Искра

Oro Del Oro

Искра

Пролог. К шести

В то утро пахло яичницей.

Кирилл стоял в дверях кухни, застёгивая рабочую куртку, и смотрел, как дочь на табуретке считает ложки. Она всегда считала. Ступеньки в подъезде, фонари вдоль дороги, облака в окне автобуса. Когда ей было пять, она впервые пересчитала звёзды над дачей и записала в тетрадку, что их «семнадцать, но, наверное, больше». С тех пор тетрадка не отлипала от неё.

— Двенадцать, — сообщила Лена, не оборачиваясь. — Одна лишняя. Мама опять купила ложку, которая нам не нужна.

— Это не лишняя, это запасная, — донёсся из комнаты голос жены.

— Лишняя.

Он улыбнулся, нагнулся, поцеловал дочь в макушку. Волосы пахли шампунем с яблоком. Она отмахнулась, не отрываясь от ложек, но уголок рта у неё дёрнулся: точь-в-точь как у него самого.

— Пап, ты сегодня придёшь пораньше?

— Не знаю, малыш. Заказов много.

— Ты обещал на прошлой неделе.

— Обещал, — признал он. И, подумав, добавил: — К шести. Честное слово.

— Честное-пречестное?

— Честное-пречестное.

Она кивнула, как кивают взрослые, подписавшие контракт, и вернулась к ложкам.

Автоцентр

К двум часам дня в боксе стояла обычная рабочая духота.

Он был старшим мастером в крупном сервисе на окраине: двенадцать подъёмников, тридцать человек в смене, очередь из дорогих иномарок, чьи хозяева не умели отличить масляный фильтр от воздушного. Кирилл ценил этот шум. Гудели компрессоры, хлопали пневмогайковёрты, на столах мигали экраны диагностики, подключённые к блокам управления. Всё вокруг было напичкано электроникой, и он давно научился сквозь неё слышать главное: металл. Как работает подшипник. Как дышит поршневая. Как стучит шатун, когда ему пора на покой.

На третьем подъёмнике, задранная под потолок, висела старая «Тойота». Белый «Хайлюкс» с двухлитровым дизелем, без единой микросхемы: машина клиента, который отказывался продавать её уже лет пятнадцать. Кирилл возился с ней в обеденный перерыв, для души. Заменил сальник, подтянул рулевые тяги. Помощник, молодой парень по имени Стас, покосился на машину и пошутил:

— Шеф, ну зачем вам этот динозавр? Сегодня такие уже не делают.

— Зато эти ещё поедут, когда остальные встанут, — сказал Кирилл, не оборачиваясь.

Он не думал, что говорит что-то важное. Просто привычная реплика старого механика.

В четырнадцать часов семь минут по времени, которое он потом долго вспоминал, всё погасло.

Это случилось не сразу и не ярко. Вдруг оборвался гул компрессоров, и стало так тихо, что слышно было, как в углу капает с крана вода. Погасли лампы под потолком, будто кто-то дёрнул рубильник. Экраны диагностики схлопнулись в точки и потухли. Подъёмники замерли, и висевшая на них «Тойота» с глухим ударом осела на упоры.

— Э, — сказал Стас. — Чего?

Кирилл не ответил. Он стоял, вслушиваясь в тишину, и впервые за двадцать лет не слышал ни одной машины в округе.

Потом снаружи донёсся странный звук. Тихий, нарастающий, похожий на шелест: десятки автомобилей на проспекте останавливались разом. Не тормозили, а именно глохли, один за другим, как ряд костяшек домино. Он вышел во двор. Улица была забита. Машины стояли в три ряда, водители вылезали из кабин, стучали по рулям, поднимали капоты, тыкали в мёртвые телефоны. Кто-то кричал. Кто-то смеялся нервным, срывающимся смехом. Над крышами, высоко в бледном небе, тянулся белый след самолёта, и Кирилл увидел, как этот след вдруг перестал быть прямым, дрогнул и пошёл вниз.

