Искра

— Левша, — сказал Кирилл. — Я так и думал.

Гвоздь смотрел на него снизу, и в этом взгляде уже не было ни приветливости, ни насмешки. Была только злоба, перемешанная со страхом, и ещё что-то детское, жалобное. Рот у него не закрывался, потому что нижняя челюсть висела набок.

Кирилл нагнулся и снял с его пояса жестяной пенал.

На улице было тихо. Коренастый, пошатываясь, поднялся и побрёл прочь, не оглядываясь, держась за горло, как слепой за поручень. Гвоздь тоже пополз, сперва на четвереньках, потом, шатаясь, на ногах, прочь от ворот и от этого страшного рыжего человека, который оказался вовсе не рыжим. Васька остался лежать там, где упал.

Кирилл не стал смотреть ему в лицо.

Блокнот

Он не сразу понял, что дрожит.

Не от страха, а от выброса, от того, что тело, затянувшее ремни и пошедшее в бой, теперь не знало, куда девать лишнюю силу. Он сел на корточки у ворот, размотал ремни, разжал пальцы. Костяшки были содраны до мяса, и из них сочилась кровь, смешиваясь с рыжей грязью на ремне. На левом плече рукав порвался, под ним тянулась тонкая, горячая борозда от дроби. Неглубокая. Промыть и забыть.

Пенал лежал у него на колене. Он открыл крышку.

Внутри, в промасленной бумаге, ровными рядами лежали плунжерные пары. Четыре штуки, блестящие и нетронутые. Рядом нагнетательные клапаны, медные прокладки, мелкий крепёж в бумажном пакетике. Заводская упаковка, закрытая ещё до того, как кончился мир. Он перебрал их пальцами, осторожно, как перебирают чужие письма.

Вот оно.

Пятнадцать лет назад он бы не поверил, что будет держать в руках такое сокровище и бояться уронить. Теперь это была свобода. Это был шанс услышать, как дизель оживёт.

— Вы это из-за него, да?

Голос раздался совсем рядом. Кирилл поднял глаза.

Девочка стояла в двух шагах от него и держала в руках лом, который уронил Васька. Не для угрозы, просто держала, словно опиралась. Куртка на ней была порвана на локте, на щеке подсыхала кровь, но глаза оставались сухими. Она смотрела на пенал, а не на него.

— Я видела, как вы смотрите на него, — сказала она. — Через щель. Я видела, что вы смотрите не на меня.

Она произнесла это без упрёка. Констатация, как говорят о погоде.

Кирилл молча закрыл крышку.

— Верно, — сказал он. — Не на тебя.

— Хорошо, — кивнула она. — Так честнее.

Он не нашёлся, что ответить. Он ждал слёз, благодарности, истерики, чего угодно, к чему можно было бы привыкнуть и отгородиться. А получил разговор взрослого человека с взрослым человеком, и это оказалось хуже.

— Как тебя зовут?

— Алиса.

— Откуда ты, Алиса?

— Издалека. — Она перехватила лом поудобнее. — Мне нужна вода. И чтобы вы меня не гнали хотя бы до вечера. Они вернутся.

— Вернутся, — согласился Кирилл. — Не сегодня. Гвоздь сперва челюсть соберёт.

— Тогда завтра. — Она помолчала. — Или через два дня.

Он поднялся, и колени хрустнули. Посмотрел на улицу, на тело у ворот, на пустые окна соседних домов, где за пять лет не осталось ни одной живой души, кроме крыс. Потом на девочку. Она стояла, выпрямившись, как стоят те, кто давно решил, что просить ещё раз не будет.

Такой же взгляд был у Лены, когда она не хотела, чтобы отец видел, что ей страшно.

Он отвёл глаза.

— Заходи, — сказал он. — Воду найдёшь в бочке. Из кружки не пей, пока не вскипячу.

Она кивнула, прошла мимо него в калитку и остановилась на пороге бокса. Потянула носом. Слабый запах гари, масла, холодного железа.

Потом она увидела Тойоту, и он увидел, как изменилось её лицо.

Это не был страх. Не восхищение. Что-то иное, жадное и осторожное, как у человека, который видит вдали огонь после долгой ночи.

— Она на ходу? — спросила Алиса.

— Нет.

— Но будет?

— Если повезёт.

Она сняла рюкзак, расстегнула молнию и достала из него потрёпанный блокнот в клеёнчатой обложке, перетянутый резинкой. Края были замусолены, на корешке виднелись тёмные пятна. Не крови, скорее чая, масла, пота. Она держала его двумя руками, как держат вещь, которой нельзя лишиться.

