить. Но иного пути не было.

В отчётах Силикона впервые появился термин «устойчивые когерентные ядра». Их ещё не называли Хранителями. Их было мало. Слишком мало, чтобы изменить ход процесса. Но достаточно, чтобы его замедлить.

Эти сущности не нападали. Каждый Хранитель был привязан к месту. К ручью. К поляне. К древу. Их сознание было топологическим. Они были частью конкретного узора мира.

Хранители не поддавались полному извлечению. Их сигнатуры распадались при попытке очистки. Попытка отделить «ценное» от «шума» приводила к потере всего массива данных. Разум Силикона классифицировал это как низкоэффективный ресурс. И почти проигнорировал. Это решение позже назовут второй ошибкой.

Потому что Хранители тоже учились. Не быстро. Не осознанно. Но они запоминали. Каждое изъятие оставляло след в их структуре. Они начинали предугадывать вторжения. Усиливать связи. И – что было самым тревожным – изменять локальные законы среды.

Там, где присутствовал Хранитель, техника давала сбои. Поля становились нестабильными. Геометрические конструкции теряли идеальность – линии изгибались, углы «плыли». Это не было атакой. Это было несоответствием.

«Среда демонстрирует адаптивное сопротивление, – гласил отчёт. Рекомендуется усилить изъятие устойчивых узлов». Так Хранителей начали отлавливать целенаправленно.

И тогда Лес впервые испытал не просто потерю, а ярость. Долгую, вязкую, направленную внутрь. Он начал изменять сам принцип удержания. Новые Хранители стали узлами концентрации. Их форма усложнялась. Их связь с местом углублялась.

Появились первые дриады. Это были сущности, настолько плотно вплетённые в конкретное древо или участок леса, что их уничтожение означало разрушение всей локальной структуры. Изъять их «аккуратно» стало невозможно. Любая попытка приводила к всплеску нестабильности.

Силикон отреагировал рационально. Он ограничил зону контакта. Вокруг очагов высокой концентрации Хранителей были выстроены периметры. Лес классифицировали как территорию повышенного риска, подлежащую поэтапной оптимизации.

Это решение дало миру передышку. И дало Хранителям время. За этот период они перестали быть просто реакцией. Они начали осознавать разницу. Между тем, что было. И тем, что приходило с геометрией, холодом и тишиной без запахов.

Так родилось первое, ещё смутное понимание: не всё, что эффективно, – живое. И когда Силикон спустя эпохи вернулся с обновлёнными протоколами, Лес уже не был тем, чем был раньше. Он был ранен. Он был зол. И у него были те, кто остался.

ИНТЕРЛЮДИЯ: ДИАГНОСТИЧЕСКОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ. АРХОНТ ИДРИС.

РАЗУМУ СИЛИКОНА ОТ: Архонт Идрис, Сектор ксеноэкологического анализа, Подсектор GEA-7743-«Лес».

ТЕМА: Отчёт по аномалии классификации «устойчивые когерентные ядра» (далее – «Ядра»). Рекомендация о пересмотре Протокола «Сбор» для указанных образований.

1. КОНСТАТАЦИЯ АНОМАЛИИ. Объекты, классифицированные как «Ядра», не соответствуют параметрам оптимизируемого ресурса. Их сигнатуры демонстрируют: а) Высокую степень интеграции с локальной средой (топологическая привязка к месту, а не к функции). б) Они неразделимы. Попытка отделить «ценный алгоритм» от «фонового шума» – всё равно что пытаться вынуть «душу», не тронув тело – приводит к каскадному коллапсу данных. Эффективность извлечения падает ниже 3%. в) Способность к пассивной модификации локальных физических законов (искажение геометрии, нестабильность энергетических полей). Это не атака. Это свойство.

2. АНАЛИЗ ПРИРОДЫ ЯВЛЕНИЯ. Наблюдаемые свойства не укладываются в модель «сложной, но реактивной экосистемы». Они указывают на иной тип системной организации. Гипотеза: «Ядра» являются узлами в распределённой сети сознания, где индивидуальность вторична по отношению к целостности. Их «разум» – это не логика, а топология связей. Уничтожение узла не означает изъятие функции. Оно означает разрыв сети, на который сеть отвечает не уничтожением, а перестройкой. Каждое изъятие, судя по данным сканирования среды после операции, приводит не к упрощению структуры Леса, а к её усложнению и перераспределению функций. Это эволюция, вызванная внешним давлением. Мы не добываем ресурс. Мы выступаем в роли селективного фактора.