Он не стал смотреть дальше.

Дорога

До дома было четырнадцать километров.

Он шёл пешком. Сперва быстро, потом бегом, огибая заглохшие машины, которых становилось всё больше, и толпы людей, не понимающих, что произошло. На перекрёстках стояли мёртвые светофоры. В магазинах гасли витрины. Из окон высоток кричали, звали, спрашивали, но никто не отвечал.

Он достал телефон. Экран был чёрный, как вымытый камень. Он убрал его в карман и больше не доставал.

Первые полчаса он думал: сейчас включится. Через час: надо идти. Через два перестал думать вовсе. Сердце колотилось в горле, ноги гудели, рабочие ботинки, которые он не снял, натёрли пятки до крови. Он бежал мимо людей, бросавших всё, мимо матерей с колясками, мимо мужчин в костюмах, сидевших прямо на тротуарах с застывшими лицами. Над городом нависла странная гулкая пустота, какая бывает в храме после службы.

На часах, старых механических, с потёртым ремешком, которые подарил ему отец, было без восьми минут шесть, когда он добежал до своего двора.

Он успел. Раньше, чем обещал.

Подъезд был открыт настежь. Лифт молчал. Он взлетел по лестнице, считая про себя ступеньки, как считала Лена: сто двадцать, сто двадцать одна. Дверь квартиры стояла нараспашку. В прихожей горел остывший свет заходящего солнца, на вешалке висела её куртка. На кухонном столе стояла чашка с недопитым чаем.

— Лена! — крикнул он. — Оля!

Тишина.

Он обошёл комнаты. Постели не тронуты, окна закрыты, в ванной капает вода. Всё лежало на местах, всё, кроме них. В детской на подоконнике, раскрытая, как оставляют книгу, лежала школьная тетрадь в клетку.

Он не стал её читать. Тогда не стал. Просто сел на пол, прислонился спиной к стене и сидел так, пока солнце не ушло за соседний дом и в комнате не стало совсем темно.

В шесть часов, как и обещал, Кирилл был дома.

Его никто не ждал.

Глава 1. Ржавчина и болты

Железо просыпается раньше людей.

Кирилл знал это давно, ещё с тех времён, когда в сервисе по утрам потрескивали остывающие выпускные коллекторы, а под подъёмниками тихо капало масло. Теперь в боксе потрескивала только кровля: за ночь профнастил остывал и сжимался, и по всему потолку, от ворот до задней стены, пробегали сухие щелчки, словно кто-то невидимый шёл по крыше и пробовал её на прочность. В углу, под брезентом, оседала на рессорах старая «Тойота». По утрам она вздыхала, когда сырость добиралась до подвески.

Он лежал на узкой кушетке, застеленной двумя ватниками, и слушал, не открывая глаз. Ветер с северной стороны, тянет по щели под воротами. Капля из бочки: значит, ночью шёл дождь и бочка наполнилась. За стеной тихо. Хорошая тишина. Плохая была бы другой: слишком ровной, как у зверя, замершего перед прыжком.

Пять лет назад утро начиналось с вибрации телефона на тумбочке. Кирилл не вспоминал об этом нарочно. Просто тело всё ещё помнило, что в этот час положено тянуться рукой к тумбочке, и рука иногда тянулась. Теперь на тумбочке из ящика от подшипников лежал молоток с отполированной до блеска рукоятью.

Он сел, спустил ноги на бетон и подождал, пока уйдёт холод из суставов. Тридцать восемь лет. Спина помнила каждый гружёный подъёмник, плечи помнили каждую заклинившую гайку, а кисти, широкие и тёмные, с въевшейся в трещины кожи смазкой, которую не брало никакое мыло, помнили всё сразу. Это были руки человека, который всю жизнь что-то откручивал, и ни одна из них давно не дрожала.

