Нечисть из Бабушкиных сказок

— Да не брала я ничего! — я в отчаянии взмахнула руками. — Ни травинки, ни камушка, понимаешь? Ничего! У меня нет ничего их!

— Давай успокоимся, — Маша положила руки мне на плечи. — Сегодня нужно быть спокойной. Нам нельзя тревожить хтонь. Обряд должен пройти мирно.

— Да скорее это они меня тревожат, а не я их! — горько усмехнулась я, вытирая слезы.

Маша молча приобняла меня, давая понять, что она на моей стороне.

— Пойдём на ритуал, — тихо сказала она.

Я тяжело вздохнула:

— О… Ну да. Ещё и ритуал. Прекрасно.

Мы собрались в самом центре деревни. И особенно ярко вспыхнул огромный, словно до неба, костёр, разведенный посреди площади. Все встали в огромный круг, взялись за руки, и по команде старейшины,и затянули старинный, тягучий заговор.

Мы пошли по кругу, мерно притопывая в такт, и сотни голосов слились в единый, вибрирующий поток:

— Вот дары вам, вот вам пир,

Вот леса, и реки, и весь мир.

Всё ваше — отныне и навека,

Покуда течёт по земле река.

Мы мир несем в ладонях,

Просим немного — лишь покоя.

Поживем ещё, покуда дышим мы весной.

Затем круг стал сужаться. Мы подходили всё ближе к огню, чувствуя его жар на лицах, и заговор зазвучал громче, настойчивее, словно мы пытались пробиться сквозь невидимую стену:

— Уговор старинный крепок и свят,

Каждый из нас подношению рад.

Примите дары, заберите наш страх,

Пусть мир царит на этих землях!

Оберег кругом мы замкнули тугим,

Пусть в лес уходит то, что чуждо живым.

Слово наше крепко, как камень-валун,

Не нарушит его ни мудрец, ни лгун!

На заднем плане негромко играла музыка. Мелодия была непривычной — медленной, тягучей, будто пришедшей из глубины веков. Под её протяжные звуки жители деревни один за другим выходили вперёд. Никто не осмеливался оставаться позади. Каждый понимал: стоит проявить неуважение или отказаться от обряда — и беда придёт в его дом. Кто-то едва слышно шептал молитвы, кто-то дрожащими губами просил пощады для себя, своих детей, родных и близких. В глазах не было ни радости, ни надежды — лишь страх и покорность, накопленные поколениями.

Музыка продолжала звучать, заглушая тихие всхлипы и сбивчивый шёпот. Казалось, сама деревня на несколько мгновений затаила дыхание, ожидая, примет ли нечисть их дары и позволит ли людям прожить ещё один год без своей ярости. Свет солнца уже совсем близился к закату, окрашивая небо в тревожные, багровые тона. Пламя костра плясало, отбрасывая длинные, пугающие тени, которые, казалось, тянулись к нам из-за деревьев… Небо к этому времени уже окончательно застелилось огромной, непроглядной черной тучей, грозя вот-вот разразиться ливнем. Обряд завершился, и люди стали торопливо собирать вещи. Гул голосов понемногу стихал. Маша подошла ко мне и осторожно спросила, заглядывая в глаза:

— Ну что, Тась… Как тебе ритуал?

Я тяжело вздохнула, глядя на догорающий костер:

— Ну… очень даже весело, — в моем голосе проскользнула горькая усмешка. — Глядя со стороны, и не скажешь, что мы поем всё это всякой нечеловеческой твари, чтобы она нас не сожрала.

— Ты… ты уже завтра уезжаешь, да? — голос Маши дрогнул, и я увидела, как на её глазах выступают слезы.

— К сожалению… или к счастью, я уже и сама не знаю, — я отвела взгляд, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Но да. Завтра.

— Давай тогда, пока солнце совсем не стемнело, соберемся с ребятами? — шмыгнув носом, предложила Маша. — Хоть попрощаемся нормально…

— Само собой, — я кивнула, стараясь держаться.

Мы быстро нашли остальных ребят в поредевшей толпе и вместе направились к нашему старому, укромному месту на окраине деревни. Сели на покосившуюся деревянную лавку, скрытую в тени высокой ивы. Вокруг царила тишина, прерываемая лишь далекими раскатами грома. Я обвела взглядом друзей, с которыми провела столько лет в детстве и эти безумные пару дней сейчас.

— Ну что, ребята… Спасибо вам за эту короткую, но «такие» насыщенные дни.

— Знай, Тась, мы всегда тебе здесь рады, — серьезно сказал Толя. Задержав на мне ласковый взгляд.

Мы заключили друг друга в плотные, крепкие объятия. У девчонок снова подкатили слезы.

— Не забывай нас! — слезно прошептала мне в самое ухо Маша и вложила мне в ладонь самодельный оберег на кожаном шнурке. — Держи. На память. И на защиту. Я ещё крепче сжала подругу, чувствуя, как у самой начинает щипать в носу.

