Спастись – значит предать

Результат не заставил себя ждать. Улицу, где они выросли, переименовали в честь Абдурахмана Эркинова. Затем и местная школа получила имя погибшего героя. На этой патриотическо-траурной волне Шукура избрали молодым, перспективным депутатом районного совета.

И всё это время он был рядом с Зульфией. Постоянно, ненавязчиво, надёжно. Он стал её опорой, её связью с миром, её защитой от тягостных воспоминаний. Постепенно, день за днём, образ Абдурахмана в её сердце начал тускнеть, становиться далёким и плоским, как старая фотография. Его место понемногу занимал живой, реальный, сильный и заботливый Шукур. Он был плотью от плоти того мира, который она понимала, – в отличие от призрачной мечты о Ташкенте и университете, навсегда похороненной в афганском ущелье.

И вот, в конце 1989 года, спустя полтора года после прибытия злополучного «груза-200», Шукур женился на Зульфии. Свадьба была скромной, почти будничной – слишком свежа была в памяти парадная героическая панихида, чтобы позволить себе пышное торжество.

Для Зульфии в тот день началась новая жизнь. Все детские мечты, все светлые планы, связанные с Абдурахманом, она аккуратно сложила в самый дальний угол памяти и больше не возвращалась к ним. Это прошлое было слишком больно ворошить. Впереди был Шукур – реальный, земной, добивающийся успеха мужчина. И новая семья, которую она была готова построить. Она всецело, без остатка, посвятила себя ему, найдя в этом своё тихое, личное спасение от бурь, пронесшихся над её судьбой.

ГЛАВА 7. НОВЫЕ ВЫЗОВЫ. ИСПЫТАНИЯ ВЕРНОСТИ

Афганистан 1992-1995г

Время текло, меняя ландшафты и режимы. 1992 год. Режим Наджибуллы пал. В Афганистане наступил хрупкий, призрачный мир, который вскоре был растерзан самими победителями. Командиры моджахедов начали делить власть, и страна погружалась в хаос гражданской войны. Власть Бурхануддина Раббани в Кабуле была шаткой. Гульбеддин Хекматияр обстреливал столицу. А генерал Абдул Рашид Дустум, «Наджибулла без Наджибуллы», отделился и стал правителем обширных северных территорий.

Но Абдуррауф стоял в стороне от этой круговерти. Он нашел свой хрупкий островок покоя в семье. Почти сразу после свадьбы у них родился сын, Саид. Спустя полтора года на свет появился второй мальчик, Олим. Жизнь в условиях перманентной войны диктовала свои правила. Под тюфяком, на котором спали дети, всегда лежал пистолет. Необходимость постоять за свою семью впитывалась здесь с молоком матери.

в апреле 1992 году, в день падения Кабула, в их семье случилось новое чудо – родилась дочка. Абдуррауф, глядя на её крошечное личико, без колебаний назвал её в честь своей матери – Ойнисо. Некогда сильное и гордое имя теперь звучало как эхо из другой, почти забытой жизни.

Нескончаемая война приводила в запустение деревни. После смерти Сахиба семья, уже пятеро человек, перебралась в ближайший город. Здесь Абдуррауф арендовал крохотную лавку и начал торговать бутилированной водой, печеньем, чаем, мылом. Он не богател, но зарабатывал на скромное пропитание. Так, в трудах и заботах, прошло ещё несколько лет. Война бушевала где-то на юге, то угасая, то разгораясь, но в их городе под контролем Дустума царило относительное спокойствие.

Пока не наступил 1995-й.

Сначала слухи, потом тревожные сводки, и наконец – паническое бегство отступающих сил Дустума. До их городка докатилась весть о новом движении – «Талибан» (террористическое движение, запрещённое в РФ). Студенты-радикалы, выросшие в пакистанских медресе, наводили ужас своей жестокостью и фанатизмом. Они громили всех подряд. Пал Хекматияр, пал Кабул, и вот очередь дошла до севера. Власть Дустума рухнула, как карточный домик, после предательства одного из его ключевых генералов.

