Последний мужчина на земле

Ольга ОСА

Последний мужчина на земле

Пролог

Сюрприз.

Сашка написал, что приготовил мне сюрприз. И я, как дура счастливая, понеслась домой — Ленку с Катькой бросила на полуслове ("Надька, ты куда?!" — "Саша сюрприз готовит!" — "У, любовь-морковь!"), в лужу влетела по щиколотку, каблук чуть не сломала, в подъезд влетела — лифт сдох, естественно, когда он вообще работал? — пятый этаж пешком, сердце колотится...

Ключ в замок. Поворот. Толкаю дверь.

Сюрприз.

Мой Сашка обнимает какую-то блондинку. Прижимает к себе. К той самой груди, в которую я носом утыкалась по утрам. На которой засыпала под сериалы.

Стою.

Смотрю.

В голове — пусто. Как будто кто-то взял и выключил звук. Вижу, как Сашка поднимает голову. Как глаза у него становятся большие. Как блондинка оборачивается — красивая, зараза, глазищи голубые, ресницы как у коровы — и смотрит на меня растерянно.

Немая сцена. Прямо как в школьной постановке "Ревизора", только декорации другие.

Сашка первый очнулся. Отодвинул её. Шаг ко мне.

— Надя... Это не то, о чём ты подумала!

И вот тут я почувствовала. Не злость — нет. Что-то холодное. Спокойное. Ледяное такое.

— Знаешь, Саш... — голос чужой, ровный. — Даже если ты останешься последним мужчиной на Земле — я с тобой разговаривать не буду.

Развернулась. Дверью — ХЛОП. С душой хлопнула, от всего сердца. Слышала, как штукатурка посыпалась.

И ушла.

Это был май.

В августе случилась ядерная война.

А в октябре выяснилось, что насчёт "последнего мужчины" я не так уж преувеличила.

Но это я узнала потом. А тогда — тогда я просто шла по улице с мокрыми ногами и думала, что хуже этого дня в моей жизни уже ничего не будет.

Смешно, да?

Глава 1.

Тридцать первое июля.

Раньше я любила лето. Солнце, тепло, платья лёгкие... А теперь у меня есть только одна ассоциация с этой датой. День, когда я не успела.

Новости уже несколько месяцев были тревожные. То тут война, то там конфликт, то кто-то кому-то грозит ядерной кнопкой. Мы привыкли. Люди ко всему привыкают — листаешь ленту, вздыхаешь, ставишь грустный смайлик и идёшь варить кофе. Где-то далеко стреляют, а у тебя кот некормленный и отчёт горит.

Кот.

Мой Гришка. Серый, пушистый, вечно недовольный. Смотрел на меня так, будто я прислуга, которая опаздывает с обедом. Каждый день в шесть вечера он садился у миски и начинал орать — мол, где еда, женщина?!

В тот день я ехала домой и думала, что Гришка меня убьёт. Обед давно прошёл, я задержалась на работе, а он там сидит голодный и точит когти об мой любимый диван из мести.

Моя красная малышка — маленькая, но бодрая — бежала по проспекту, когда завыла сирена.

Сначала я не поняла. Учебная тревога? Опять проверка?

А потом голос из динамиков. Механический, равнодушный:

*"Внимание. Воздушная тревога. Немедленно проследуйте в укрытие. Внимание. Воздушная тревога..."*

И город встал.

Пробка образовалась за секунды — будто кто-то щёлкнул пальцами. Машины гудели, люди выскакивали, бежали... Куда? Куда угодно. В метро, в подвалы, в любую дыру.

Я бросила машину посреди дороги. Даже ключи не вытащила — какая теперь разница? Побежала к дому. Гришка. Мой Гришка там один, он же не понимает, он ждёт меня, он...

Не добежала.

Толпа подхватила меня как волна — чужие локти, спины, крики — и затащила в какое-то бомбоубежище. Бетонные стены, тусклые лампы, запах сырости и страха.

Я пыталась выбраться. Правда пыталась. Кричала, что мне надо домой, что там кот, пустите, ПУСТИТЕ!

Никто не пустил.

А потом земля вздрогнула. И небо стало оранжевым.

Первую неделю я просто сидела у стены и смотрела в одну точку.

Гришка.

