Последний мужчина на земле

Мурзик замурлыкал громче. Победно так. Нагло.

И тут бабахнуло.

Грохот — оглушительный, как будто рядом взорвалась бомба. Бункер тряхнуло. Я едва устоял на ногах. Лампочка мигнула, погасла, вспыхнула снова. С потолка посыпалась бетонная крошка.

Мурзик взвизгнул, вырвался из рук Нади и сиганул в соседнюю комнату. Мелькнул пушистый хвост с гребнем — и исчез под кроватью.

Надя потеряла равновесие.

Я рванулся к ней — поймать, удержать — но сам не устоял.

Мы упали вместе.

Я — на спину, больно приложившись о бетонный пол. Она — на меня.

Лампочка мигала. Пыль висела в воздухе. Где-то капала вода — громко, гулко, как метроном.

Надя лежала на мне. Её лицо — в сантиметрах от моего. Глаза — огромные, испуганные — смотрели прямо на меня.

Я чувствовал её тепло. Её вес. Её дыхание на своих губах.

Время остановилось.

Она не двигалась. Я не двигался.

Просто смотрели друг на друга.

И в этот момент — впервые за пять месяцев — в её глазах не было ненависти.

Глава 5

Надя.

А ведь так хорошо всё начиналось...

Я, мой новый котик и целый рюкзак консервов. Счастье постапокалипсиса, если вдуматься. Покормила пушистого, начала выбирать имя — и тут стук в дверь.

Саша.

С банкой консервов, которую я якобы "забыла". Ага, конечно. Выследил меня, как маньяк, но банку принёс. Джентльмен апокалипсиса, блин.

Я его впустила. Сама не знаю зачем. Наверное, потому что уже месяц точно ни одной живой души не видела, кроме тех, кто пытался меня убить или ограбить. Даже его рожа показалась почти родной. Почти.

Котик его возненавидел сразу. Шипел, рычал, гребни топорщил. Умный котик. Разбирается в людях лучше меня.

Назвали его Мурзиком. Точнее, я назвала. Саша предлагал "Апокалипсис" — котик зарычал. Правильно, малыш. Не слушай дядю, дядя плохого насоветует.

А потом бабахнуло.

Тряхнуло так, что я не устояла на ногах. Мурзик с воплем сиганул под кровать. А я... я упала.

На Сашу.

Он пытался меня поймать, но сам не удержался. И вот мы лежим на бетонном полу моего уютного бункера. Я сверху. Он снизу. Лампочка мигает. Пыль в воздухе. И его лицо — в сантиметрах от моего.

Глаза. Его глаза смотрят прямо на меня. И в них есть что-то... Что-то, от чего сердце пропустило удар.

Стоп.

Стоп-стоп-стоп.

Это Саша. Предатель. Изменщик. Тот, кого я застала с блондинкой. Та самая блондинка с коровьими ресницами и голубыми глазищами.

Я дёрнулась, пытаясь встать. Колено куда-то попало.

— Ой! — выдохнул он сдавленно.

— Извини, — буркнула я.Хотя нет. Ни капли не жаль.

Встала, отряхнулась. Сделала вид, что ничего не произошло. Вообще ничего. Никакого "момента". Никаких глаз. Просто упали и встали. Бывает.

— Ну чего разлёгся? — бросила я, не глядя на него. — Пошли смотреть, что там бабахнуло!

Саша поднялся, потирая... ну, то место, куда пришлось моё колено. Сам виноват. Нечего было подо мной оказываться.

— У тебя оружие есть? — спросил он. — Мало ли что нас ждёт наверху...

— Может тебе ещё и противогаз дать? И тапочки тёплые?

Он промолчал. Только посмотрел. Терпеливо так. Как на психованную.

Ладно. Он прав. На поверхности сейчас может быть что угодно.

— Вон, — я кивнула в угол. — Кочергу возьми.

Саша взял, повертел в руках, разглядывая.

— Вот это раритет! Антиквариат прямо.

— Именно! Она меня не раз от крыс спасала. Так что верни потом на место. В целости.

Мы поднялись наверх.

Сумерки. Небо серое, затянутое пылью, как всегда. Воздух пах гарью — где-то недалеко что-то горело. Или взорвалось. Тишина давила на уши.