В город вошли новые хозяева. Вместе с афганскими талибами пришли и их союзники – боевики из «Исламского движения Узбекистана» (признанной террористической организацией, запрещенное в РФ) во главе с Жумой Намангани и Тахиром Юлдашевым, сбежавшими из Узбекистана после разгрома.

Население города, преимущественно узбеки и таджики, сразу стало объектом активной вербовки. И однажды, когда Абдуррауф раскладывал товар в своей лавке, к нему, запыхавшись, вбежал соседский парень лет двадцати по имени Зариф. Его лицо было бледным от волнения.

– Абдуррауф-ака, – выдохнул он, оглядываясь. – Вас требуют. В здание администрации. Пришли двое… с бородами, в чёрном. Говорят, поговорить нужно.

Сердце Абдуррауфа холодно сжалось. Он молча кивнул, медленно потянулся за своим чапаном. «Поговорить», – мысленно повторил он. Он слишком хорошо знал цену таким разговорам.

Он вышел на пыльную улицу и направился к зданию бывшей администрации, над которым теперь развевалось строгое чёрное знамя с белой шахадой. У входа его уже ждали двое бородатых стражников. Молча, лишь кивнув, они проводили его внутрь, в бывший кабинет главы администрации.

В кабинете его ждали. За столом сидели двое: коренастый, с густой чёрной бородой Жума Намангани и более молодой, с горящими фанатичным огнём глазами Тахир Юлдаш.

– Нам рассказали о тебе, брат, – начал Жума, его голос был глуховатым, но весомым. – Ты был советским солдатом, но увидел свет Ислама и встал на путь Джихада. Ты знаешь язык неверных, знаешь их тактику. Твоя миссия ещё не завершена. Узбекистан стонет под пятой безбожника Каримова. Пришло время освободить нашу родную землю!

Абдуррауф стоял спокойно, его лицо было каменным.

– Я своё отвоевал. У меня жена, трое детей. Я не собираюсь больше проливать ничью кровь.

– Ты отвоевал? – вскинулся Юлдаш. – Джихад не заканчивается, пока на земле есть неверие! Ты будешь сражаться, пока либо не победишь, либо не падешь шахидом!

– Нет, – ответил Абдуррауф твёрдо. Он уже не был тем юнцом, которого можно было запугать дулом автомата. Годы жизни в Афганистане закалили его, сделали невозмутимым перед лицом опасности. – Я сказал нет.

Лицо Намангани потемнело.

— Тогда ты – мунафик (лицемер) и предатель! И участь твоя – участь вероотступника! – он ударил кулаком по столу. – Мы казним тебя публично, как пример для других!

Его вытолкали на улицу. Новость о готовящейся казни «бывшего шурави, отказавшегося от Джихада» мгновенно облетела округу. Первым, кто ворвался в их дом с этим известием, снова был Зариф. Запыхавшись не успев перевести дыхание, он чуть ли не плакал.

– Аниса-опа! Его… его на площадь повели! К виселице! – он захлёбывался словами, его тело била дрожь. – Я слышал, как они говорили…, сказали «казнить»!

Аниса, обезумев от ужаса, рванулась к зданию администрации, она мчалась, не чувствуя земли, буквально летела. И вот она уже на пороге здания, но стражники грубо оттолкнули её. Она кричала, плакала, умоляла, но окружающие, боясь разделить его участь, лишь отводили глаза. Никто не вступился.

На центральной площади, у того самого столба, где когда-то вешали сторонников короля и коммунистов, теперь соорудили виселицу. Абдуррауфа, с уже связанными за спиной руками, под конвоем повели туда. Он шёл, глядя перед собой, мысленно прощаясь с Анисой и детьми. Аниса кричала ее, не подпускали, а он не слышал ее, он снова как когда то стоя у края пропасти про себя читал шахаду…

В этот момент на площадь с грохотом въехал кортеж из нескольких пикапов с пулемётами. В первом, рядом с водителем, сидел важный амир – новый губернатор от талибов для этой провинции. Увидев приготовления к казни, он с интересом наблюдал из окна.