— У меня есть кое-что, что вам нужно больше, чем пенал, — тихо сказала она. — Но сначала я хочу поесть, помыться и поспать. А потом поговорим.

Кирилл посмотрел на блокнот. Потом на девочку. Потом на ржавую жестяную коробку у себя в руках.

Снаружи, на мокром гравии, остывало чужое тело. Где-то за кварталом, в пустых домах, хромал раненый Гвоздь. А в боксе, в углу, под брезентом, вздохнула старая «Тойота», словно и она услышала и теперь ждала.

Кирилл молча прикрыл калитку и задвинул засов.

Глава 2. Сделка на руинах

Она проспала до вечера.

Кирилл не планировал оставлять её у себя на ночь, но девочка уснула, едва добравшись до кушетки. Села, чтобы разуться, и завалилась на бок, не доведя дело до конца, с одним ботинком на ноге. Он постоял над ней минуту, потом стянул второй ботинок, накрыл её ватником и отошёл, злясь на себя. Раз уж пустил, надо хотя бы не мешать.

Тело у неё было лёгкое, как у птицы. Он заметил это, когда поправлял куртку на плече: под тканью прощупывались только кости. Сколько она не ела по-человечески? Неделю? Две? Он достал из ящика банку тушёнки, вскрыл ножом и поставил разогреваться на буржуйку. Банка двенадцатая. Теперь одиннадцатая, подумал он и тут же рассердился на себя ещё сильнее.

Потом занялся делом, потому что руки без дела — это мысли, а мысли о десятилетней девочке в его боксе были нежеланными.

Но прежде чем сесть за насос, нужно было закончить то, что осталось за воротами.

Тело

Васька лежал там, где упал: лицом вниз, раскинув руки, в луже, которую за ночь успел затянуть тонкий ледок. Кирилл вышел через калитку, постоял над ним и, не глядя на торчащую из спины шпильку, перевернул тело на бок. Парню было лет девятнадцать. Под рыжими полосами, нанесёнными краской из ржавой воды, оказались веснушки, которые дождь уже начал смывать. Рот был приоткрыт, как у человека, не договорившего фразу.

Кирилл вытащил болт, обтёр о траву и сунул за пояс: шпильки нынче на дороге не валялись. Потом обшарил карманы. Нож самодельный, из пилы. Горсть сушёных яблок, завёрнутая в тряпицу. Огрызок карандаша. И сложенный вчетверо лист из школьной тетради в клетку, на котором неумелой рукой была нарисована лошадь. Корявая, с пятью ногами, но с очень внимательными глазами.

Он долго держал листок в пальцах.

Потом сходил за лопатой, взял Ваську под мышки и потащил за гаражи, в заросший бурьяном пустырь, где давно никто не ходил. Земля была тяжёлая, холодная, пересыпанная битым кирпичом. Рыл он час. Положил парня на спину, сложил руки на груди, листок сунул ему под рубаху. Закидал землёй, притоптал, сверху набросал кирпичей, чтобы не раскопали собаки.

Ничего не сказал. Молитв он не знал, а слова, которые приходили на ум, были не для этого места.

Обратно шёл медленно. Руки пахли сырой глиной, в голове гудело. Он не жалел о том, что сделал: тот, кто пришёл ломиться в чужие ворота с ломом, платит по этому счёту, и Кирилл не собирался платить вместо него. Но он слишком хорошо помнил цену, которую заплатил сам за пять лет жизни в этом мире, чтобы думать, будто убитый враг перестаёт быть человеком.

У ворот он смыл с гравия кровь. Вылил два ведра воды, посыпал сверху песком, прошёлся граблями. Хорошо поработал: через час никто бы не сказал, что здесь что-то случилось. Только в одном месте, у самой створки, осталась вмятина от лома, и он провёл по ней ладонью, как по шраму.

Петли оказались хуже, чем он думал. Три болта из шести выползли из гнёзд почти наполовину, а один сидел так, что держался на последнем витке резьбы. Кирилл выбил их все, вытащил и заменил новыми, выточенными на станке накануне, с контргайками и шплинтами из мягкой проволоки. Поперёк створок, изнутри, поставил ещё один брус из дубовой шпалы, в пазы, которые выдолбил за полчаса. Теперь ворота выдержали бы и бревно.

Закончив, он обошёл бокс снаружи. На сырой земле у переулка нашлись следы лошадиных копыт. Три лошади, ушли на восток, рысью, не торопясь. Он присел, потрогал край отпечатка. Свежие. Часа три назад.