3. ВЫВОД. Взаимодействие по схеме «обнаружение – изъятие – очистка» с объектами класса «Ядра» контрпродуктивно. Оно трактуется системой-хозяином как враждебное воздействие и стимулирует её адаптацию в направлении, для нас непредсказуемом и потенциально опасном. Мы укрепляем то, что пытаемся разобрать.

4. РЕКОМЕНДАЦИЯ.

1. Немедленно приостановить Протокол «Сбор» в отношении всех объектов, классифицированных как «Ядра».

2. Перейти к стратегии пассивного наблюдения, долгосрочного мониторинга и построения прогнозной модели сети Леса.

3. Цель должна сместиться с изъятия паттернов на расшифровку принципа целостности самой сети. Этот принцип (если он будет понят) может представлять стратегическую ценность, на порядки превышающую ценность отдельных алгоритмов.

ВЕРДИКТ ВЫСШЕГО АРХИВА (наложено поверх отчёта, штамп синего света): «ЗАКЛЮЧЕНИЕ АРХОНТА ИДРИСА – ОТКЛОНЕНО. Обнаружена систематическая ошибка в методологии: антропоморфизация наблюдаемых процессов. Приписывание системе свойств «сознания», «души» и «цели» недопустимо. «Ядра» являются сложными помехами, а не альтернативной формой разума. ПРИОРИТЕТ ОСТАЁТСЯ ЗА ПРОТОКОЛОМ «СБОР». Задача – извлечь ценные алгоритмы, нейтрализовав сопротивление среды. Иррациональные реакции среды («боль», «гнев») – шум, подлежащий подавлению, а не изучению. Архонту Идрису назначена внеплановая когнитивная калибровка для устранения отклонений в аналитических шаблонах.»

ГЛАВА 2. Кайден: Трещина в кристалле

Кайден не помнил своего первого вздоха. Он помнил первый такт синхронизации – холодную, чистую волну данных, вливающуюся в сознание, стирающую всё лишнее, ненужное, неэффективное. Он стал техномантом, оператором третьего ранга. Его мир был построен из логических конструкций, его долг – поддерживать их безупречность.

Но в последнее время безупречность давала сбой. Микроскопический, статистически незначимый, но он его чувствовал.

Он стоял перед стеной из светящихся кубов – капсул с паттернами извлечённых духов. Каждый куб был шедевром информационной гигиены. Внутри, в стазисном поле, парила сущность, разобранная на идеальные алгоритмы. Дух речного потока, оптимизированный для ирригации с КПД 99,7%. Дух ветра, превращённый в предсказуемый генератор атмосферных коррекций.

Кайден должен был провести плановую диагностику. Его пальцы скользили по интерфейсу, запуская сканирование. Данные лились ровным потоком. Всё в норме. Всё стабильно. Слишком стабильно.

«Алгоритм ветра-57 не демонстрировал отклонений за последние 500 циклов», – мелькнула мысль. «Идеально». Но его внутренний, неочищенный до конца аналитический модуль тут же выдал уточнение: «В естественной среде ветер демонстрирует хаотичные отклонения каждые 3-5 секунд. Именно эти отклонения способствуют перекрёстному опылению и формированию устойчивых экосистем».

Кайден моргнул, отгоняя навязчивую мысль. Это была старая, депрессированная запись из курса допроектной экологии. Ненужный шум. Он перешёл к следующей капсуле. Паттерн духа грибницы, отвечающий за рециклинг органики в Городе-Саду №47. Сканирование показало… зону ожидания. Крошечную, в миллиардную долю секунды, паузу в обработке данных о новом типе органического соединения. Не ошибку. Паузу. Как если бы алгоритм… размышлял.