И тут произошло то, на что уже никто не надеялся. Аниса, собрав последние силы, вырвалась из толпы и бросилась наперерез машинам, пав на колени прямо на пути.

– Забихулла-джан! – закричала она, в отчаянии вспомнив имя человека со шрамом. – Это я, дочь Сахиба! Аниса! Это мой муж! Абдуррауф! Тот самый, кого ты оставил в нашей деревне!

Машина резко затормозила. Дверь открылась, и из неё вышел тот самый человек, чей шрам был теперь лишь одной из многих черт на его постаревшем, суровом лице. Он внимательно посмотрел на Анису, потом перевёл взгляд на человека у виселицы. В его глазах мелькнуло узнавание.

Не говоря ни слова, Забихулла быстрым шагом направился на площадь.

– Остановить казнь! – его команда прозвучала тихо, но с такой неоспоримой властью, что палачи замерли. Он подошёл к Абдуррауфу, долго смотрел на него, а потом обернулся к Жуме и Тахиру, которые уже почти бежали к нему.

– Этот человек – под моей защитой, – холодно произнёс Забихулла. – Его дело давно решено. Он искупил свою вину. Разойдитесь.

И в этот момент, под пронзительный, полный облегчения крик Анисы, Абдуррауф впервые за много лет позволил себе закрыть глаза и просто дышать, понимая, что его личная война, длиною в целую жизнь, только что сделала ещё один немыслимый, чудотворный виток.

*****

1992-1995г. Сурхандарья, Узбекистан

Страна, обретшая независимость после распада СССР, замерла в странном промежутке между эпохами. Формально – новый суверенитет, новые флаги, новые речи. По сути – всё те же механизмы, лишь прикрытые риторикой национального возрождения.

После событий в Намангане и разгрома религиозного движения власти взяли жёсткий курс. Началась борьба не просто с экстремизмом, а с самой религиозностью. Под подозрением мог оказаться любой, кто слишком часто ходил в мечеть, носил бороду или просто выделялся своей набожностью.

Шукур, опытный аппаратчик, мгновенно уловил новый тренд. Он увидел в нём не идеологическую необходимость, а блестящий карьерный лифт. Стремительно перекрасившись из защитника национальной идентичности в бдительного стража светского государства, он, будучи депутатом и председателем ширката, начал проводить линию руководства с показным, почти истеричным рвением.

Именно по его инициативе и под его личным контролем было закрыто историческое медресе, посвящённое имаму Термези. Он самолично возглавлял рейды по «зачистке» подпольных школ-хужр, где старые муллы тихо обучали детей азам Корана. Образы плачущих детей, выводимых из полутьмы, и унизительные обыски у седобородых учителей стали обыденностью. С трибуны он оправдывал это громкими фразами о «защите молодёжи от мракобесия» и «сохранении светских устоев».

Его рвение доходило до абсурда. Он заставлял владельцев традиционных чайхан, где веками подавали только чай и лепёшки, в обязательном порядке включать в меню алкоголь, видя в этом «барьер на пути радикализма».

Шукур стал олицетворением борьбы с «исламской угрозой» в своём районе. Непримиримое лицо, появлявшееся в телерепортажах на фоне опечатанных дверей медресе. Он был на передовой, но не в окопах, а в кабинетах и на митингах, заработав репутацию эффективного и беспощадного управленца.

Его жена, Зульфия, к середине 90-х уже растила троих детей – двух дочек и сына. Все её девичьи мечты о Ташкенте и университете тихо истлели, не оставив пепла. Она нашла своё предназначение в том, чтобы быть безупречной женой и матерью. Верной и послушной спутницей, хранительницей того самого домашнего очага, который Шукур с гордостью демонстрировал как доказательство своей образцовой – сначала советской, а теперь узбекской – патриархальной семьи.