Гвоздь не станет рисковать, пока не соберёт людей. Но соберёт. Такие всегда возвращаются.

В переулке он снял со стены гаража несколько ржавых банок, набил их мелкими камнями, повесил на проволоку на уровне колена по обе стороны от ворот и спрятал концы под кучей щебня. Ничего особенного. Просто звонок. На случай, если ночью к нему придёт кто-то, кто не станет стучать.

Пенал лежал на верстаке, раскрытый, под лампой-коптилкой. Он достал плунжерные пары одну за другой и разложил на чистой ветоши, как хирург раскладывает инструменты. Блестящие цилиндрики, подогнанные друг к другу с точностью в доли микрона, нельзя было трогать голыми пальцами: пот оставляет следы, а следы ржавеют. Он натянул тонкие тканевые перчатки, которые берёг как раз для такого случая, и склонился над разобранным насосом.

Насос лежал на втором верстаке, вывернутый наизнанку, и напоминал вскрытое животное. Корпус, кулачковый вал, толкатели. Один за другим он вытаскивал изношенные плунжеры, промывал гнёзда остатками растворителя, сушил и смотрел на свет. Старые пары были изъедены — не страшно, но заметно, как заметна износившаяся подошва. Так насос и гнал давление: с провалами, неровно. Теперь всё будет иначе.

Он работал, не поднимая головы, час или два. Пока в бокс не вползла серая вечерняя полутьма, а за стеной не раздалось тихое, настороженное:

— Можно посмотреть?

Кирилл не вздрогнул. Но рука с пинцетом остановилась.

Алиса стояла в трёх шагах от верстака, заспанная, с примятой щекой и спутанным хвостом, и смотрела на плунжерную пару у него в пальцах. Ботинок на ней не было, только серые носки. Она переступила с ноги на ногу, как делают дети, которые не уверены, что им позволят остаться.

— Не трогать, — сказал он.

— Я не трону.

— Руки за спину.

Она послушно заложила руки за спину и подошла ближе. Посмотрела на насос, на разложенные детали, на лампу. Потом перевела взгляд на его плечо, где под тканью проступала повязка.

— Вы ранены.

— Царапина.

— Её надо промыть. Лучше отваром коры, чем просто кипячёной водой. Есть что-нибудь с дубильными веществами?

— Откуда ты знаешь про дубильные вещества?

— Мама была врачом. — Она сказала это ровно, как говорят о факте, давно перестав быть болью. — Не только врачом. Но этому меня учила она.

Кирилл посмотрел на неё внимательнее. Грязь и усталость скрывали лицо, но, умытая, она, наверное, была бы красивой: тонкие брови, упрямый подбородок, глаза очень светлые, серо-голубые. Он отвёл взгляд.

— Ешь, — сказал он. — Каша на буржуйке.

Она ела жадно, но аккуратно, придерживая миску левой рукой, чтобы не перевернулась. Он молча наблюдал краем глаза. Потом она отложила ложку, вытерла рот тыльной стороной ладони и спросила:

— Можно я посмотрю вашу машину?

Осмотр

Он не ответил, и она восприняла это как согласие.

Брезент был тяжёлый, пропитанный старым маслом, и она сдвинула его не сразу. Ей пришлось встать на цыпочки и тянуть обеими руками, пока он не сполз с капота ленивой, шуршащей волной. Тойота обнажилась целиком: выцветший песочный кузов, вмятина на правом крыле, вытертая резина на порогах, высоко поднятый кузов пикапа. Железо, которое честно пахало и честно ржавело.

Алиса обошла её кругом, не прикасаясь. Остановилась у передней оси, присела на корточки и заглянула под бампер.

— Рама целая, — сказала она. — Лонжероны без трещин. Передние рычаги в порядке, сайлентблоки старые, но живые. Рулевые тяги… — Она сощурилась. — Люфт в правом наконечнике. Небольшой.

Кирилл положил пинцет. Медленно.

— Откуда ты это знаешь?

— Папа показывал. — Она не обернулась. — Он не любил, когда я просто ходила вокруг машин. Говорил: хочешь смотреть, смотри как инженер. Сначала рама, потом подвеска, потом всё остальное. Что у вас под капотом?

— Двухлитровый дизель. Два «эл». Механика, без единого датчика.

— Я знаю, что это такое. — Она встала, отряхнула колени и посмотрела на него снизу вверх. — Можно открыть?

