Спастись – значит предать

Omar RazZi

Спастись – значит предать

ОТ АВТОРА

Настоящий роман является художественным произведением. Главная цель автора – исследовать природу человеческого выбора в экстремальных обстоятельствах, когда грань между спасением и предательством становится призрачной.

Сюжет разворачивается на фоне реальных исторических процессов 1986–2005 годов. Несмотря на соблюдение хронологии и упоминание подлинных событий, а также известных исторических личностей того периода, все главные персонажи романа и их личные судьбы являются вымышленными. Любые совпадения с именами действующих лиц, не являющихся публичными историческими фигурами, – случайны.

Автор не преследует цель оскорбить чувства верующих, принизить достоинство какой-либо нации или поставить под сомнение репутацию государственных служб и ведомств. Описание деятельности спецслужб, политических движений и вооруженных формирований продиктовано исключительно художественным замыслом и стремлением передать суровую атмосферу описываемого периода.

Данное произведение не содержит отсылок к современной геополитической ситуации и не является комментарием к текущим событиям. Это попытка осмыслить ушедшую эпоху через призму частных человеческих драм.

ПРОЛОГ

СИЗО. Подвал в здании центрального аппарата СНБ, Ташкент. Лето 2005 года.

Три этажа вниз от парадных лестниц, мраморных полов и портретов. Минус три. Здесь заканчивалось государство и начиналось нечто иное. Вечная мерзлота власти.

Отсек 9, камера 11. Бетонный куб два на три метра. Всё, что в нём было: узкая металлическая койка, прикованная к стене цепью, дыра в полу с ржавым ободком и маленькая раковина с одним краном, из которого сочилась ржавая влага. Воздух пах сыростью, хлоркой и страхом, впитавшимся в бетон за десятилетия.

Но главным палачом был свет. Под потолком, за прочной решёткой, горела лампа. Не яркая, а тусклая, больная, источающая не свет, а жёлто-оранжевое марево. Она никогда не гасла. Она пожирала тени, стирала границы между днём и ночью, превращая время в тягучую, бесформенную массу. От этого света слезились глаза, расплывались контуры, сдвигалось сознание. Это была не лампочка, а инструмент медленного растворения воли.

Иногда его выводили – не каждый день, может, через день, а может, раз в неделю; он потерял счёт. Время буквально прекратило своё существование. Оно остановилось или растворилось. Его поднимали наверх, только на два этажа – на минус первый. Там была комната для допросов. И в ней – чудо. Высоко под потолком, в толстой решётке, было вмонтировано маленькое квадратное окно. Стекло – грязно-матовое, непрозрачное, заляпанное снаружи грязью. Но когда за ним, в невидимом мире, светило солнце, комната наполнялась призрачным, размытым сиянием. Оно не грело, не освещало лица. Но оно было. Сам факт его существования, этот бледный отсвет иного мира, становился пыткой надеждой и самым болезненным напоминанием о том, что где-то там ещё есть небо. Он ловил его взглядом, как утопающий – соломинку, и в эти секунды понимал, что ещё не в аду. Ад был без отсветов. Там – вечная тьма…

Стол в комнате был железным, привинченным к полу. Стул для заключённого – тоже. На столе – неоновая лампа на гибком гофрированном шланге, её холодный, хирургический свет контрастировал с тусклым заоконным сиянием. Воздух выедал глаза – густой, едкий дым плохо вытягивался сквозь хрипящую вентиляцию. За этим столом его ждал Азиз Рахимов – начальник оперативно-розыскного отдела Главного управления контрразведки СНБ.

Внешность офицера вначале слегка шокировала его – она нанесла удар по искажённому восприятию Абдурахмана. Хотя они уже виделись раньше… Азиз всегда выглядел безупречно. Он был одет не в казённый китель, а в идеально сидящий тёмный костюм и дорогую рубашку без галстука. Его ухоженные руки, гладко выбритое лицо диссонировали с этой бетонной гробницей, как алмаз в навозе. И вот их вторая встреча. Или третья? Исхудавший, осунувшийся, заросший бородой, он уже не помнил точно – всё сливалось в один длинный сон. Азиз – в привычной прикидке, но в этот раз рубашка была тёмно-бордовой… Перед началом допроса офицер с небрежной грацией снял с запястья часы – массивный, тяжёлый Patek Philippe Aquanaut – и положил их на стол циферблатом вверх. Временами его взгляд скользил к ним – не для того, чтобы свериться со временем, а будто отсчитывая срок некой неприятной, но необходимой процедуры, которую нужно переждать. Он курил не простые сигареты, а тонкие сигариллы из тёмно-бордовой упаковки «Donemann Moods». Их дым имел странный, почти сладковатый аромат дорогого табака, который в этой вонючей комнате казался насмешкой.

Допросы шли волнами. Азиз был непредсказуем, как землетрясение.

В тот день было несколько фаз.

Первая фаза: Рационалист. Соблазнитель.