Она безропотно поддерживала все начинания мужа, видя в его растущей карьере единственную гарантию стабильности и благополучия для детей. Он открыл ей небольшой ткацкий цех, где она принимала заказы, уже не от соседей, а на потребности районных школ и предприятий сферы услуг. Прошлое, с его щемящей болью и невозвратными потерями, было надёжно замуровано в самом дальнем и глухом подвале её памяти. Настоящее состояло из бесконечных забот о доме, детях и поддержании статуса семьи уважаемого, влиятельного человека.

Она сознательно и полностью посвятила себя этой новой жизни, научившись не задавать вопросов и не видеть того, на чём эта новая жизнь была построена. Её миром стали школа, кухня, цех и тихий, предсказуемый порядок вещей. В этом был её выбор, её молчаливая сделка с судьбой, её способ выжить.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ЦЕНА ДОЛГА. ЦЕНА ПРЕДАТЕЛЬСТВА

ГЛАВА 1. БРЕМЯ ДОЛГА

Северный Афганистан, осень 2001г

Время текло, принося хрупкое затишье, которое никогда не было настоящим миром. Лишь в Панджшерском ущелье не умолкали выстрелы – непокорный «Панджшерский лев», Ахмад Шах Масуд, не признавал власти талибов и продолжал свою отчаянную войну.

Абдуррауф жил тихо, целиком посвятив себя семье. Он растил вместе с Анисой троих детей, его лавка скромно, но исправно кормила их. Казалось, после того дня с Забихуллой самая чёрная полоса в его жизни осталась позади.

Но вот наступил 2001 год. 11 сентября мир содрогнулся от терактов в США. Администрация Буша обвинила в этом «Аль-Каиду» (запрещена в РФ) Усамы бен Ладена и режим «Талибана», предоставивший ей убежище. Началась операция «Несокрушимая свобода». Американские бомбардировщики поднялись в небо, а на земле активизировалась оппозиция. Тут же, как феникс из пепла, возник генерал Дустум, повернув оружие против вчерашних победителей.

Администрация талибов в их городе в спешке ушла в горы, и на улицы вошли сначала грубые вояки Дустума, а вскоре и подразделения американского спецназа. Начались жесточайшие облавы. Шла зачистка всех, кто был хоть как-то связан с прежним режимом.

Несколько дней спустя после установления нового порядка город потряс чудовищный теракт. В здание местной администрации, где заседали новые власти и находилась группа американских советников, на огромной скорости врезался грузовик со смертником. Мощнейший взрыв разнёс полздания, а следом взорвалась заминированная машина, припаркованная рядом. Всё завершилось интенсивным обстрелом уцелевших руин из гранатомётов. Погибло более двадцати пяти человек, десятки получили ранения. Нескольких террористов убили в перестрелке, но двое или трое сумели уйти. В городе ввели комендантский час и начали тотальную зачистку.

Абдуррауф, понимая, что любое движение может быть истолковано против него, почти сутки не выходил из дома, держа лавку наглухо закрытой. В городе каждый день проходили рейды, и каждый стук в дверь заставлял сердце сжиматься.

И вот, ближе к вечеру, снова настойчивый стук. В рейде участвовали двое американцев в полной экипировке и трое афганцев из отряда Дустума. Двоих из них Абдуррауф знал – это были Фарид, сын их соседа, и Зариф, парень с той же улицы.

– Простите за беспокойство, ака Абдуррауф, – вежливо, но устало сказал Фарид. – Приказ. Нужно быстро осмотреть дом. Формальность.

Аниса, не выдержав, с упрёком в голосе обратилась к молодому человеку:

– Фарид, как тебе не стыдно? Ты нас с детства знаешь! Ты в этом доме вырос, играл с нашими детьми! Зачем опять пришёл? Неужели мы похожи на террористов? Побойся Аллаха!