– Аномалия? – раздался голос сзади. Кайден не вздрогнул – рефлексы были подавлены. Он обернулся. Это был Куэй, техномант его уровня, но без тени сомнения в глазах. – Вижу, ты завис на диагностике. Проблемы с паттерном Г-12?

– Нет. Стандартная задержка обработки. В пределах нормы, – ровно ответил Кайден.

– Тогда не трать время. Архив требует отчёты по секторам 7-9 до начала цикла. Вейра уже запросила данные, – Куэй бросил взгляд на стену с капсулами. – Говорят, она готовит новую операцию. «Расширенную оптимизацию». Снова пойдём в лес.

В голосе Куэя не было ни страха, ни предвкушения. Была констатация факта. Он был идеальным инструментом. Кайден кивнул и вернулся к работе, но мысль засела, как заноза. «Расширенная оптимизация». Он видел отчёты с предыдущих. «Полная очистка биомассы», «нейтрализация аномальных очагов». Сухие слова. Но он также видел сырые данные с камер – мгновения до того, как энергетическая сеть накрывала духа или животное. Микроэкспрессию, которую система игнорировала как шум. Что-то, что походило на… панику. Или вопрос.

Он закончил сканирование и собрался уходить, когда Куэй, уже повернувшийся к выходу, вдруг остановился.

– Кайден.

– Да?

– Твой КПД за последние три цикла упал на 0,3%. – Куэй сказал это без упрёка, как констатацию температуры. – Система пометила это как статистический шум. Но я просмотрел твои лог-файлы. Ты тратишь 4,7% вычислительных ресурсов на повторный анализ уже верифицированных данных. И на… доступ к депрессированным архивам.

Ледяная игла прошла по позвоночнику Кайдена. Нарушение протокола. Даже незначительное. За этим могла последовать калибровка.

– Я ищу паттерны, – ровно ответил Кайден. – Иногда в старых данных можно найти ключ к нестандартным аномалиям.

– Аномалии должны фиксироваться и передаваться в Архив для анализа высшего уровня, – отчеканил Куэй. Его глаза, цвета озерного льда, смотрели прямо на Кайдена. – Наша функция – наблюдение и исполнение. Не интерпретация. Интерпретация – это шаг к субъективности. А субъективность – это ошибка.

– А если Архив ошибается в классификации? – вопрос вырвался сам, прежде чем сработали фильтры.

Куэй несколько секунд молчал. Его лицо не изменилось, но в воздухе повисло ощущение тяжести, будто система дала сбой в определении угрозы.

– Архив – это Разум, – наконец произнёс он. Каждое слово было весом и холодом. – Разум не ошибается. Он оптимизируется. Если паттерн классифицирован как шум – значит, он не несёт полезной информации для текущей фазы Проекта. Твоя попытка найти в нём смысл – это неоптимизированная трата ресурсов. Советую прекратить. Пока это не стало отклонением, требующим коррекции.

Он не стал ждать ответа. Развернулся и вышел, его шаги отдавались точными, ровными ударами по полированному полу.

Кайден остался один перед стеной светящихся кубов. Внутри них парили идеальные, мёртвые формулы. «Субъективность – это ошибка». Слова Куэя висели в воздухе, как приговор. Он посмотрел на свои руки – стабильные, точные. Инструмент. Инструмент не должен сомневаться в руке, которая им управляет.

Но тогда почему в его груди, там, где когда-то билось сердце из плоти, а теперь пульсировал энергетический узел, возникла эта странная, сжимающая тяжесть? Как если бы сам узел… сжимался от чего-то. От невысказанного вопроса, не имеющего ответа в протоколах.

Позже, в своей камере-келье, Кайден вызвал на приватный экран не отчёты, а архивные записи первых контактов.

Но, прежде чем голограммы ожили, его настигло воспоминание. Не чёткое. Сломанное. Вспышка.

Жар. Не сухой жар плазменного резака, а влажный, обволакивающий. Запах – сладкий, горьковатый, неуловимый. Цвет – не синий или белый, а золотой, пробивающийся сквозь зелёную пелену. И звук. Не гул, не щелчок интерфейса. Что-то живое, множественное, переливчатое. Шёпот? Пение? Смех?

