Дым над Берлином

Ориана Рамунно

Дым над Берлином

Посвящается Себастьяну

Чтобы убеждения жили, их надо почаще бросать в бой, а я в своих убеждениях крепок.

Томас Манн. Волшебная гора[1]

Oriana Ramunno

SMOKE IN BERLIN

Copyright © 2025 Oriana Ramunno

This edition published in agreement with the Author represented by Piergiorgio Nicolazzini Literary Agency (PNLA)

© С. В. Резник, перевод, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука®

Автор и пресса о романах из цикла о гуго фишере

«Дым над Берлином»

Второй роман о Гуго Фишере ничуть не уступает первому – это мощный и порой страшный образчик исторического триллера. Исторический фон прописан блестяще: автор глубоко изучала тему. Детективная составляющая тоже получилась великолепно, и все нити замечательно подвязаны в финале. Если вы любите прекрасно написанные атмосферные триллеры о Второй мировой войне, с массой исторических деталей и увлекательным сюжетом, вам просто нельзя пропустить оба романа Рамунно.

It’s All About Books

О Второй мировой войне написано триллеров и исторических романов без счета, так что сочинить поистине оригинальную историю в обоих жанрах – задача практически неподъемная, и однако Ориане Рамунно удалось. С первых же страниц это чтение захватывает. Криминалист Гуго Фишер ищет разгадку трех убийств, сюжет петляет среди нагромождений хаоса, но в финале неотступный дым, затянувший небо над Берлином, неожиданно рассеивается, не в силах скрыть правду.

Queensland Reviewers Collective«Мальчик, который рисовал тени»

В восемнадцать лет я узнала, что мой двоюродный дед побывал в концлагере.

Людям нашего поколения он об этом не рассказывал. Не хотел вспоминать. Я только замечала, что он не любит фильмы о концлагерях, – он всегда переключал канал.

Когда он впервые поделился со мной своей историей, на глаза у него наворачивались слезы, а голос дрожал; он наконец согласился все рассказать, потому что я готовилась защищать школьный диплом. Я решила писать о Холокосте и хотела взять интервью у человека, который испытал ужасы войны на собственной шкуре. Так я и узнала о концентрационном лагере Флоссенбюрг – о долгой дороге туда, о том, как моему двоюродному деду приходилось питаться сырым мясом животных, погибших под бомбежками, и о тех спутниках, которых он потерял в дороге. А потом и о его переводе из Флоссенбюрга в лагерь смерти за то, что передразнивал Гитлера, не сообразив, что на него могут настучать. «Там я не видел людей – только блуждающие тени, – говорит его скрипучий голос на пленочной записи. – Это было чудовищно».

Помимо мучительных историй о голоде, смерти и издевательствах мелькала и искра света: дед рассказал мне о немецких офицерах, которые тайком пытались помочь. В его памяти особенно отчетливо запечатлелся один, некий Михель по прозвищу Восемь Детей, – его улыбка, его доброта и те уловки, к которым он прибегал, чтобы облегчить заключенным жизнь.

В тот солнечный день, когда я записывала эти драгоценные воспоминания, и родился роман, который я написала двадцать лет спустя. В тот день я поняла, что должна взглянуть на Историю другими глазами – копать, искать, исследовать. В университете у меня было два курса по истории Холокоста – так я смогла подойти к теме с научных позиций и получить доступ к источникам. И с этого началось мое странствие – а изучала я не только концлагеря, Холокост и нацизм, но также немецкое Сопротивление и историю его мучеников (об этом все как-то забывают). В конце концов судьба привела меня в Берлин, где я поселилась и где мое странствие обрело второе дыхание. Этот роман создавался по любви, вызревал во мне годами и увидел свет, когда были готовы и он, и я.

Ориана Рамунно, из предисловия к англоязычному изданию «Мальчика, который рисовал тени»

На редкость умный детектив с трогательными персонажами. Написано великолепно – картины, звуки, запахи оживают и пробирают до костей… Читаешь – и невозможно отделаться от мысли: «Что есть справедливое воздаяние за убийство негодяя? Можно ли что-то изменить в мире, который слетел с катушек?»

Historical Novel Society

Пронзительный роман… детектив, который раздвигает границы жанра.

The Times

Детектив с безупречно выписанным расследованием, точно – и отважно, если иметь в виду, где происходит действие, – переданным историческим фоном и очень живыми персонажами. Рекомендую от всей души.