Фарид смущённо потупил взгляд.

– Простите, хола Аниса. Приказ сверху. После вчерашнего… сами понимаете. Всех проверяют. Но обещаю, больше не побеспокоим!

Они бегло осмотрели дом и, извинившись, ушли. В доме вновь воцарилась напряжённая тишина.

Спустя несколько часов, глубокой ночью, снова раздался стук в дверь. На этот раз более настойчивый и торопливый.

– Неужели опять?! – сквозь зубы пробормотал Абдуррауф и, злой от бессонницы и страха, резко распахнул дверь.

Но на пороге стояли не солдаты. Во двор, почти падая, ввалились двое мужчин. Один, молодой, едва держался на ногах, поддерживая второго, более старшего, который был тяжело ранен – его одежда на груди и плече была пропитана тёмной кровью.

Абдуррауф остолбенел от шока. Но через секунду, всмотревшись в исхудавшее, покрытое пылью и кровью, но всё такое же властное лицо с характерным шрамом, он узнал его. Это был Забихулла. Тот самый человек, который дважды спасал ему жизнь.

– Впусти нас, сын Сахиба, – прохрипел Забихулла, его голос был слаб, но в глазах горел знакомый огонь. – Больше некуда идти.

Абдуррауф молча отступил, пропуская их в дом. Он помог уложить раненого на корси, а его спутник, почти мальчик, без сил рухнул на пол.

– Это… вы… в администрации… – с трудом выговорил Абдуррауф, собираясь с мыслями.

– Да, – просто ответил Забихулла, сжимая зубы от боли. – Это была наша работа. Джихад не окончен. Теперь здесь новые оккупанты. Под их бомбами погибло много наших людей, просто ни в чём не повинных… Эти безбожники убили моих сыновей.

Он перевёл взгляд на Абдуррауфа, и в его глазах читалась не просьба, а констатация факта, не терпящего возражений.

– Я дважды сберёг твою жизнь. Один раз от моих же людей, другой – от верёвки. Теперь твой черёд. За каждое благодеяние полагается воздаяние, Абдуррауф. Спроси у Аллаха, если забыл.

Абдуррауф стоял, глядя на человека, который был для него и спасителем, и воплощением той самой силы, что навсегда разлучила его с прошлой жизнью. За стенами дома слышался отдалённый гул бронетехники и окрики на непонятном языке. В его доме, рядом с его спящими детьми, истекал кровью человек, за голову которого обещали награду. И старый, неоплаченный долг висел между ними, как обоюдоострый клинок. Выбора, как и много лет назад, у него не было.

Они укрыли беглецов в потаённой кладовой, примыкавшей к дому. Молодой парнишка, представившийся Мумином, оказался сыном Забихуллы. Старый моджахед был в тяжёлом состоянии: пуля прошла навылет близ ключицы, вызвав лихорадку и сильную потерю крови. Ему срочно нужны были лекарства, антибиотики и перевязочные средства.

Аниса, понимая всю меру их ответственности перед этим человеком, на рассвете, после утренней молитвы, набросила паранджу и тайком, пользуясь полумраком и пустынными переулками, направилась к старому лекарю, Мулле Ибрагиму. Тот, хоть и боялся новых властей, но оставался человеком чести и продолжал втайне готовить снадобья из горных трав.

Тем временем Зариф, соседский юноша, служивший теперь в отряде Фарида, возвращался после ночного дежурства. Его взгляд, заострённый службой, уловил движение в проулке. Фигура в парандже показалась ему подозрительно поспешной. Рефлекторно он шагнул вперёд и схватил незнакомку за руку.

– Стой! Кто такая? Куда идешь?!

Из-под накидки послышался сдавленный, испуганный голос Анисы:

– Зариф, это я! Отпусти!

Он сразу узнал её и отпрянул, как от огня.