На умывание ушёл ковш воды из бочки. Вода была дождевая, прошедшая через фильтр, который он собрал в первую зиму: в разрезанной канистре слоями лежали крупный гравий, речной песок, толчёный древесный уголь и в самом низу сложенный вчетверо кусок плотной брезентовой ткани. Всё равно её следовало кипятить. Воду он пил только после кипячения. В первый год Кирилл видел, что бывает с теми, кто решил, будто прозрачная значит чистая.

Буржуйка была сделана из газового баллона. Он выпилил в боку дверцу, приварил трубу из выхлопной системы грузовика, а на верхнюю часть навесил отсечку из тормозного диска, чтобы накапливала тепло. Растопка у него лежала наготове: щепки от старых поддонов, берестяной свиток, скрученные в жгуты газеты. Чиркнул огнивом, поймал искру на трут, и через минуту внутри заурчало, а по боксу пополз запах горящего дерева. Он не любил этот запах. Он напоминал ему о других кострах, о тех, что горели в первый год на каждой улице, пока в городе оставалось что жечь.

На завтрак была вчерашняя каша, разогретая прямо в котелке, с ложкой тушёнки. Банок в ящике оставалось одиннадцать. Он давно перестал считать их ради тревоги, считал ради расчёта: одиннадцать банок плюс картошка, которую ему приносили за работу, плюс рыба из озера, если повезёт, и так до весны. Он ел медленно, глядя на лампу-коптилку, мерцавшую на верстаке. Масла для неё осталось на две недели. После этого придётся либо менять, либо работать при свете из дверного проёма, а там день короткий.

Закончив, Кирилл вымыл котелок песком, поставил на печь воду для чая из сушёной липы и подошёл к станку.

Станок

Станок был его гордостью, хотя самому себе он бы в этом не признался.

Пятнадцать лет назад небольшой токарный «ТВ-4» купили для учебной мастерской при колледже, потом колледж закрылся, станок оказался на складе, а оттуда, за три ящика инструмента и сомнительную бумагу, перекочевал в бокс Кирилла. Он стоял у стены под чехлом, пока не стало ясно, что электричество не вернётся. Тогда Кирилл неделю не вылезал из-под него.

Привод он сделал ножной. Педаль из рессорного листа, шатун из куска трубы, а маховик отлил из тормозного диска грузовика, расплавив в самодельном горне чугунные болванки. Вышло тяжело и неуклюже, зато ход получился ровным: нажал, отпустил, нажал, отпустил, и шпиндель идёт без рывков, ровно и тихо. Ритм этот Кирилл давно перестал замечать, как не замечают собственное дыхание.

Сегодня на станке стояла шпилька. Заготовка из закалённой стали, снятая со ступицы какого-то давно мёртвого грузовика, ждала, когда её проточат под нужную резьбу. Заказчик придёт к полудню: пожилой хозяин мельницы, у которого сломалась ось жерновов. Он заплатит полмешка муки и мешочек соли. Для мельника это было грабительской ценой, а для Кирилла — честной. Когда всё в мире сгорело, оказалось, что настоящая стоимость вещей не в деньгах, а в том, сколько часов жизни человек готов отдать, чтобы они появились.

Он зажал заготовку в патроне, подвёл резец, взялся левой рукой за маховик и толкнул педаль. Металл запел.

Стружка завивалась тонкой синеватой лентой. Кирилл следил за ней, не за резцом: цвет стружки говорил больше любого штангенциркуля. Слишком светлая значит, подача мала; слишком тёмная значит, сталь перегревается, и нужно либо сбавить обороты, либо добавить смазки, а смазки добавлять было нечем, потому что масло ушло в коптилку. Он сбавил обороты и подождал. Ничего. Пошла ровно.