Мой смешной, ворчливый, самый лучший котик на свете. Он ждал меня. Сидел у миски и ждал. А я не пришла.

Кто-то из убежища пытался меня кормить, совал в руки какие-то консервы. Я жевала, не чувствуя вкуса. Какая теперь разница?

Бомбоубежище оказалось небольшим — человек сорок набилось. Сначала все надеялись, что это временно. Что скоро всё закончится, приедут спасатели, нас эвакуируют...

Никто не приехал.

Еда закончилась через два месяца.

Первая вылазка была... страшной. Мир наверху изменился. Серое небо, разрушенные дома, тишина — такая густая, что уши закладывает. И животные. Они изменились. Крысы размером с кошку. Собаки, которые больше не виляли хвостом.

И люди.

Люди оказались хуже мутантов.

За банку тушёнки могли убить. Просто так — подойти сзади и ударить. Забрать еду и уйти. В новом мире не было полиции, законов, правил. Только выживание.

Нас становилось всё меньше.

Кто-то погиб на вылазках. Кто-то ушёл искать родных и не вернулся. Кто-то просто... сдался.

А потом я осталась одна.

Я сижу на продавленном матрасе и смотрю на полку.

Две банки. Фасоль и что-то неопределённое — этикетка стёрлась.

Два дня. Максимум три, если растягивать.

Надо идти наверх.

Я ненавижу вылазки.

В первый раз, когда я полезла одна, на меня напала крыса. Огромная, с облезлой шерстью и красными глазами. Бросилась из-за угла — я даже не успела испугаться, просто махнула кочергой. Попала. Крыса отлетела, завизжала и уползла в темноту.

Я тогда минут десять стояла, привалившись к стене, и тряслась. А потом подобрала кочергу и пошла дальше. Потому что еда сама себя не найдёт.

С тех пор я всегда беру кочергу. И всегда стараюсь набрать побольше — чтобы реже выходить.

Но запасы кончаются везде. Ближайшие магазины давно выпотрошены. Нужно идти дальше. В тот большой супермаркет на Ленина, куда я раньше ездила за продуктами по субботам.

Раньше. Смешное слово.

Раньше я ездила туда на машинке, с Гришкиным кормом в списке покупок.

Теперь я пойду туда с кочергой наперевес, и если повезёт — вернусь живой.

Встаю. Кожанка — единственное, что осталось от прежней жизни. Удобная, тёплая. И в ней я чувствую себя чуть храбрее.

Кочерга в руку.

Вдох.

Выдох.

Пора.

Глава 2.

Супермаркет на Ленина выглядел как декорация к фильму ужасов.

Я помнила его другим. Светлым, шумным, с музыкой из динамиков и тётечками, которые предлагали попробовать сыр на шпажках. Я сюда за кормом Гришке ездила каждую субботу. Он любил только один вид — "Кролик в нежном желе", и попробуй купи другой. Неделю будет смотреть с укором.

Теперь в крыше зияла дыра размером с машину. Солнечные лучи падали косо, высвечивая пылинки в воздухе. Стеллажи стояли криво, некоторые завалились друг на друга, как пьяные. Под ногами хрустело стекло и какие-то обломки.

Но еда была. Я видела банки на полках. Пачки. Что-то в упаковках.

Сердце забилось быстрее. Джекпот.

Я пробиралась между стеллажами, стараясь не шуметь. Кочерга в руке, рюкзак за спиной. Тишина давила на уши — только мои шаги и далёкое поскрипывание чего-то металлического.

И тут я её увидела.

Банка. Тушёнка. Говяжья. Стоит себе на полке, целая, невредимая, этикетка даже не порвана. Последняя в ряду.

Я потянулась к ней.

И чужая рука схватила банку с другой стороны.

Я подняла глаза.

Голубые глаза. Светлые волосы. Щетина. Грязное лицо.

Нет.

Нет, нет, нет.

— ТЫ?! — выдохнули мы одновременно.

Саша.

МОЙ Саша. В смысле — бывший мой. В смысле — тот самый Саша, которого я застала с блондинкой. Тот самый, которому я пообещала не разговаривать, даже если он останется последним мужчиной на Земле.

Вселенная, у тебя что — чувство юмора?!