Саша шёл первым. Кочерга наготове, держит двумя руками. Серьёзный такой. Защитник, блин.

Я шла сзади. И — да, молчала. Непривычно для меня, но что-то в этой тишине было неправильное. Не хотелось её нарушать. Не хотелось привлекать внимание.

Мы завернули за угол полуразрушенного дома.

И тут я услышала.

Писк. Мерзкий, многоголосый. И шуршание — много-много лапок по асфальту. Звук, от которого у меня мурашки по спине.

— КРЫСЫ!!! — в ужасе прошептали мы одновременно.

В конце улицы, в сумерках, двигалась тёмная масса. Бугристая, шевелящаяся. Десятки красных глаз блестели в полумраке. Крысы-мутанты. Много. Слишком много.

— Бежим, пока не учуяли! — Саша схватил меня за руку.

Мы развернулись, и тут...

— Стой! — я вцепилась в его рукав. — Слышишь?

— Что?!

— Тихо! Вот, снова!

Крик. Женский. Слабый, отчаянный. Откуда-то из-за домов.

— Помогите!!!

У меня сжалось сердце.

— Её крысы убивают! — выдохнула я. — Саша, надо помочь!

— Согласен, — он огляделся, соображая. — Дай подумать...

Его взгляд остановился на ржавой трубе, торчащей из стены ближайшего дома.

— Надя! Кричи в трубу — громко! Что угодно! А я буду бить кочергой по металлу. Звук их отпугнёт. Только уши прикрой!

— Ты серьёзно?!

— Давай, быстро!!!

Я прижала рот к трубе и заорала. Что было сил. Голос загудел, усилился, отразился от стен. Саша обрушил кочергу на трубу — раз, другой, третий.

Грохот. Лязг. Мой вопль. Всё слилось в один адский звук, от которого заложило уши даже мне.

Крысы заверещали — испуганно, зло — и бросились врассыпную. Тёмная масса распалась на сотни маленьких теней, хлынувших в подворотни и щели в стенах.

— Работает! — Саша ухмыльнулся.

Мы побежали туда, откуда доносился крик.

За углом, на земле, скрючилась фигура. Неподвижная. Одежда изодрана, тёмные пятна на асфальте вокруг.

— Аккуратнее! — я схватила Сашу за руку, когда он потянулся к телу. — У неё может быть что-то сломано!

Он кивнул. Присел на корточки. Осторожно, бережно перевернул тело.

Лицо.

Окровавленное. Бледное. Знакомое.

Слишком знакомое.

Ресницы как у коровы. Светлые волосы, слипшиеся от крови.

— Маша?! — выдохнул Саша.

— Опять она?! — вырвалось у меня.

Мы уставились друг на друга.

Потом снова на неё.Блондинка. Та самая блондинка из беззаботного мая. Лежала перед нами — изодранная крысами, окровавленная, едва живая.

И почему-то я совсем не чувствовала удовлетворения.

Глава 6

Мы притащили её в мой бункер.

Вернее, Саша притащил. Нёс на руках — бережно, аккуратно, как что-то хрупкое и ценное. Её голова откинулась назад, светлые волосы свисали почти до земли, перепачканные кровью и грязью. Глаза закрыты. Лицо бледное, как бумага.

А я шла рядом и смотрела на это.

На него. На неё. На его руки, которые держали её так нежно.

В голове было пусто и звонко. Как в тот майский день, когда я стояла на пороге нашей квартиры и смотрела, как он обнимает её. Только теперь декорации другие — вместо уютной прихожей руины города, вместо пакета из магазина кочерга, вместо нормальной жизни этот чёртов апокалипсис.

А картинка та же. Саша и блондинка. Саша заботится о блондинке. Саша несёт блондинку на руках.

Прекрасно. Просто прекрасно.

Мы спустились в бункер. Я открыла дверь, пропустила их вперёд. Саша огляделся, увидел ряд кроватей вдоль стены — пустых, с голыми матрасами, оставшихся от тех, кто здесь когда-то жил. Только моя была застелена — в углу, с подушкой и одеялом.

— Сюда? — он кивнул на мою кровать.

А куда ещё? Не на голый же матрас её класть.

— Да. Клади.

Саша осторожно положил Машу на мою кровать.

На мою кровать, между прочим! Единственную нормально застеленную кровать в этом бункере! Мою!