AnnaMariaPierdomenico.it

Четко выстроенный, замысловатый детективный триллер, который что-то дает читателю – и тут же отнимает, подсказывает гипотезы и творит иллюзии, которые разрешатся лишь на последних страницах. Этот роман ощущается как удар под дых – и ты не можешь вздохнуть. Рамунно вталкивает нас в самый эпицентр ада, в глаз эмоциональной бури. От этой мощной истории кружится голова. Зверство и неописуемое насилие, полное отсутствие морали, совести и сопереживания, как ни странно, соседствуют здесь с красотой человеческой души. Да, Ориана Рамунно написала роман о Холокосте – и при этом закрученный триллер. И да, это возможно.

Leggere in Silenzio

Есть книги, которые не просто оставляют след. Книги, которые рассказывают не просто историю, но Историю. Роман Орианы Рамунно – абсолютный шедевр, тонкий и эмпатичный. Эту книгу надо читать, над ней надо размышлять, ее надо лелеять и рекомендовать всем подряд. Детективный сюжет захватит самого требовательного читателя, которому вместе с героями придется вычислять и орудие убийства, и способ убийства, и личность убийцы. Блестящая работа.

MilanoNera

Здесь закрученная интрига переплетается с историей Освенцима – внятный, стройный, полный внезапных поворотов сюжет, который не раскроется до последних страниц. Мастерски написанный детектив об уголовном расследовании там, где человечество совершило самое страшное свое преступление.

Il SegnaLibro di Deborah

Закрученный, прекрасно выписанный и динамичный детектив на страшном историческом фоне, глубокая и напряженная книга, к которой будешь возвращаться снова и снова.

Un tè con la Palma

Один из лучших романов года, безупречно выстроенный, самобытный и достоверный, блестяще написанный – свежо, точно, поэтично и без экивоков, – и с живыми, неизменно подлинными персонажами. Браво.

Ravenna ed Intorni

Многие книги остаются в памяти, но некоторые заходят еще дальше. Здесь дело не только в поисках истины – герои (и мы вместе с ними) ищут надежду в чернейшем историческом периоде, и на каждой странице перед нами раскрывается сложность человеческих душ, которые среди снегов, казалось бы, все одинаковы, но под толстой коркой льда скрывают глубокие эмоции и воспоминания. Эта книга давит на нас огромным одиночеством, но в итоге помогает нам почувствовать, что мы ближе друг к другу, чем нам порою кажется.

Thriller Café

Ориана Рамунно деликатно, но решительно переносит нас в прошлое, в один из чернейших периодов истории человечества. Эта история проникнет в душу, разорвет ее на части и останется с вами навсегда. Это книга для тех, кто любит исторические романы, и для тех, кто ценит закрученный детектив.

SoloLibri.net

Пронзительнейшая и непростая книга, которая останется с вами навсегда.

Thriller Storici e Dintorni

Душераздирающий, мастерски написанный роман, полный страшных подробностей, которые потрясают и перетряхивают душу.

Septem Literary: Libri, Storia e Misteri

Мастерство автора не только в обращении с источниками и показаниями свидетелей. Весь роман строится вокруг убийства в безмолвных стенах, где обитает сама смерть. В романе звенит неотступный ритм, напряжение нарастает и не отпускает, тащит за собой до последней страницы. Захватывающая история, прекрасно выстроенный детектив – попросту незабываемая книга.

Libri e Recensione

Мощнейшая история, полная праведного гнева.

SHOTS Magazine

Блестяще написанный роман… Рамунно не скупится на подробности. Главный герой – необычная фигура, и детективная линия выписана прекрасно.

She Reads Novels

Пролог

Где-то в Берлине,

22 июня 1944 года

Бомбы несли с собой тьму.

Когда взрывы звучали совсем близко, лампочка на потолке качалась. Могла и вовсе погаснуть, и тогда они парили в непроглядной смертной тьме. Штукатурка крошилась и опадала шумной моросью. Прежде чем упасть на пол, она облачком разлеталась в воздухе и попадала в нос, отчего в нем свербело. Тогда из глаз катились слезы. Не только от страха, но и от раздражения.

Бомбы несли с собой тьму, и Дуда уже давно не видела солнца.

«Бог с ним, с солнцем. Ты ничего не теряешь, детка».