Он выглядел... живым. Слишком живым. Рваная толстовка, грязь на скулах, но глаза всё те же. И эта дурацкая привычка смотреть чуть исподлобья — тоже.

Я дёрнула банку на себя.

Он дёрнул на себя.

— Отдай, — процедила я.

— Сама отдай, — огрызнулся он. — Я первый увидел!

— Ты?! Первый?! Да я её за три стеллажа заметила!

Мы стояли, вцепившись в несчастную банку тушёнки, и сверлили друг друга взглядами.

В голове пронеслось: три месяца. Три месяца ядерного ада, мутантов, голода, одиночества — и вот он стоит передо мной. Живой. Здоровый. В своей дурацкой толстовке.

— От тебя ничего хорошего и ожидать не стоило! — выплюнула я.

Саша так удивился, что разжал пальцы.

— В смысле?!

Банка осталась у меня в руках. Вместе с инерцией. Я не удержала равновесие и полетела назад, приземлившись на пятую точку посреди битого стекла и рассыпанных макарон.

— Надя! — Саша шагнул ко мне, протянул руку.

Я схватила первое, что попалось — пачку спагетти — и запустила в него.

— ПОЧЕМУ?!

Он уклонился. Пачка врезалась в стеллаж и взорвалась макаронным дождём.

— Надя, подожди...

Пачка чипсов. В полёте она раскрылась, и чипсы разлетелись как салют.

— ИМЕННО!

— Да дай ты сказать!

Рулон туалетной бумаги. Размотался в воздухе, как праздничная лента.

— ТЫ!

Саша уворачивался, но шёл ко мне. Шаг за шагом.

— Надя!

Пачка салфеток.

— ВЫЖИЛ! А НЕ НОРМАЛЬНЫЙ МУЖИК?!

Я схватила ещё одну пачку макарон, замахнулась — и он перехватил мою руку.

Крепко. Но не больно.

Мы замерли.

Близко. Слишком близко. Я чувствовала запах — пыль, пот, и где-то под этим что-то знакомое. Его запах. От которого я когда-то засыпала счастливая.

— Ты вообще кого-то слышишь кроме себя?! — процедил он, глядя мне в глаза.

Я открыла рот, чтобы ответить что-нибудь злое, обидное, уничтожающее...

ГРОХОТ.

Где-то в глубине супермаркета обрушился стеллаж. Пол дрогнул под ногами. Посыпалась пыль с потолка.

Мы оба замерли, глядя в темноту между рядами.

Тишина.

А потом — звук. Тихий. Шуршащий. Приближающийся.

— Что это? — одними губами прошептала я.

Саша не ответил. Только сильнее сжал мою руку.

Глава 3

Мы замерли.

Рука Саши всё ещё сжимала мою. Горячая. Живая. Я почти забыла, каково это — когда кто-то рядом.

Грохот стих, но тишина после него была ещё хуже. Густая. Звенящая.

— Что это было? — прошептала я.

— Не знаю. — Саша ответил так же тихо. — Надо уходить.

— Это из-за тебя! — зашипела я, вырывая руку.

— Я?! Ты орала как резаная!

— Я?!

— Тихо!

Мы оба замолчали. Прислушались.

Тишина. Только моё сердце колотилось так громко, что наверняка было слышно на весь супермаркет.

Саша потянул меня за стеллаж. Я дёрнулась было возмутиться, но... ладно. Сейчас не время.

Мы присели за грудой рассыпанных консервов. Плечом к плечу. Тесно. Слишком тесно.

Я чувствовала тепло его тела сквозь одежду. Слышала его дыхание — частое, как моё. Пахло от него пылью, потом и чем-то ещё. Чем-то, что я не могла назвать, но узнала бы из тысячи. Его запах. Наверное как кофе, который он вечно пил литрами, сидя за компом до трёх ночи. Тот самый запах, от которого я когда-то засыпала счастливая, уткнувшись носом в его плечо.

Стоп. Не думать об этом.

Я отодвинулась насколько могла. Сантиметров на пять. Очень убедительно, Надя.

— Надо выбираться, — прошептал Саша. — Тихо. За мной.

— Не командуй!

Он закатил глаза.

— Господи...

Мы начали пробираться между стеллажами. Медленно. Осторожно. Стекло хрустело под ногами предательски громко.