— Нужно осмотреть раны, — сказал Саша, не оборачиваясь. — У тебя есть аптечка? Антисептик? Бинты? Хоть что-нибудь?

Я стояла в дверях и смотрела на эту картину. Он склонился над ней. Убирает волосы с её лица. Проверяет пульс на шее. Его пальцы касаются её кожи — осторожно, почти нежно.

Пять месяцев назад он точно так же касался меня.

— Надя? — Саша наконец обернулся. — Аптечка?

— А? Да. Сейчас.

Я прошла к полке. Руки слегка дрожали. От злости. Только от злости, ничего больше.

Аптечка у меня была. Не то чтобы богатая — пластырь, бинт, какой-то антисептик в пузырьке с полустёртой этикеткой, упаковка парацетамола. Всё это я нашла ещё в первые недели, на одной из вылазок. Берегла на крайний случай.

И вот он — крайний случай. Только почему-то не мой.

Я поставила аптечку на стол. Саша тут же схватил её, начал рыться внутри.

— Антисептик есть, хорошо... Бинт... Так, а антибиотики?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем. Откуда? В аптеках всё вынесли ещё в первый месяц.

Саша нахмурился. Посмотрел на Машу. Она лежала неподвижно, только грудь слегка вздымалась — жива. Пока жива.

— У меня есть, — сказал он. — В моём убежище. Я на первой же вылазке именно в аптеку пошёл. Набрал всего — антибиотики, обезболивающие, жаропонижающие...

— Какой предусмотрительный, — процедила я.

Саша посмотрел на меня. Долго, молча. В его глазах что-то мелькнуло — боль? обида? усталость? — но он ничего не сказал.

Правильно. Нечего тут объяснять. Я не хотела слушать тогда, зачем сейчас бередить?

— Мне нужно сходить за лекарствами, — сказал он наконец. — Но оставлять её одну...

— Она не одна. Я тут.

— Надя...

— Иди. Я присмотрю за твоей... — я запнулась, — ...за ней.

Саша открыл рот, будто хотел что-то сказать. Потом закрыл. Кивнул.

— Я быстро. Час, максимум полтора. Обработай раны, пока меня нет. И если она очнётся — дай воды. Немного, маленькими глотками.

— Я не идиотка.

— Я знаю.

Он встал. Постоял секунду, глядя на меня. Потом — на Машу. Потом снова на меня.

— Спасибо, — сказал тихо. — Что согласилась помочь.

— А у меня был выбор? Бросить её там, на съедение крысам?

— У тебя всегда есть выбор, Надя.

Он ушёл. Дверь бункера закрылась с глухим лязгом.

Я осталась одна. С ней.

Несколько секунд я просто стояла и смотрела на Машу. Блондинка на моей кровати. Та самая блондинка. Разлучница. Из-за которой всё рухнуло.

А ведь логично, что её притащили именно сюда. Мой бункер был ближе всего. И оставлять её на улице, истекающую кровью — это не вариант. Я же не монстр какой-то.

Но почему именно ко мне?!

Вселенная, ты издеваешься? Мало тебе было столкнуть меня с Сашей в супермаркете? Мало было уронить меня на него? Теперь ещё и это?

Я подошла к кровати. Маша лежала, как кукла — бледная, неподвижная, только ресницы слегка подрагивали. Те самые ресницы. Как у коровы. Длинные, загнутые, наверняка раньше идеально накрашенные.

Теперь они слиплись от крови и грязи. И выглядела она не как роковая красотка, а как... как жертва. Просто жертва этого проклятого мира.

Ладно. Раны сами себя не обработают.

Я достала антисептик и бинт. Руки всё ещё подрагивали, но уже меньше. Работа — это хорошо. Работа отвлекает от мыслей.

Одежда на Маше была изодрана в клочья. Куртка, кофта под ней — всё в дырах и кровавых пятнах. Крысы постарались на славу.

Я осторожно задрала край кофты, чтобы осмотреть раны на боку.

Укусы. Много укусов. Глубокие, рваные, с неровными краями. Кровь уже почти остановилась — запеклась тёмной коркой — но выглядело это всё равно жутко.

Ей повезло. По-настоящему повезло. Ничего не сломано, артерии не задеты. Ещё бы чуть-чуть — и крысы добрались бы до горла.