Мужчина, который приносил им еду, сказал, что над Берлином нет никакого солнца, одни бесконечные сумерки. Небо затянуто плотным дымом от горящих домов, и это хорошо. Ничего не разглядев, они улетали, так и не сбросив очередные бомбы. Ей очень повезло, что она уже под землей, ведь там, наверху, люди, заслышав вой сирен воздушной тревоги, должны посреди ночи вскакивать с кроватей, опрометью бежать по лестницам и, давясь в толчее, искать место в переполненных убежищах. А если сбрасывали «зажигалки», дома вспыхивали, стекла лопались, на головы падали горящие балки. Будто сам воздух вскипал, поглощая все живое. И когда люди возвращались на поверхность, они напоминали призраков. Тихих, согбенных, посеревших от пыли и пепла.

Так что, говорил разносчик еды (и госпожа Фрейя кивала), Дуда совершенно ничего не потеряла, месяцами оставаясь здесь дни и ночи напролет. Или уже целый год прошел? Время под землей менялось, оно скручивалось и растягивалось. Нередко ей казалось, что она забыла всю свою прежнюю жизнь, даже собственное имя. Помнила лишь, что у нее черные глаза, такие же, как у мамы и бабушки. Черные, как закопченные берлинские стены, на которых можно теперь писать пальцем. Так говорил разносчик еды.

– «Корешки книг прижались друг к другу…»[2]

Дуда читала вслух всем остальным, чтобы убить время, но подземное время так легко не проведешь. Она водила пальцем по строчкам. Края страниц были обожжены. Госпожа Фрейя сказала, это просто чудо, что книжка вообще уцелела. Как и другие, бережно сложенные на полку или в шаткие стопки на полу. Эти книги пережили и нацистские костры, и вражеские бомбардировки. Они тоже лежали под землей, но не как трупы. Как семена. Семена ждут всю зиму. Тебе кажется, их там и вовсе нет, однако на самом деле они питаются, растут, укрываются от мороза, а когда наступает весна – дают ростки, которые чудом пробиваются сквозь твердую почву и тянутся к солнцу. Кто знает, получится ли так у людей.

– «Я их не забыл, я еще помню, в каком порядке их расставлял».

Лампочка была тусклой, и приходилось всматриваться в буквы.

– «Я прошу их глазами: заговорите со мной, примите меня, прими меня, о жизнь, которая была прежде, беззаботная, прекрасная, прими меня снова…»

Она умолкла.

– Что такое? – спросил разносчик еды. – Устала? Давай-ка я.

Дуда покачала головой и поплотнее запахнула шаль, расшитую красными розами:

– Просто я забыла, какой была жизнь прежде.

– Прежде всего этого, да?

Она кивнула. Конечно, это не совсем правда. Если напрячься, зажмуриться, заткнуть уши и задержать дыхание, изгнав пыльную, затхлую вонь пота и страха, что-то возвращается. Прежде небо всегда было ярким и ясным. Она босиком бегала по влажной траве рядом с фургонами. Там были цветастые юбки и шали бабушки Розы. Там были львы и слоны. И был Дитер.

1

Берлин, Николаифиртель,

23 июня 1944 года

Гуго размешал суррогатный кофе.

Позвякивание ложечки о керамическую чашку порождало иллюзию безопасности, хотя опасность была близка, как никогда. Сидеть в городе, на который изливается огненный дождь, да еще иметь не одну тайну за душой, значило балансировать на краю пропасти. Можно было бы позволить себе упасть, покончив с долгими бессонными ночами, вроде прошедшей, но один взгляд на дверь комнаты, где спал маленький Йоиль, напоминал Гуго о том, ради чего стоило держаться.

Он посмотрел в окно, отпил глоток этого «кофе». Небо казалось расплавленным свинцом. Кипящим котлом, готовым опрокинуться на город в предрассветных сумерках. Тусклый свет проникал в кухню, окрашивая все мертвенной синевой: стол, «чугунку», гору грязной посуды в раковине. Дом спал. Гуго слышал его дыхание, поскрипывание перекрытий, покряхтывание кирпичей, еще цеплявшихся друг за друга посреди разбомбленного квартала. Гуго был одним из немногих счастливчиков, имевших крышу над головой.