Звук.

Тихий. Шуршащий. Скребущий.

Мы замерли.

Я посмотрела на Сашу. Он кивнул. Показал рукой: туда.

В конце прохода что-то двигалось.

А потом я увидела тень на стене.

Свет из дыры в крыше падал косо, и тень вырастала огромной. Уродливой. Она ползла по стене медленно, неотвратимо. Гребни на спине — острые, как лезвия. Много. Целый ряд. Хвост извивался, и на нём тоже что-то торчало — шипы? кости?

Тварь была размером с собаку. Или больше. Тень искажала, и от этого было ещё страшнее.

Я вспомнила крыс. Тех, мутировавших, с красными глазами. Но это было крупнее. Намного крупнее.

Желудок сжался в ледяной комок. Ноги стали ватными.

— Твою мать... — выдохнул Саша.

Он схватил какую-то трубу с пола. Встал передо мной. Защитная поза. Как будто эта ржавая железка спасёт от твари с такими шипами.

Тень всё ближе.

Ближе.

Звук когтей по кафелю.

Саша с воплем кинулся вперёд:

— А-а-а-а!

— Стой!!! — я схватила его за толстовку.

Он замер. Посмотрел.

В проходе сидел котик.

Пушистый. Трёхцветный. С костяным гребнем на голове и таким же хвостом. Огромные голубые глаза смотрели на нас с ужасом. Он дрожал.

— Это... кот? — Саша опустил трубу.

Я оттолкнула его и пошла к котику. Села на корточки.

— Эй, маленький... — голос сам стал мягким. — Не бойся. Злой дядя тебя напугал, да?

Котик мяукнул. Тоненько, жалобно.

Сердце сжалось. Гришка так же мяукал, когда хотел на ручки.

— Надя! — Саша за спиной. — Оно может быть опасно! Заразно!

— Сам ты заразный, — бросила я, не оборачиваясь.

Взяла котика на руки. Он прижался ко мне, дрожащий, тёплый. Замурчал.

Я встала. Посмотрела на Сашу холодно.

— Иди куда шёл.

— Надя...

— Иди.

Он смотрел на меня. Что-то мелькнуло в его глазах — обида? злость? — я не стала разбираться.

— Ну и дура! — бросил он. Развернулся. Ушёл.

Я смотрела ему вслед. Котик мурчал на руках.

В груди что-то сжималось. Не из-за него. Точно не из-за него.

— Пошли, маленький, — прошептала я котику. — Возьмём консервы и домой. Никому тебя в обиду не дам.

Я пошла к полкам. Набрала банок сколько влезло в рюкзак. Котик сидел рядом, смотрел своими огромными глазами.

Уже у выхода я оглянулась туда, куда ушёл Саша.

Пусто.

Ну и пусть.

Глава 4

Саша.

— Ну и дура! — бросил я и пошёл прочь.

Шаги гулко отдавались в пустом супермаркете. Стекло хрустело под ногами. Я не оборачивался. Не хотел видеть, как она стоит там со своим уродливым котом и смотрит мне вслед.Или не смотрит. Что ещё хуже.

Три месяца. Три чёртовых месяца после войны я думал о ней каждый день. Жива ли? Где она? Успела ли добраться до убежища? А когда увидел её сегодня между этими ржавыми стеллажами — сердце чуть не выпрыгнуло из груди.

Слава Богу. Она выжила.Это была первая мысль. Не "какого чёрта она тут делает" и не "вот же совпадение". Нет. Просто — слава Богу, она жива.

А потом она посмотрела на меня. И в её глазах была такая ненависть, что я понял — ничего не изменилось. Для неё я всё ещё предатель. Всё ещё тот, кого она застала с Машей.

Я вышел из супермаркета. Солнце било в глаза — яркое, равнодушное. Как будто ему плевать, что мир закончился. Город лежал в руинах. Скелеты высоток царапали небо обугленными рёбрами. Провалившиеся крыши зияли чёрными дырами. Машины стояли там, где их бросили — занесённые пылью и пеплом, с выбитыми стёклами, с распахнутыми дверями. Кое-где ещё торчали деревья — мёртвые, скрюченные, чёрные. Как обугленные руки, тянущиеся к небу.

Красота, блин.