Если бы кто-то спросил, чем он занимается, он бы ответил: «Чиню». Но на самом деле он делал другое. Кирилл видел в вещах не то, чем они были, а то, чем они могли стать. Груда ржавых деталей на заднем дворе была для него не мусором, а складом: вот пружина от подвески, из неё выйдет рессора для телеги; вот тросик сцепления, он годится и в тетиву, и в растяжку; вот кусок стальной трубы, который при желании превратится в вал, в ось, в корпус для чего угодно. Инженерное зрение, называл он это про себя. Приходило само. Оно же не давало заснуть, когда на ум приходила очередная идея, а руки ещё не дошли.

На ручку тисков у станка была намотана детская резинка для волос, розовая, с облезшей блёсткой. Он ни разу её не снял. И ни разу не посмотрел на неё прямо.

Тойота

Машина стояла под брезентом в дальнем углу бокса, на деревянных подставках, колёса сняты и сложены стопкой рядом. Он накрыл её в первую осень, когда понял, что бензин в баках превратился в мутную жижу, а дорог, по которым можно было бы ехать, уже не осталось.

Это был «Хайлюкс» девяносто какого-то года, пикап с двухлитровым дизелем без единой микросхемы. В нём не нашлось ничего, что можно было бы сжечь импульсом: ни блока управления, ни датчиков, ни проводки, чувствительной к наводкам. Только железо, насос и форсунки. Когда город погас, Кирилл сперва даже не думал о ней. Потом, на третий месяц, пришла мысль, от которой он несколько дней не мог спать: дизельный двигатель не знает, что случился конец света. Он знает только, что ему нужны воздух, сжатие и топливо.

Топливо — вот что было проблемой.

Солярка за пять лет в баках тоже испортилась, пошла осадком и бактериями. Он слил её и сжёг в печи ещё в первую зиму. Новую взять было негде. Но Кирилл не отбросил мысль, а перевернул её: если двигатель ничего не знает о конце света, значит, ему можно дать другое топливо. Горючий газ. Дрова.

Газогенератор. Печь, которая из сухой древесины делает горючий газ, а тот гонит двигатель. Так ездили в войну, и так ездили в блокаду, когда бензина не осталось. Чертежей у него не было, но были руки, голова и пять лет в запасе. Он знал, как устроена такая установка: бункер, зона горения, зона восстановления, система охлаждения и очистки газа. Знал, сколько нужно дров на сто километров. Знал, чего не знал: сколько протянет изношенный насос на таком режиме.

Насос он разобрал месяц назад, расстелив детали на чистой тряпице. И нашёл то, что искал и чего боялся. Плунжерные пары были выработаны. Нагнетательные клапаны сидели плохо, прокладки задубели от старости. Без ремкомплекта насос будет гнать давление, как больной гонит воздух: рывками, с задержками, и двигатель сдохнет на первом подъёме.

Ремкомплекта в городе не было. Он обошёл все склады, которые знал, и несколько, которых не знал. Всё либо растащили, либо сожгли, либо забрали те, кто понимал цену.

А потом, неделю назад, он увидел его на рынке.

Рынок

Меновой рынок собирался по четвергам у старого депо, там, где рельсы ещё не успели совсем зарасти полынью. Приходили из окрестных посёлков и с дальних хуторов: с мешками, тележками, с козами на верёвках. Меняли соль на гвозди, гвозди на иглы, иглы на патроны. Деньги умерли в первую же зиму. Остались вещи и те, кто умел их делать.

Кирилл ходил туда редко, раз в месяц, не больше. Приносил то, что сделал руками, и уносил то, без чего не обойтись: соль, сухари, пару мотков проволоки. Говорил мало. Его знали и не лезли. Знали, что у него тяжёлый взгляд, а ещё что в бою он наматывает на кулаки приводные ремни и после этого человека можно хоронить в закрытом гробу. Так говорили, и он не возражал. Хорошая репутация — самая дешёвая из защит.

На прошлой неделе, в самом дальнем ряду, где торговали оружием и всем, что подозрительно лежало бесхозно, он увидел рыжих.