– Хола Аниса? Простите, я не узнал… Что вы здесь делаете в такой час?

– Муж… Абдуррауф заболел, – запинаясь, выдохнула она. – Сильно температурит, нужны травы, чтобы сбить жар. Иду к Мулле Ибрагиму.

Зариф кивнул, всё ещё чувствуя неловкость.

– Конечно, проходите. Здоровья ака Абдуррауфу.

Он отпустил её, но в его душе, уставшей от постоянного напряжения, зашевелилось смутное беспокойство. «Несколько часов назад он выглядел вполне здоровым», – промелькнула назойливая мысль.

Глава 2. Подозрения. Соблазн

На второй день после взрыва в лагере коалиции воцарилась ледяная ярость. Утром, при разборе самых тяжёлых завалов в секторе администрации, спасатели наконец добрались до тела американского подполковника. С этого момента расследование перестало быть просто служебным долгом – оно стало делом чести и личной мести.

Давление сверху было чудовищным: из Вашингтона требовали головы организаторов любой ценой. Город и окрестные кишлаки захлестнула волна рейдов, всё больше напоминавших карательную операцию. Американская авиация, не тратя времени на доразведку, обрушила тонны огня на предполагаемые позиции боевиков в горах, буквально стирая скалы в пыль.

Именно в этот день Зариф, проходя мимо главного КПП лагеря коалиции, увидел свежее объявление. С зернистого снимка на него смотрел Забихулла, а под ним горела цифра, от которой перехватило дыхание: $100,000. Сто тысяч долларов за голову главаря. Эта сумма – огромная, невообразимая – впилась в мозг, как раскалённая игла.

Он медленно брёл по базару, тщетно пытаясь вытравить навязчивую мысль, и машинально свернул к лавке Абдуррауфа, где сейчас торговал его старший сын, Саид.

– Пачку сигарет и воду, – буркнул Зариф, разглядывая мальчишку.

– Хорошо, ака Зариф, – кивнул Саид.

– Как отец? – спросил Зариф, стараясь казаться беспечным. – Вчера хола Аниса говорила, что он приболел.

Саид, не поднимая глаз, покачал головой:

– С ним всё в порядке, Альхамдулиллях. Он уехал на базу за товаром, вернётся к вечеру.

Что-то холодное и тяжёлое сдавило грудь Зарифа. Нестыковка. Ночью, вернее рано утром жена говорит, что муж болен и идёт за травами. Спустя несколько часов сын утверждает, что отец здоров и уехал по делам. Ложь.

И тогда перед внутренним взором всплыло другое воспоминание – давнее, но яркое. Тот день на площади, когда Абдуррауфа уже вели к виселице, и как могущественный талиб со шрамом одним жестом остановил казнь. Тогда об этом гудел весь город.

И снова перед ним возникла ослепительная цифра: $100,000.

Догадки, смутные и робкие, начали сгущаться, превращаясь в уверенность. Он решил никому пока ничего не говорить и проверить всё сам. Первым делом – нанести визит старому лекарю, Мулле Ибрагиму.

Он зашёл под предлогом покупки средства от бессонницы. Аккуратно, будто невзначай, вывел старика на разговор.

– Слышал, к тебе на рассвете Аниса, жена Абдуррауфа, прибегала. Сосед наш совсем плох?

Старый лекарь, не чуя подвоха, пробормотал, мерно разминая в ступе сухие травы:

– Да, бедолага… Говорит, поранился сильно, глубоко. Просила снадобье, чтобы кровь унять, и мазь от гниения… Столбняк – дело такое, не дай Аллах, скрутит и не отпустит…

Зариф замер. Ледяная волна прокатилась по его спине. В тот вечер, когда он был с рейдом у них дома, с Абдуррауфом было всё в порядке. Никаких следов травмы, ни единого намёка на недомогание. А утром – уже «сильно поранился» и боится столбняка? А сын при этом утверждает, будто отец здоров и уехал за товаром.