— Ну всё, ребят… Я ещё приеду. Обязательно приеду!

Ребята стали медленно расходиться по домам, оглядываясь и махая мне руками.

Когда я зашла в дом было тихо и как-то гнетуще. Бабушка сидела около печи на низком табурете, обхватив голову руками. Её плечи мелко дрожали.

— Я дома, ба! — позвала я с порога, но, разглядев её позу, осеклась.

— Бабуль, ты чего? Такая расстроенная… Это из-за моего отъезда, да?

Бабушка подняла на меня лицо. Опечаленный, зареванный взгляд, покрасневшие глаза, по лицу размазаны слезы. Она выглядела такой старой и беспомощной, что у меня сердце сжалось.

— Осталась… Коль одна ты у меня теперь, — прохрипела она сорванным голосом. — А у тебя…

— Ну чего ты, бабуль? — я растерянно села рядом с ней на край старого дивана, ласково приподнимая её за плечи. — Я же сказала: Я ещё приеду! Скоро приеду, вот увидишь!

Бабушка посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то такое, от чего мне стало по-настоящему страшно.

— Ты и не уедешь пока что, внученька…

— Это ещё почему? — я искренне удивилась. — Ба, у меня уже все сумки собраны, вон, у двери стоят! Мы же всё обсудили, ты сама обещала! Да и родители уже в курсе, ждут меня…

— Родители… — Бабушка вдруг навзрыд заплакала, закрывая лицо руками. Её затрясло в настоящей истерике. Сквозь рыдания она пыталась выдавить из себя слова, которые я никак не могла осмыслить:

— Ваша… Ваша квартира… Она сгорела, Тась! Родителей… их больше нет! Пока те спали, да задохнулись… угарным газом. Нету их больше, Тасенька! Горе-то какое, господи!

Мир вокруг меня качнулся и начал медленно рушиться. Слова бабушки долетали словно сквозь толстый слой воды. «Квартира сгорела. Родителей больше нет». Мозг отказывался принимать эту информацию, блокируя её. Я застыла в шоковом оцепенении. Внутри вдруг стало пусто и холодно, словно выжгли всё живое. Не было ни слез, ни крика, только этот ледяной, парализующий ужас. Я смотрела на плачущую бабушку и будто не видела её. Перед глазами стояла мама, улыбающаяся мама… И папа, ворчащий на телевизор…

— А так как тебе всего шестнадцать, — продолжала бабушка сквозь рыдания, — и осталась только я у тебя… Опека доверит мне тебя. Ты здесь останешься, со мной. Её слова, наконец, пробились сквозь пелену оцепенения, вызывая дикую, отчаянную реакцию отрицания.

— Ты врёшь! — выкрикнула я, вскакивая с дивана. Голос сорвался на визг. — Ты всё врёшь! Это неправда! Неправда! Этого не может быть!

И убежала в свою комнату, захлопнув дверьми, заливаясь горькими, горячими слезами.

— Нет… Нет, не может быть… Это всё сон! Просто кошмарный сон! Надо проснуться! —

Я стала лихорадочно щипать себя за руки, за ноги, до боли кусать губы. Тёрла лицо, надеясь, что вот сейчас открою глаза, и всё будет хорошо: я в своей комнате в городе, родители на кухне, а деревня со своей нечистью — просто дурной сон. Но боль была настоящей. И слезы были настоящими. И тишина за дверью, прерываемая лишь всхлипами бабушки, была настоящей. С диким криком я принялась сбрасывать всё, что попадалось под руку. Фотографии, книги, вазы — всё с грохотом летело на пол, разбиваясь на мелкие осколки. Комод дрожал от ударов, а комната наполнялась звоном стекла и моими отчаянными рыданиями.

— Нет!.. Мама!.. Папа!..

И рухнула на колени, захлёбываясь слезами. После долгого, изматывающего плача, когда слез больше не осталось, а внутри от боли выжгло всё дотла, в комнату тихо зашла бабушка. В руке она держала стакан с мутной жидкостью.

— Я уж нахлебалась настойки травяной… Сил нет никаких, — тихо сказала она, — И тебе вот принесла.Выпей, милая. Легче станет.

Я запрыгнула на кровать, и отвернулась к стене, не в силах даже пошевелиться.

— Не буду…

— Нужно выпить, — мягко, но настойчиво повторила бабушка. Она аккуратно приподняла мою голову и поднесла стакан к губам.

Сделав несколько глотков горькой, пахнущей травами жидкости. Бабушка дала мне запить водой. Настойка сработала почти мгновенно. Веки налились тяжестью, мысли стали путаться, и глаза против моей воли стали медленно закрываться. Последним, что я увидела, было опечаленное лицо бабушки в тусклом свете ночника, а после провалилась в глубокий, тяжелый сон, в котором не было ни пожаров, ни нечисти, ни боли… Только с