Раньше тут была кофейня. Я брал там латте по утрам, перед работой. Теперь — груда кирпича и торчащая из-под обломков вывеска "Кофе..." — остальные буквы не пережили взрыва.

Я пошёл по улице. Потом остановился.

А куда я иду, собственно?

Обратно в свою нору? В подвал бывшего офисного здания, где я ночую на продавленном диване и считаю банки с тушёнкой? Где по ночам слышно, как наверху шуршат крысы — обычные или мутировавшие, я предпочитаю не проверять?..

Ноги сами понесли меня обратно. К супермаркету. Я встал за углом, за ржавым остовом автобуса, и стал ждать.

Идиот.

Она вышла минут через десять. Рюкзак за спиной, кошак на руках. Шла быстро, уверенно — знала куда. Перепрыгивала через обломки, обходила подозрительные тени. Выживальщица. Моя Надька — выживальщица.

Не моя. Уже не моя.

Я пошёл следом. На расстоянии. Прячась за остовами машин, за грудами битого кирпича. Как сталкер какой-то. Как маньяк.

Но я должен был знать, где она живёт. Должен был убедиться, что она в безопасности.

Только поэтому. Не из-за чего-то другого.

Надя свернула в переулок, заваленный мусором и обломками. Потом ещё раз — в узкий проход между двумя полуразрушенными домами. Остановилась у неприметной железной двери — вход в бункер. Оглянулась — я успел нырнуть за перевёрнутый мусорный бак.

Она открыла дверь и исчезла внутри.

Я стоял и смотрел на эту дверь. Ржавую. Облупившуюся. Краска слезла, петли скрипели. За ней была Надя.

Рука сама потянулась к груди. Под толстовкой, на цепочке, висело кольцо. Тонкий золотой ободок с маленьким камушком. Я носил его с того самого дня. Даже когда мир рушился, даже когда приходилось убегать от тварей, даже когда нечего было есть и негде спать.

Не снял.

Тот день... Я до сих пор помню его так, будто это было вчера. Каждую деталь. Каждое слово.

Маша появилась на пороге вся в слезах. Я сначала даже не понял, кто это — она никогда не приходила одна, всегда с Димкой. А тут стоит, трясётся, тушь размазана по щекам, губы дрожат.

— Саша... — голос срывается. — Он мне не сказал. Он мне ничего не сказал!

— Маш, что случилось? Заходи...

Она зашла. Я закрыл дверь. И тут её прорвало — она разрыдалась так, что я испугался. Настоящая истерика, со всхлипами, с трясущимися плечами.

— Дима! У него... у него опухоль нашли! В голове! А он молчал! Три месяца молчал!

У меня земля ушла из-под ног. Димка. Мой дружбан. Мы с ним с первого класса. Вместе в футбол гоняли во дворе, вместе первый раз напились на выпускном, вместе на программистов поступали, вместе первую работу искали.

— Что? — голос охрип. — Какая опухоль?

— Я случайно увидела выписку! Он прятал, а я нашла... Саша, что мне делать? Что?!

Я обнял её. Просто обнял. Потому что она рыдала, потому что у меня у самого руки тряслись и в голове было пусто, потому что — Димон, чёрт возьми, как же так? Почему ты не сказал? Почему мне не сказал?

И в этот момент открылась дверь.

Надя стояла на пороге. С пакетом из магазина в руке. Ключи ещё в замке. Смотрела на нас — на меня и на Машу в моих объятиях.

Немая сцена.

Я отпустил Машу. Шагнул к Наде.

— Надя... Это не то, о чём ты подумала!

Самая тупая фраза в истории человечества. Я это понял в ту же секунду, как произнёс. Но что ещё я мог сказать?

Надя смотрела на меня. Глаза сухие. Лицо — как маска. И голос, когда она заговорила, был чужой. Ледяной. Спокойный.

— Знаешь, Саш... Даже если ты останешься последним мужчиной на Земле — я с тобой разговаривать не буду.

Развернулась. Дверью — ХЛОП. Так хлопнула, что штукатурка посыпалась с потолка.

Я рванул за ней. Выскочил на лестницу.

— Надя! Подожди! Дай объяснить!

Она не обернулась. Даже не замедлилась. Просто шла вниз по ступенькам — быстро, ровно, как робот.