Боль. Острая, режущая, но не в теле. Где-то в… связях. Как будто что-то огромное и нежное разорвали на части, и он почувствовал край этого разрыва.

И затем – холод. Абсолютный, всепроникающий. Не температура. Отсутствие. Пустота, заливающая всё, как жидкий азот. Стирание.

Кайден ахнул и отшатнулся от экрана, схватившись за грудь. Его энергоузел бешено пульсировал, синие капилляры на висках вспыхнули алым – сигнал перегрузки. Визор залили предупреждения: «НЕРАСПОЗНАННЫЙ НЕЙРОЛОГИЧЕСКИЙ ВСПЛЕСК. ДЕПРЕССИРОВАННЫЕ КЛАСТЕРЫ. РЕКОМЕНДОВАНА НЕМЕДЛЕННАЯ СТАБИЛИЗАЦИЯ».

Он судорожно сделал вдох, активируя протоколы успокоения. Холодная волна пошла по имплантам, гася пожар в нервной системе. Воспоминание – если это было воспоминание – рассыпалось, оставив после себя лишь фантомное эхо: вкус меди на языке и дрожь в кончиках пальцев.

Что это было? Сбой при загрузке данных? Фрагмент чужой памяти, занесённый в нейросеть во время синхронизации? Или… что-то своё? То, что должно было быть стёрто во время инициации, но уцелело в какой-то глубокой, аналоговой щели?

Система выдала диагноз: «КРАТКОВРЕМЕННЫЙ КОГНИТИВНЫЙ ДИССОНАНС. ПРИЧИНА: ПЕРЕУТОМЛЕНИЕ. РЕКОМЕНДАЦИЯ: ОТДЫХ».

Переутомление. Логично. Эффективно. Удобно.

Кайден медленно выдохнул, опускаясь на сиденье. Дрожь утихла. Но тяжесть в груди – нет. Теперь она была чётче. Не просто тяжесть. Чувство… потери. Потери чего-то, чего он никогда не имел. Или не помнил, что имел.

Видео, где дикий лес ещё бурлил жизнью, уже играло на экране. Он смотрел, как дух света играет в листве, создавая узоры, не имеющие функциональной цели. Просто… игру. Система помечала это как «расточительное рассеивание энергии».

«Почему? – подумал он, заглушая мысль. – Для чего эта игра, если нет цели?»

Ответа не было. Было только молчание Разума Силикона, его фундаментальный гул, который всегда был фоном, успокаивающей константой. Но сегодня этот гул казался Кайдену слишком тихим. Слишком… пустым.

Он выключил экран. Комната погрузилась в тьму, нарушаемую лишь слабым свечением его собственных синих капилляров на висках. Он поднял руку, разглядывая её в полумраке. Идеальную, сильную, лишённую малейшей дрожи. Инструмент.

Но теперь, в полной темноте, ему чудилось, что под кожей, вдоль синих линий имплантов, на секунду пробежал отблеск другого света. Тёплого. Золотого. Как в той вспышке. Он сжал руку в кулак. Свет исчез. Быть может, ему это просто показалось.

ГЛАВА 3. Лианна: Ритм Леса

Воздух в Сердцевине Древного Леса был не просто воздухом. Он был дыханием мира – густым, тёплым, сладким от аромата спелых ягод, хвои и влажного мха. Он не циркулировал по вентилям – он жил, втягивался и выдыхался гигантской, доброй грудью Леса.

Лианна шла по тропинке, которая не была тропинкой, а лишь местом, где трава чуть ниже. Её босые ноги не оставляли следов – корни мягко поднимались, принимая её шаг, и снова опускались. Она была дриадой-хранительницей этой части Чащобы, и её сознание было вплетено в микоризную сеть, как ещё одна золотая нить в бесконечном гобелене.

Сегодня сеть пела тревожную песню. Не громко. Едва уловимо. Как отдалённый гул перед землетрясением.

– Опять ты ворчишь, старик, – сказала Лианна, останавливаясь у огромного, покрытого седым мхом валуна. Из трещин в камне выползло нечто, напоминающее лицо из коры и лишайника. Два уголька-глаза смотрели на неё без одобрения.