Я смочила бинт антисептиком и начала обрабатывать раны.

Маша застонала. Тихо, едва слышно. Дёрнулась, но не проснулась.

Ну и ладно. Так даже проще.

Я работала молча. Протирала, промывала, накладывала повязки. Антисептика было мало — приходилось экономить. На самые глубокие раны, на те, что могут загноиться.

А в голове всё крутились мысли. Как назойливые мухи — гонишь их, а они возвращаются.

Это она. Та самая. Которую он обнимал.

Я помню всё. Как открыла дверь своим ключом — он же сказал, что приготовил сюрприз. Как стояла на пороге. Как смотрела на них. Как в груди что-то оборвалось — резко, больно, навсегда.

Два года. Два года я засыпала на его плече. Два года просыпалась рядом с ним. Планировала будущее, мечтала о чём-то... И всё это — псу под хвост. Из-за неё.

А теперь она лежит на моей кровати. А я обрабатываю ей раны. А Саша побежал за лекарствами — для неё.

Смешно, да?

Я закончила с боком и перешла к рукам. На запястьях тоже были укусы — Маша, видимо, пыталась отбиваться. Тонкие руки, бледная кожа, сбитые костяшки пальцев.

Интересно, она хоть кому-нибудь попала?

Интересно, больно ей было?

Интересно, почему мне вообще интересно?

Я закончила с руками и отошла. Села на стул — единственный стул в бункере — и уставилась в стену.

Тишина. Только капает вода из трубы под потолком. Кап. Кап. Кап. Как метроном. Как обратный отсчёт.

Где там Мурзик? Он же спрятался, когда мы вернулись. Наверное, испугался — столько шума, незнакомый запах, кровь...

— Мурзик? — позвала я тихо. — Кис-кис-кис...

Из-под тумбочки показалась мордочка. Осторожная, настороженная. Гребень на голове прижат, глаза со стальным отливом смотрят недоверчиво.

— Иди сюда, малыш. Не бойся. Злая тётя тебя не обидит. Она вообще в отключке.

Мурзик выполз из укрытия. Медленно, по-пластунски почти, прижимаясь к полу. Подошёл ко мне, обнюхал ноги. Потом вспрыгнул на колени и свернулся клубком.

Тёплый. Мурчащий. Живой.

Я погладила его по спине, осторожно обходя костяной гребень.

— Ну и денёк, да, Мурзик? Сначала взрыв. Потом крысы. Потом она.

Мурзик муркнул. Сочувственно так. Понимающе.

— Знаешь, я думала — хуже уже не будет. Ядерная война случилась, мир рухнул, я три месяца живу в этой бетонной коробке и питаюсь консервами. Куда уж хуже, да?

Мурзик потёрся головой о мою руку.

— А оказывается — есть куда. Оказывается, вселенная может подкинуть тебе бывшего, которого ты ненавидишь. А потом — его любовницу, которую ты ненавидишь ещё больше. И ты должна её спасать. Потому что ты же не монстр. Ты хороший человек, Надя. Добрый. Сострадательный.

Я хмыкнула.

— Или идиотка. Одно из двух.

Мурзик мяукнул. Кажется, он был согласен со вторым вариантом.

Я откинулась на спинку стула и прикрыла глаза.

Устала. Господи, как же я устала. Не от беготни — от всего этого. От жизни в постоянном страхе. От одиночества. От того, что каждый день нужно выживать, а не жить.

И от мыслей. От этих бесконечных мыслей, которые крутятся в голове и не дают покоя.

С кровати донёсся слабый стон.

— Дима...

Я открыла глаза.

Маша шевелилась. Голова металась по подушке, губы двигались.

— Дима... Дима, нет...

Бред. У неё начался бред.

Я осторожно ссадила Мурзика с колен и подошла к кровати.

Маша выглядела ещё хуже, чем раньше. Лицо побелело еще больше, на лбу выступила испарина. Глаза закрыты, но веки дрожат. Руки комкают простыню.

— Дима... пожалуйста... не умирай...

Дима? Кто такой Дима?

— Я знала... я всё знала... — Маша всхлипнула во сне. — Три месяца... ты молчал три месяца... почему ты мне не сказал?..

Я нахмурилась. О чём она?

— Опухоль... нет... Дима, нет... — её голос сорвался на рыдание. — Я нашла выписку... ты прятал... а я нашла...