— Это Маша! Девушка Димки! У него опухоль нашли, она пришла...

Хлопнула дверь подъезда.

Я стоял на лестнице как идиот. А в кармане лежало кольцо. Я хотел сделать предложение в тот вечер. Столик в её любимом ресторане — забронирован. Свечи — куплены. Речь — отрепетирована перед зеркалом, как дурак, пять раз.

"Надя, мы вместе уже два года, и я понял, что не хочу просыпаться ни с кем другим. Выходи за меня?"

Я так и не произнёс эти слова.

Потом я пытался до неё достучаться. Звонил — сбрасывала. Писал — без ответа. Приходил к ней домой — не открывала. Потом она заблокировала мой номер.

А тридцать первого июля начались бомбёжки. И стало не до объяснений.

Я стоял у её бункера и думал — какой смысл? Она меня ненавидит. Не поверила тогда, не поверит и сейчас. Три месяца после ядерного удара прошло, а она смотрит на меня так же. С той же ледяной злостью.

Надо просто уйти. Забыть. Жить дальше.

Пальцы сжали кольцо сквозь ткань толстовки.

Три месяца я думал, что она погибла. Представлял самое страшное. Просыпался ночью в холодном поту. А она жива. Жива, здорова и по-прежнему ненавидит меня.

Но жива.

Я подошёл к двери. Постоял ещё секунду. Потом постучал.

Тишина.

Потом — шаги. Её шаги, я бы узнал их из тысячи.

— Кто там? — голос настороженный, глухой через железо.

— Это я.

Пауза. Долгая.

Дверь открылась.

Надя смотрела на меня снизу вверх. Удивлённо. Растерянно.

— Как ты меня нашёл?

Я протянул ей банку консервов. Ту самую, из-за которой мы дрались в супермаркете.

— Вот. Ты забыла.

Она посмотрела на банку. Потом на меня. Брови поползли вверх.

— С-спасибо... — голос неуверенный, тихий.

Пауза. Неловкая, тяжёлая.

— Зайдёшь? — спросила она наконец.

Я кивнул. Зашёл.

Бункер оказался маленьким. Бетонные стены, низкий потолок. Полки вдоль стен — почти пустые. Пара банок, пакет крупы, бутылка воды. Теперь понятно, зачем она полезла в супермаркет, рискуя нарваться на мутантов. Маленький стол, один стул. Тусклая лампочка под потолком. Холодильник в углу гудел натужно, как старик с астмой. Труба под потолком подтекала — капало в подставленное ведро. В открытую дверь виднелась вторая комната — краешек кровати, тумбочка.

— А у тебя... уютно, — сказал я.

— Спасибо, — она скривилась. — Сама дизайн делала.

Котик сидел у миски с едой. Увидел меня — и мгновенно преобразился. Шерсть дыбом, гребни на спине растопырились, глаза сузились. Зашипел так, что я отшатнулся.

— Ого!

Надя бросилась к нему, подхватила на руки.

— Тише, малыш, тише... — голос сразу стал мягким, нежным. — Он хороший.

Я поднял брови. Она это сейчас серьёзно? В мой адрес?

Котик успокоился, но косился на меня недобро. Явно не доверял.

— Ну и как ты своего защитника назвала? — спросил я, стараясь говорить нормально. Как будто мы просто болтаем. Как будто между нами ничего не было.

— Да вот как раз выбирала... — она посмотрела на кота.

Я тоже посмотрел. Гребни костяные, хвост с шипами, глаза странные — со стальным отливом. Тварюшка ещё та.

— Дитя апокалипсиса... — хмыкнул я. — Может, Апокалипсис и назвать?

Кот зарычал. Прямо на меня. Низко, угрожающе.

Я поднял руки.

— Ладно-ладно, понял! Молчу!

— Может... Мурзик? — сказала Надя задумчиво.

Кот мгновенно перестал рычать. Замурлыкал. Потёрся об неё головой.

— Смотри-ка, — я не удержался от улыбки. — Ему нравится!

— Мурзик... — Надя улыбнулась коту. Мягко, нежно. Так она раньше мне улыбалась.

— Серьёзно? — я помотал головой. — У него гребни как у дракона, глаза металлические — и Мурзик?!

— Ему нравится! — отрезала она.