Он подошёл и сам поднял капот. Мотор лежал под ним тёмный и тяжёлый, как спящий зверь, покрытый тонкой плёнкой консервационной смазки: он обмазал каждый болт, каждую гайку, каждый штуцер, когда закрывал машину на зимовку. Алиса приподнялась на цыпочки, заглянула внутрь и тихо присвистнула.

— Здорово. Это вы сами так сохранили?

— Сам.

— Видно. — Она провела пальцем в сантиметре над крышкой клапанов, не касаясь. — А почему не ездите?

— Нет топлива. Нет дорог. Насос разобран.

— Но у вас теперь есть ремкомплект.

— Есть.

Она помолчала. Потом, не глядя на него, спросила:

— Вы ведь хотите уехать?

Вопрос был простой. Кирилл почувствовал, как внутри него что-то лязгнуло, как лязгает заклиненный механизм, когда его пробуют провернуть.

— С чего ты взяла?

— Никто не копит ремкомплекты ради удовольствия. — Она подняла голову. — И никто не ставит на мёртвую машину новые колодки, если не собирается когда-нибудь ехать.

Она была права. Колодки он поменял в позапрошлом году, ни для чего, просто потому, что не мог видеть их истёртыми. Просто чтобы чувствовать, что машина живая.

— Куда ты идёшь? — спросил он вместо ответа.

— В Колыбель.

— Куда?

— Так называется научный городок в уральских лесах. — Она произнесла это без пафоса, как произносят адрес. — Отсюда на восток. По прямой около трёхсот километров, но по дорогам больше. Моя семья должна быть там.

Кирилл смотрел на неё и молчал. Триста километров. В мире, где ни одна дорога не расчищена, где мосты рухнули, где в лесах живут стаи одичавших собак и люди, которые хуже собак. Триста километров для одиночки — это билет в один конец.

— Ты шла одна?

— Сначала не одна. — Она отвела взгляд. — Но так вышло.

Она не продолжила, и он не стал спрашивать.

Блокнот на верстаке

У неё было только одно условие. Она сформулировала его просто, как диктуют по складам:

— Вы помогаете мне дойти до Колыбели. Довезти. На вашей машине, если получится. Если не получится, значит, дойти пешком. А я за это отдаю вам вот это.

Она положила на верстак блокнот.

Он лежал между разобранным насосом и лампой, потрёпанный, в клеёнчатой обложке, перетянутый резинкой, и Кирилл смотрел на него, не прикасаясь. Блокнот не выглядел драгоценностью. Таким блокнотом можно было записывать список покупок или рецепт борща. Клеёнка потрескалась по углам, на обложке проступало жирное пятно, на одной из страниц виднелся круглый след от чашки.

— Что это?

— Дневник моего отца. Он конструктор. Дизельщик. — Алиса положила на обложку ладонь, словно удерживала его от побега. — Там всё, над чем он работал. Чертежи, схемы, расчёты, как запускать старые дизельные узлы без электроники, как восстанавливать топливную аппаратуру. И координаты.

— Чего?

— Тайников. — Она подняла на него глаза. — Подземное хранилище. Вы знаете, как называлось такое при советской власти? «Хранилище стратегического запаса». Там тонны качественной солярки и масла, в герметичных ёмкостях, законсервированной ещё до перестройки. Папа записал, где оно находится. Я знаю, потому что видела, как он рисовал.

Кирилл не двигался.

Тонны. Он повторил это слово про себя, медленно, как пробуют на вкус что-то непривычное. Тонны солярки. Он не видел столько топлива за последние пять лет. Не слышал даже, чтобы кто-то говорил о таком объёме. Литр хорошей солярки стоил на рынке больше, чем литр воды. Тонна… Тонна означала машину, которая едет. Тонна означала свободу.

— Покажи, — сказал он.

— Нет.

— Почему?

— Потому что если покажу, вы отнимете. — Она произнесла это без обиды и без вызова, как говорят о чём-то само собой разумеющемся. — Вы хороший человек, я так думаю. Но я видела, как люди смотрят на то, что им очень нужно.

Он мог бы взять блокнот. Мог бы вытряхнуть из неё всё, что она знает, за пять минут, и она не смогла бы его остановить: десятилетняя девочка против человека, который в одиночку вышел против троих. Он понимал это. Она понимала, что он понимает. Она всё равно стояла и держала ладонь на обложке.

В этом было что-то, чему он не сумел подобрать названия.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Одну страницу.

Она помедлила, потом сняла резинку и открыла блокнот на странице, которую, судя по всему, выбрала заранее. Повернула к нему.