Это были «Ржавые». Банда пришла с востока в конце третьего года, и за два с лишним года из десятка оборванцев превратилась в силу, с которой считались даже посёлки с частоколом. Они не воровали, как воруют крысы. Они забирали. Приходили на хутор, брали всё, что понравится, и уходили, а те, кто пытался возразить, потом долго лежали лицом вниз у собственных колодцев. Отличить их было легко: рукава они красили в цвет ржавчины, вымачивая ткань в воде, где неделями томилось старое железо, а на лица, говорят, наносили рыжие полосы той же краской. Те, кто это придумал, знали, что страх любит символы.

Главаря звали Гвоздь. Худой, жилистый, лет сорока, с лицом человека, которому давно никто не отказывал. Он сидел на перевёрнутом ящике и лениво перебирал товар перед собой, а на поясе у него болтался жестяной пенал, потёртый, с остатками синей краски по углам. Кирилл узнал его сразу, раньше, чем успел понять, что узнал. Такие пеналы он видел тысячу раз: в них поставлялись ремонтные наборы для топливных насосов высокого давления. Заводская маркировка читалась даже с десяти шагов, если знать, куда смотреть.

Он подошёл ровно настолько, чтобы не выглядеть заинтересованным.

— Пенал продаёшь? — спросил он, глядя не на пенал, а на нож, лежавший рядом на ящике.

Гвоздь оглядел его снизу вверх. Улыбнулся. Улыбка у него была аккуратная, без зубов.

— А тебе-то что в нём?

— Железки. Ржавые, как твои рукава.

Один из Ржавых, стоявший за спиной у главаря, хмыкнул. Гвоздь не отреагировал.

— Он не продаётся, мужик. Мне самому дороже. — Он помолчал, потом добавил почти ласково: — Я слыхал, ты у нас мастер. Так вот, не лезь туда, где не твоё. А то подумаю ещё, что я щедрый.

Кирилл предложил двадцать килограммов картошки, три хорошие втулки и починку любого механизма, какой Гвоздю принесут. Тот только покачал головой и отвернулся. Разговор закончился. Кирилл постоял ещё секунду, запоминая детали: как пенал крепится к ремню, на каком боку, левша ли Гвоздь, как он сидит. Потом ушёл. Он не злился. Злость мешает считать.

С тех пор он возвращался к этому пеналу мыслями раз сто.

Ворота

Крик пришёл со стороны улицы.

Кирилл не сразу понял, что это крик: стружка пела под резцом, маховик мерно гудел, и звук прорвался сквозь них не словами, а скачком. Высокий, срывающийся, непривычно живой. Он снял ногу с педали. Маховик ещё прокрутился с пол-оборота и затих.

Тишина продержалась секунды три. Потом по воротам ударили кулаком, часто и бестолково, как бьют те, кто уже не надеется, что откроют.

— Откройте! Пожалуйста! Откройте!

Детский голос.

Кирилл не пошевелился. Тело, привыкшее за пять лет к тому, что каждое «пожалуйста» может оказаться приманкой, само замерло в той позе, в какой его застало: рука на маховике, вес на левой ноге. Он слушал. Один голос. Топот по гравию, шаги тяжёлые, не детские. Не меньше трёх пар. Двигаются не скрываясь, неторопливо: охотники, у которых добыча уже загнана в тупик.

Он неслышно шагнул к воротам и прильнул к смотровой щели, которую когда-то прорезал автогеном на уровне глаз и заткнул изнутри ветошью.

Улица лежала в сером утреннем свете, пустая и мокрая после дождя. У самых ворот, спиной к металлу, стояла девочка. Лет десяти, в большой, не по росту куртке, с рюкзаком, съехавшим набок. Волосы стянуты в короткий, давно не расчёсанный хвост. Под глазом тёмная полоса ушиба. Она не плакала. Она смотрела на тех, кто подходил, и в этом взгляде не было ничего детского: он прикидывал расстояние.