Он наслаждался тишиной, столь ценной среди похоронного воя сирен, рева истребителей и треска зениток. На горизонте, где-то на окраине в направлении Бранденбурга, стоял высокий столб дыма. Пламя сожрало дома, превратив их в коптящие печи. Когда пожары гасли, оставалась лишь клубящаяся в небе серая муть. Она стягивалась и расползалась над городом, оседая на стенах и в легких.

Пламя и пепел.

Он попытался глубоко вдохнуть, и его вновь посетило ощущение мнимой смерти, не дававшее ему покоя уже несколько дней. Чем больше он старался наполнить легкие, тем сильнее учащалось дыхание. Словно силишься наполнить дырявый мешок.

– Ты жив, Гуго. Ты жив.

Он ухватился за подоконник. Если он может говорить, значит воздух в организм поступает. Непонятно, почему не хватает кислорода. Неужели рассеянный склероз отнял у него не только ногу, но и легкие? Или всему виной бессонные ночи и постоянная близость смерти, сопровождавшие их в эти месяцы бесконечных бомбардировок?

«Или это потому, что я прячу еврея».

Ветер нес запах гари. Гуго закрыл окно.

Несколько месяцев назад, во время расследования в Аушвице, он вдосталь надышался этим запахом. Насквозь пропитался им. Иной раз он просыпался весь в поту. Ему снилось, что он горит в тех печах вместе с евреями. Его тело разбухало на углях, кожа трескалась, глаза лопались, а эсэсовские собаки лаяли и жадно облизывались. Когда сирена будила его, вырывая из кошмаров, он вздыхал едва ли не с облегчением.

Поставив чашку, Гуго взял трость и поковылял в ванну. Бросил майку на пол. Намылил лицо и шею последним оставшимся обмылком. Из зеркала смотрел незнакомец. Кто он теперь? Да, он больше не член нацистской партии, но индульгенции это ему не давало. Гуго принялся старательно скоблить щеки, словно его движения помогли бы сбросить с себя пару-другую теней. Впрочем, иллюзий он не питал. Увиденное в Аушвице навсегда останется на его коже вместе с осознанием того, что он – часть этой машины. Мылом и бритвой тут не обойдешься. Отпущения грехов не будет.

Гуго вытер лицо, надел рубашку, затянул узел галстука, причесался. Затем открыл шкафчик, взвесил на ладони коробочку первитина. Ночь выдалась долгой и тяжелой. Боли усиливались, когда он нервничал, а жизнь под постоянными бомбардировками, да еще с дышащим в затылок гестапо, напрягала нервы до предела. Он чувствовал, что его вот-вот разорвет на части. Нужно было положить метамфетамин на место, но он безвольно сунул таблетку в рот и проглотил.

Посмотрел в зеркало и заблудился в ледяном отражении собственных глаз. Приходилось держать в узде целую толпу демонов, и в одиночку ему не справиться. Так было прежде и осталось по сей день.

2

Берлин стал смутной тенью некогда великолепного города. Ночные огни и бары сменились комендантским часом, уличные фонари выключены из опасения, что их заметят вражеские бомбардировщики. Кое-где еще чувствовался густой аромат липового цвета и свежей травы, но во многих районах его забивал удушливый запах крови и гари. Еды не хватало, и там, где прежде цвели клумбы, теперь были разбиты грядки. Жандарменмаркт превратился в ферму под открытым небом, утратив все свое очарование.

Концом трости сдвинув обломки, Гуго с трудом обошел рухнувший карниз. Украдкой покосился на собственное окно во втором этаже еще целого дома. Намокший картон, вставленный на место вылетевших стекол, не позволял увидеть ничего внутри. Однако Йоилю все равно грозила опасность.

Наручные часы показывали половину седьмого. Должно быть, случилось что-то из ряда вон, раз Артур Небе вызвал его в такую рань. Неурочный телефонный звонок нарушил рассветную тишину. Впрочем, Гуго уже не спал. Он ворочался в кровати и был даже благодарен офицеру, сдернувшему его с постели. Глава уголовной полиции пообещал прислать за ним машину. Полиция или гестапо? При этой мысли в затылке похолодело, хотя с самого раннего утра стояла июньская жара, усугубленная пожарами. Гуго немного ослабил узел галстука, расстегнул пуговицу на воротничке рубашки. Не помогло. Кожу покалывало, она горела.

– Хайль Гитлер!