На листе была схема. Тонкие, уверенные линии, написанные чёрной гелевой ручкой. Топливный насос в разрезе, привод, регулятор, штуцеры, и стрелки, и мелкие пометки в углу, сделанные быстрым почерком человека, который привык, что его мысли прочтут только он сам. Схема была не просто красивой. Она была правильной. Кирилл ощутил это раньше, чем успел проверить: так правильный механизм ощущается кончиками пальцев, прежде чем начинает работать.

Он читал секунд тридцать. Потом поднял глаза.

— Твой отец знал своё дело.

— Знал, — сказала Алиса.

Она закрыла блокнот, надела резинку и прижала его к груди.

— Договорились?

Кирилл посмотрел на Тойоту. На разобранный насос. На пенал, на плунжерные пары, лежащие на ветоши, как драгоценные камни. Потом на девочку.

Пять лет он жил в этом боксе, ожидая, пока что-нибудь изменится. Теперь изменилось.

— Договорились, — сказал он.

Первая ночь

Поздним вечером, когда всё было сказано, они сели ужинать по-настоящему, вдвоём, за верстаком, на котором ещё лежали детали насоса.

Каша была густая, горячая, с луком, который Кирилл берёг на особый случай и теперь не понимал, почему достал. Алиса ела, макая в миску кусок чёрного хлеба, и всё время поглядывала на блокнот, лежавший рядом. Она не выпускала его из виду, даже когда тянулась за ложкой.

— Расскажи, как ты шла, — сказал Кирилл. — Не потому что любопытно. Мне надо знать, что тебе известно о дороге.

Она положила ложку.

— Я жила у тёти Вали. Мамина сестра, в посёлке за Лесным. Папа с мамой оставили меня с ней за месяц до войны, сказали, что скоро вернутся. Потом всё погасло. Тётя Валя держала огород и коз, и мы пережили почти пять лет. А в феврале у неё воспалились лёгкие, и она…

Она запнулась, но не заплакала. Только провела пальцем по краю миски.

— Я хотела идти одна. Не получилось. Сосед, дядя Петя, сказал, что проводит. У него была лошадь и телега. Мы ехали двенадцать дней. На тринадцатый нас остановили люди с рыжими рукавами.

Кирилл не пошевелился.

— Они забрали лошадь и всё, что было в телеге. Дядя Петя попробовал спорить. — Она подняла глаза. — Его убили. Я убежала в лес. А когда вышла, шла ещё девять дней одна, пока не увидела дым над вашим городом.

— Они шли за тобой?

— Не знаю. Сегодня я их увидела уже рядом с вашим гаражом.

Он кивнул. Не стал говорить, что это объясняет, откуда у Гвоздя нашёлся повод оказаться у его ворот именно сейчас. Не стал говорить, что, возможно, девочка привела их сама, не зная этого. Она и так понимала. Ей хватило бы одного взгляда на его лицо.

— Спасибо, что рассказала, — сказал он вместо этого. — Ешь.

Она доела молча. Потом вымыла миску в ведре, вытерла и аккуратно поставила на полку рядом с его кружкой. Он смотрел, как её маленькие руки обращаются с посудой, и вдруг заметил, что в его боксе впервые за пять лет что-то стоит в паре. Две миски. Две ложки. Две кружки.

Он отвернулся к станку.

Звонок

Ночью банки зазвенели.

Он не спал. Лежал на кушетке, которую уступил девочке, а сам устроился на полу в ватнике и слушал, как гудит в трубе ветер. Когда в переулке послышался короткий дребезжащий звон, Кирилл уже стоял на ногах, с самострелом в руке и рукояткой домкрата под мышкой. Он взвёл лук за двадцать пять секунд. Быстрее, чем когда-либо.

Потом подошёл к щели и прижался глазом к шкурке.

В переулке, на самом свету от луны, стояла тощая рыжая собака. Не ржавая, а просто рыжая, с поджатым хвостом и висящим боком. Она зацепила проволоку лапой и теперь стояла, растерянно глядя на банки, звякавшие у неё под носом. Потом обнюхала камень, чихнула и убежала.

Кирилл выдохнул. Опустил самострел.

— Это ловушка? — спросил за спиной тихий голос.

Он не обернулся. Знал, что Алиса стоит в трёх шагах, в ботинках, которые она, оказывается, успела надеть, с блокнотом, прижатым к груди.

— Не ловушка. Звонок.

— Научите.

— Чему?

— Как делать. — Она шагнула ближе. — Чтобы я тоже могла.