Опухоль? Выписка?

— Почему ты ушёл... Димочка, почему ты ушёл... я не успела попрощаться...

Маша затихла на секунду. А потом — тихо, надломленно:

— Тридцать первое июля... ты умер тридцать первого июля... за несколько часов до взрыва... Ты даже не узнал... не узнал, что мир закончился...

У меня перехватило дыхание.

Тридцать первое июля. Тот самый день. День, когда началась война. День, когда я потеряла Гришку.

А она — потеряла своего Диму.

— Может, тебе повезло... — прошептала Маша в бреду. — Может, так лучше... не видеть всего этого... не знать...

Я стояла над кроватью и не могла пошевелиться.

Тридцать первое июля. Я помню каждую секунду того дня. Сирена. Паника. Толпа, которая затащила меня в бомбоубежище. И Гришка — мой Гришка — который остался дома. Один. Голодный. Ждал меня у миски.

А где-то в городе умирал человек по имени Дима. От опухоли в голове. За несколько часов до того, как весь мир полетел к чертям.

И эта блондинка... эта Маша... она его любила. По-настоящему любила. Это слышно в её голосе — даже сейчас, в бреду, в горячке.

— Дима... Димочка... я люблю тебя... слышишь?..

Маша снова заметалась. Застонала. Потом вдруг затихла. И прошептала — так тихо, что я едва расслышала:

— Ничего, Дима... Мы скоро встретимся... Я тебя люблю...

У меня похолодело внутри.

Она собралась умирать. Эта дура собралась умирать.

— Эй! — я схватила её за плечо. — Эй, ты! Даже не думай!

Маша не реагировала. Дыхание стало ещё тяжелее, хриплее.

— Мурзик! — я обернулась к коту. — Мурзик, где этот чёртов Саша с антибиотиками?!

Кот посмотрел на меня своими стальными глазами. Мудро так посмотрел. Будто хотел сказать: "Ты же не дашь ей умереть, правда?"

Я посмотрела на Машу. На её бледное лицо, на запёкшуюся кровь, на слёзы, которые текли из-под закрытых век.

Кто ты такая, Маша? Кто такой Дима? И что на самом деле произошло в тот майский день?

С кровати снова донёсся шёпот:

— Дима... Дима, я иду к тебе...

— Нет уж, — процедила я сквозь зубы. — Никуда ты не идёшь. Не раньше, чем всё мне расскажешь.

Глава 7

Дверь бункера лязгнула.

Я вскочила со стула так резко, что Мурзик, дремавший у меня на коленях, возмущённо мяукнул и спрыгнул на пол.

Саша. Вернулся.

Он протиснулся в дверь, и я открыла рот, чтобы спросить про антибиотики — но слова застряли в горле.

Потому что в руках у Саши была не просто аптечка.

За спиной у него висел рюкзак. Огромный. Туристический. Набитый так, что из него торчал край одеяла и ручка какой-то кастрюли.

— Это что? — медленно произнесла я.

Саша аккуратно опустил рюкзак на пол. Потом снял с плеча сумку с красным крестом — аптечка, надо полагать. Поставил рядом.

— Антибиотики принёс, — сказал он, избегая моего взгляда. — И обезболивающее. И жаропонижающее. И ещё кое-что по мелочи...

— Саша.

— М?

— Это. Что. Такое.

Я ткнула пальцем в рюкзак. В этот монструозный рюкзак, который явно содержал не "кое-что по мелочи", а всё имущество одного конкретного человека.

Саша почесал затылок. Посмотрел на потолок. Потом на Машу, которая лежала на кровати. Потом снова на потолок.

— Ну... я тут подумал...

— О нет.

— За Машей нужен уход...

— О нет, нет, нет.

— Не на тебя же её вешать, правильно? Ты и так помогаешь, раны обработала...

— Саша.

— И вообще, мужик в хозяйстве пригодится. Тут дверь скрипит, труба подтекает, я заметил...

— САША.

Он наконец посмотрел на меня. Виновато так. Как щенок, который нагадил на ковёр и теперь надеется, что его не заметят.

— Ты что, — я чувствовала, как голос начинает звенеть, — решил сюда ПЕРЕЕХАТЬ?!

— Ну не то чтобы переехать...