Юнец вырос перед ним как из-под земли. Похоже, он ужасно спешил. Гуго вздохнул с облегчением, увидев зеленую форму и полицейскую машину, припаркованную на единственном свободном от обломков пятачке. По крайней мере, не гестаповец. Во всяком случае, официально.

Гуго немного прибавил шаг:

– С кем имею честь?

– Лукас Эдер, герр Фишер. – Парень со щенячьим подобострастием распахнул перед ним дверь, и только тогда Гуго заметил черную повязку у него на глазу. – Для меня огромная честь везти вас. – Полицейский убрал папки с переднего сиденья и смахнул пепел, налетевший из разбитого окошка. – В управлении только и разговоров, что о вас.

– И что говорят? – как бы невзначай спросил Гуго, усаживаясь, после чего забросил трость на заднее сиденье и захлопнул дверцу. – Что я охромел из-за рассеянного склероза?

Мальчишка предсказуемо рассмеялся. Никому и в голову не могло прийти, что у такого безупречного арийца дегенеративное заболевание. Если бы не молчание доктора Майера, Гуго бы подвергли принудительной эвтаназии. В лучшем случае стерилизации, дабы он не осквернил драгоценную немецкую кровь, решив завести потомство.

Отсмеявшись, парень покачал головой и завел машину:

– Все знают, что у вас был полиомиелит, как у Рузвельта.

– Тогда, может, я прячу в шкафу еврея?

– Ну вы и шутник, герр Фишер! – Полицейский вновь визгливо расхохотался. – Надо же, еврея! Нет, просто говорят, что вы лучший следователь рейха. А еще – что в Аушвице вы блестяще раскрыли дело Брауна.

Гуго ничего не ответил, и разговор затух. Ему не нравилось всеобщее внимание. Чем меньше болтовни о деле Брауна, тем лучше. Он даже Небе сообщил лишь самое необходимое. Дело закрыто, комендант лагеря доволен, чего еще? Как и какой ценой это было сделано, останется тайной, которая будет тяготить его совесть.

Мимо проплывал Берлин. Город напоминал расчлененный труп в кабинете судмедэксперта. Весь в синяках, ожогах и с переломанными костями. Люди на улицах пытались кое-как собрать его заново. После каждой бомбежки из-под завалов вытаскивали тела и выкладывали рядами на тротуарах. Сотни тел. Мужчины, женщины, дети. Одежда разодрана, лица покрыты пылью и кровью. Они лежали, словно упавшие костяшки домино. Будто наказание за то, что Гуго видел в Аушвице и Биркенау.

– И как оно там? – спросил юный полицейский.

– Где?

– Ну, в Аушвице. Там правда жгут евреев?

– А куда мы, собственно, едем? – спросил Гуго, меняя тему.

– В Ванзее, герр Фишер.

– В Ванзее? Зачем? Небе не мог поговорить со мной у себя?

– Не знаю. Я просто получил указание привезти вас, и все.

Эдер пожал плечами. Он осторожно вел автомобиль вдоль полосы руин, поглядывая то на дорогу, то на Фишера. Даже черная повязка не уродовала лицо этого «хорошего мальчика».

Гуго вздохнул. Положил голову на подголовник, пытаясь устроиться поудобнее, и мысленно возблагодарил первитин: таблетка начала действовать. Невозможность никому пожаловаться – вот что осложняло ему жизнь. Необходимость держать при себе страх, что какая-то часть тела, например легкие, внезапно откажет. Невозможность получить хоть каплю сострадания. Люди, конечно, замечали темные круги у него под глазами, но у кого их не было в этом разваливающемся на куски мире? Ему было позволено только сетовать на недосып. Плакать он мог в одиночестве, в темной спальне. Или утром на кухне, пока солнце еще не взошло. Гуго лишь недавно осознал, как страдает от одиночества.

– Ответ – да.

– Простите?

– Ответ на ваш вопрос – да. Там жгут евреев.

Суррогат в желудке немедленно взбунтовался. Вокруг не было слышно ничего, кроме шума мотора их машины, которая рывками двигалась по Унтер-ден-Линден, объезжая высокие кучи обломков.

– Сначала их травят газом в специальных помещениях, а затем сжигают в крематориях. Вы это хотели узнать?

Лукас ожидаемо расхохотался. От мальчишки за километр несло гитлерюгендом. Однако по его напряженной позе, начиная со стиснутых челюстей и заканчивая тонкими пальцами на руле, было видно, что ему не по себе. Гуго было хорошо знакомо это напряжение.