Их было трое. Рукава цвета ржавчины.

Тот, что шёл посередине, поправил на поясе жестяной пенал и сказал почти добродушно:

— Ну куда ты, пигалица? Нам с тобой поговорить надо. Мы ж не обидим.

Гвоздь.

Кирилл отодвинулся от щели.

Он не принимал решения. Решение пришло само, как приходит ответ на задачу, когда все числа уже стоят на своих местах. Девочка ему не нужна. Девочка — это лишний рот, лишний шум, лишняя беда. Ворота выдержат, а Ржавые уйдут, когда надоест. Так было бы разумно. Но пенал, о котором он думал неделю, покачивался сейчас на ремне в двадцати шагах от него, на пустой улице, без торговой толпы вокруг. Такого случая больше не будет.

Он будет честен с собой: он делает это не ради девочки. Он делает это ради ремкомплекта. Так проще. Так он сможет спать.

Домкрат

Самострел висел на стене слева от ворот, на двух крюках, под вытертой ветошью. Кирилл никогда не держал его взведённым: тросик сцепления, которым он заменил тетиву, от постоянного напряжения вытягивается и теряет упругость за неделю. Оружие должно ждать расслабленным, как мышца перед рывком.

Это значило, что перед выстрелом придётся потратить время. Сорок секунд, если никто не мешает.

Он снял самострел с крюков и положил на ящик у ворот. Конструкция была нехитрой и потому надёжной: две рессорные пластины, скреплённые в лук, ложе из дубовой доски, прорезь под болт, спусковой механизм из сломанного замка зажигания, переделанный так, что не узнал бы и родной конструктор. Лук был слишком тугим, чтобы взвести его руками. Хоть тресни, хоть наваливайся всем весом.

Для этого у Кирилла был домкрат.

Ромбовидный, на винте, из тех, что лежали в багажнике у каждой второй легковушки. Он закрепил его одним концом в упорной скобе на ложе, другим зацепил за петлю на тросике и взялся за рукоятку. Первый оборот дался легко. Тросик натянулся с протяжным, певучим звуком, и рессорные плечи медленно пошли назад. Второй оборот. Третий.

— Эй, внутри! — Гвоздь постучал в ворота, лениво, костяшками. — Слышь, мастер? Мы знаем, что ты тут. Мы просто хотим пацанку забрать. Не вмешивайся, и разойдёмся.

Он узнал его голос. Конечно, узнал. Значит, знал и то, кто стоит за воротами.

— Не открывайте! — крикнула девочка, и Кирилл понял, что она кричит не ему, а им, чтобы выиграть время. — Я знаю, что вы за мной! Я никуда не пойду!

Десятый оборот. Рукоятка пошла туже. Мышцы на его предплечьях вздулись под рукавами, и он поймал себя на том, что считает вслух, шёпотом, как считал когда-то, затягивая головки блоков по моменту.

— Тебе повезло, что у нас нет времени, — сказал Гвоздь, уже без добродушия. — Васька, давай лом.

Двадцатый оборот. Рессорные плечи прогнулись так, что дубовое ложе скрипнуло. Тросик звенел, как струна.

В ворота ударило что-то тяжёлое. Металл охнул и дрогнул. Ещё удар. Запор, который Кирилл сам когда-то выковал из автомобильной оси, держался, но болты на петлях, он слышал, уже выползали из старых гнёзд.

Тридцатый оборот. Он выдохнул.

Сороковой.

Щёлкнул замок. Тетива встала на спуск.

Кирилл вытащил из ящика болт: колёсная шпилька длиной с предплечье, один конец заточен на конус, другой нарезной, и на резьбу навинчена гайка вместо оперения. Тяжёлая, холодная, честная. Он вложил её в желоб ложа и поднёс самострел к бойнице в воротах.