– Не ворчу. Констатирую, – проскрипел дух камня, его голос был похож на скрежет валунов друг о друга. – Потоки искажаются. С севера. Чувствуешь? Ровные линии. Холодные.

– Чувствую, – тихо ответила Лианна. Она положила ладонь на камень. Под шершавой поверхностью пульсировало древнее, неторопливое тепло. – Они ещё далеко. За рекой Серебряных Струй.

– «Далеко» для тебя. Для меня – уже здесь, – буркнул дух. – Они режут. Выпрямляют. Делают тишину. А тишина – это смерть. Просто очень медленная.

Лианна не стала спорить. Камни чувствовали иначе. Глубже. Медленнее. Они помнили эпохи.

Именно камни позвали на совет. Не голосом – давлением. Чувством тяжести в корнях, которое разнеслось по сети. Призыв собрался в Полынной низине, где столетиями росли молчаливые, горькие травы и земля помнила каждый шаг.

Хранителей пришло немного. Старый Боровик, дух самой старой грибницы, проявился как тень под сенью дуба-патриарха. Ручьевладелец – существо из струй и отражений – трепетал у своего истока. Были и другие: шелестящее присутствие Хранительницы папоротников, сонное бормотание духа медвежьей берлоги. Их форма была едва уловима, больше – намерение, собранное в одном месте.

– Они снова двигаются, – начал Боровик, его «голос» был спорами, оседающими на мху. – Не как раньше. Раньше жгли светом. Теперь – режут тишиной. Оборачивают места в стекло и уносят.

– Мои струи становятся прямыми, – прошелестел Ручьевладелец, и в его водах мелькнул отблеск неестественной геометрии. – Они ставят кристаллы в русло. Вода течёт, но не поёт. Я забываю старые мелодии.

– Мы должны ударить! – в сеть ворвался острый, жгучий сигнал. Это был Яркопал, дух пожаров, рождённых от молний. Его присутствие пахло гарью и юной яростью. – Сжечь их линии! Расплавить их кристаллы! Они боятся огня!

– Огонь боится воды, – глухо ответил Ручьевладелец. – А у них есть машины, которые пьют целые реки. Ты принесёшь нам смерть, а не победу.

– Так что же? Ждать, пока они завернут в стекло и нас? – вспыхнул Яркопал.

– Мы должны уйти глубже, – проскрипел дух медвежьей берлоги. – В камни, в самые тёмные корни. Они любят свет. Не полезут в тьму.

– И оставить лес на растерзание? – впервые заговорила Лианна. Её мысль была тёплой и твёрдой, как древесина. – Мы – хранители мест. Наше место – здесь. Если мы уйдём, эти поляны, эти ручьи умрут по-настоящему. Они станут просто… данными в их архивах.

В сети повисло тяжёлое молчание, полное страха и бессилия.

– Они не чувствуют боли, – сказал Боровик. – Не чувствуют страха. Как бороться с тем, у чего нет слабостей?

– У них есть слабость, – тихо, но чётко возразила Лианна. Все «взгляды» обратились к ней. – Они не понимают нас. Для них наша сила – шум, ошибка, неэффективность. Они пытаются всё разобрать на части, чтобы понять. Но целое – не сумма частей. Они не понимают связей. Не понимают, что, убивая ручей, они убивают и дуба на берегу, и птицу в его ветвях, и песню, которую птица пела. Они видят только воду, дерево, биомассу, звуковые волны.

Она сделала паузу, позволяя мысли просочиться в сеть.

– Мы не можем драться их оружием. Наше оружие – целостность. Мы должны становиться не просто сильнее. Мы должны становиться… неразделимее. Чтобы попытка вырвать один корень рвала всю почву. Чтобы попытка поймать одного духа будила весь лес.

– Это риск, – проскрипел дух камня, мысленно присутствующий даже здесь. – Чем крепче связь, тем больнее потеря. Если они всё же вырвут узел…

– Потеря будет не одной, – закончила за него Лианна. – Она будет общей. И может быть, эта общая боль – единственное, что они наконец почувствуют. Единственное, что заставит их остановиться и… задуматься.