– Вам смешно?

– Извините, герр Фишер, но согласитесь, мы, немцы, всегда найдем эффективное решение…

– Точно. Мы чертовски эффективны.

Эдер довольно неловко понизил передачу. Желая раз и навсегда понять, с кем имеет дело, Гуго показал на вспоротый купол Берлинского собора. Тот по-прежнему отражался на глади Шпрее, но уже без своих прекрасных витражей.

– За такой Берлин мы должны поблагодарить евреев, цыган и коммуняк. Это они втянули нас в войну. В общем, добро пожаловать в немецкую эффективность, верно?

Эдер уставился на него. Явно смышленый мальчик, если судить по взгляду единственного ярко-голубого глаза. Он еще крепче вцепился в руль и закусил нижнюю губу. Словно у него внутри сжалась пружина – наверное, от страха выдать себя этим внезапно расширившимся зрачком. Пацана не в чем винить, ведь информаторы гестапо повсюду.

– Смотрите лучше на дорогу, – посоветовал ему Гуго.

Они миновали собор, проехали мимо университета Фридриха-Вильгельма. Здание было повреждено, библиотека и вовсе сгорела. Все в этом городе, взрастившем Гуго, постепенно истлевало в огне. Сюда их завело безумие фюрера. Безусловно, только он был ответственен за происходящее.

После первых бомбежек люди в знак поддержки рейха выходили на улицы с флагами. Ярость изливалась алой рекой. Теперь боевой дух иссякает. Их бомбят много месяцев, да еще в самое холодное время года. Многие лишились домов, город заметал снег, в руинах завывал ледяной ветер. Множество семей потеряло все нажитое, а то, что осталось, можно было увезти в тачке или уместить в чемодан. Флаги еще трепыхались кое-где, но это напоминало агонию.

Лукас сбавил скорость, объезжая мусор. На тротуаре женщины растапливали самодельные печурки, собираясь готовить прямо на улице. Единственное утешение в городе, провонявшем смертью. Запах супа на время перебьет запах пыли, а потрескивание дров в кирпичных очагах отвлечет от гула пожаров.

Неподалеку от серой громады Бранденбургских ворот, величественно темневших на фоне рассветного неба, их машину остановил жандарм. Лукас подрулил к КПП, заглушил двигатель, предъявил разрешение и значок. Овчарка на поводке жадно принюхивалась. Жандарм опустил винтовку и заглянул в салон, внимательно взирая на них из-под зеленой каски.

– Проезжайте, – наконец сказал он.

Лукас сунул разрешение обратно в карман, завел двигатель. Гуго посмотрел в зеркальце заднего вида. Патруль военной жандармерии и разрушенные здания центра делались все меньше и меньше, теряясь за монументальными колоннами. Официальная серость начала уступать место пышной зелени Тиргартена. Вот позади осталась и колонна Победы – символ зарождения великой империи. Империи, которая теперь разваливалась на глазах. Ибо прах ты и в прах возвратишься[3].

– Ничего, победим в войне и все отстроим заново, – сказал Лукас, словно прочитав его мысли. – И не важно, кто виноват.

– Мертвые не строят, – возразил Гуго.

– Ну, это понятно, вы правы. У вас есть дети, герр Фишер?

– Сын.

– А жена, наверное, красивая?

– Я не женат.

– Откуда же тогда ребенок?..

– У меня был роман с одной баваркой. Она погибла в декабре, других родственников у мальчика не осталось. Наверное, отец из меня не ахти.

– А у меня детишек нет. – Лукас улыбнулся, глядя на дорогу, петляющую к району Целендорф. – Но они обязательно будут, когда я встречу хорошую девушку, даже не сомневайтесь. Моя мать потеряла всех сыновей, кроме меня, на фронте, и я обязан подарить ей внучат. Тогда к ней вернется улыбка, как было до войны. Черт, а ведь я и сам позабыл, как оно было до войны.

Гуго перевел взгляд на парнишку. Светлые волосы, выбритые на висках, ерошил теплый ветерок. По-детски пухлые губы, цыплячья шея, острый кадык того и гляди прорвет тонкую кожу. Щеки, еще толком не знакомые с бритвой. Мальчишка, вступающий в жизнь в мертвом мире. Гуго прикусил язык, чтобы не ляпнуть лишнего.