В бойнице было видно всё.

Девочка стояла, прижавшись к стене у самых створок, там, куда не доставал замах лома. Васька, молодой, с рыжими полосами на скулах, налегал на лом. Второй бандит, коренастый, с монтировкой, подбирался сбоку. Гвоздь стоял чуть позади, положив руку на кобуру. Обрез. Скорее всего, обрез.

Кирилл прижал приклад к плечу. Ложе пахло смазкой и сосновой смолой. Он поймал в прорезь прицела грудь Васьки, выждал, пока тот замахнётся ломом в очередной раз, и нажал на спуск.

Ремни

Рессорный лук ударил глухо и коротко, как хлопает мокрая простыня на ветру.

Шпилька ушла через бойницу, и Кирилл не стал смотреть, куда она попала: он слышал. Хриплый выдох, звон выпавшего лома, странный, почти удивлённый вскрик. Потом тяжёлое падение тела на мокрый гравий.

Один.

Он бросил самострел на ящик. Следующий выстрел потребовал бы ещё сорока оборотов домкрата, а столько времени ему никто не даст. Теперь начиналась другая работа, та, в которой не нужны ни рессоры, ни тросики.

На гвозде у двери, под рабочей курткой, висели ремни. Он не носил их постоянно, только на такие случаи: пара старых приводных ремней от генератора, широких, зубчатых, пропитанных потом и маслом так, что кожа на них стала почти каменной. Он смотал каждый в три витка и затянул на правом и левом кулаке, как боксёр затягивает бинты. Ремень лёг на костяшки плотно, добавив пальцам веса и отняв у них чувствительность. Хватит, чтобы сломать скулу, если ударить как следует.

За воротами начался крик.

— Он убил Ваську! Убил! Вломим ему, слышь, Гвоздь, вломим!

— Заткнись, — оборвал Гвоздь. Голос у него по-прежнему был ровный, но теперь в нём звенела сталь. — Колян, лом. Бей в запор. Он один.

Он был прав. Один.

Кирилл отодвинул засов на калитке, врезанной в левую створку, и приоткрыл её на ширину плеча.

Коренастый как раз заносил монтировку над головой, готовясь ударить по запору, и в этот момент калитка распахнулась ему навстречу и ударила его по руке. Монтировка выскользнула, звякнув по железу. Бандит отшатнулся, и Кирилл шагнул в проём и ударил его левым кулаком в горло.

Коренастый осел, схватившись за шею и хрипя.

Кирилл не стал его добивать. Тот не встанет ещё минуту, а за минуту много чего можно успеть.

Гвоздь отступил на три шага, и рука с пояса пошла вверх вместе с обрезом.

Это Кирилл тоже учёл. Левша. Значит, оружие слева, значит, ствол сначала пойдёт от бедра, и нужно просто сместиться вправо и вперёд, в слепую зону. Он нырнул, и обрез грохнул, разрывая воздух там, где мгновением раньше была его голова. Дробь ударила в ворота за спиной, зазвенела по металлу, как горсть гвоздей, брошенных на жестяной лист. Девочка вскрикнула. Что-то горячо чиркнуло Кирилла по плечу, а он уже был рядом.

Перезаряжать обрез Гвоздь не стал. Он отбросил его, выхватил из-за пояса нож и ударил снизу вверх, коротко и умело, как бьют те, кто делал это много раз. Кирилл подставил левое предплечье. Лезвие вошло в ремень и застряло в промасленной коже, не дойдя до мяса.

Гвоздь не успел удивиться.

Правый кулак Кирилла, обмотанный ремнём, встретил его челюсть с мокрым хрустом. Голова мотнулась, нож остался в ремне, а сам Гвоздь повалился на спину и ударился затылком о гравий. Он попытался встать. Кирилл поставил ногу ему на грудь и вдавил, медленно, пока тот не перестал дёргаться.