– Ну что же, Абдурахман Эркинов, – голос Азиза был спокойным, почти задушевным. Он откинулся на стуле, выпустил струйку ароматного дыма. – Давайте по-честному. Почему не вернулись? Понимаю: СССР, строгие законы… Статья «Измена Родине» – высшая мера. Любой на вашем месте остался бы. Жизнь-то одна, правда? Я с вами соглашусь.

Он говорил плавно, как оратор на трибуне, разыгрывая спектакль понимания. Подвинул в сторону Абдурахмана пачку, предлагая сигариллу.

– Курите?

– Нет, – прохрипел Абдурахман.

– Ну да, вы привыкли к другому табаку, – усмехнулся Азиз, убирая пачку. – Чёрному, крепкому. Афганскому «пластилину» … Что ж, извините, этого я вам предложить пока не могу.

Он затянулся, продолжая.

– Но потом наступили новые времена. Благодаря мудрости нашего глубокоуважаемого Юртбоши, Узбекистан обрёл Независимость. Сейчас мы строим своё национальное государство с великим будущим! Мы могли бы вас понять, вернись вы добровольно – и государство оценило бы ваш мужественный поступок. Это был бы акт настоящего патриотизма!

Абдурахман, его разум, затуманенный оранжевым светом камеры, отвечал хрипло, цепляясь за простые, человеческие аргументы:

– Было уже поздно. У меня там осталась семья. Жена, дети… Ответственность.

Азиз мгновенно переменился. Его глаза сузились. Спокойствие слетело, как маска. Он стряхнул пепел на край железного стола.

– Ответственность? – его голос стал ледяным, вежливое «вы» исчезло. – А перед кем ты проявил ответственность здесь? Перед родителями, которые растили неблагодарного сына, потом похоронили как героя и годами оплакивали, забрав с собой на тот свет своё горе? Может, они ещё жили бы, если бы не твоя трусость, раньше времени согнавшая их в могилу! А что пережила твоя жена, став юной вдовой!? А перед братом, друзьями и родственниками, перед обществом!? Да перед Родиной в конце концов! Видите ли, у него там – новая семья, дети… А здесь твои родные, твоя кровь лила слёзы! И ты говоришь об «ответственности»? Это, дорогой мой, называется, мягко выражаясь, двойные стандарты!

Он не давал оправдаться. Его монолог был отточенным ударом.

Начался переход во вторую фазу: Демон. Психооператор.

И вдруг – щелчок. Будто в Азиза вселялся иной дух. Его лицо исказила гримаса ярости. Он вскочил, с грохотом отбросив стул, да так, что тот гулко ударился о стену.

– Да, двойные стандарты! – кричал он, слюнявя слова; его опрятный вид теперь казался кощунственным. – Лицемеров, которые хуже открытого врага! Вот ты и есть такой плод! Предал Родину из страха! Потом из малодушия и комфорта не вернулся, как истинный сын, а предпочёл быть шестёркой у талибов! У реликтовых отморозков с мозгом из седьмого века! Тебе с ними было хорошо! Ты и не думал о тех, кто тебя любил!

Он схватил лампу на шланге, резко направив её прямо в лицо Абдурахмана. Ослепительная, холодная белизна выжигала сетчатку, стирала мир, оставляя после себя лишь боль и пляшущие чёрные пятна, которые потом долго стояли перед глазами, смешиваясь с оранжевым маревом камеры.

– Признавайся, сука! Ты – американский шпион! Твоя задача – дестабилизировать наше общество, внести смуту и разжечь пожар беспорядков!

– Какой я шпион… – Абдурахман, щурясь, пытался отвернуться. – Меня сами американцы четыре года в Гуантанамо держали… Они же меня вам передали…

– Игра! – вопил Азиз, и его дорогие сигариллы валялись на полу, растоптанные. – Тщательно спланированная провокация! Я таких вижу насквозь! Ты – замаскированная под пешку фигура! Ты из последней подготовленной партии! Такие как ты, проникая в толпу, отравляют её своим идеологическим ядом! Вас готовили к диверсиям! И результат налицо: тупая толпа, ведомая такими провокаторами, пошла против конституционного строя в Андижане! Признавайся, вы хотели и здесь цветную революцию!

– Какая революция, если я в камере? – с трудом выдавил Абдурахман, его разум пытался найти логику в этом бредовом вихре.

– Бунт в тюрьме! Подкуп охраны! Захват арсенала! – выкрикивал Азиз, впадая в раж, начиная верить в собственную фантасмагорию. Его глаза блестели нездоровым блеском.

– У вас… хорошая фантазия, – прошептал Абдурахман.

Это была последняя капля.

И вот – Третья фаза: Палач.

– СМЕЕШЬСЯ?! – Азиз подскочил и со всей силы ударил его ребром ладони по уху. Звон. Абдурахман рухнул на цементный пол, чувствуя дикую боль и гул в ушах. – Ущлёпок! Ваххабитская шестёрка! Смеешь ржать над офицером национальной безопасности!

Последнюю фразу он выкрикнул с такой патетикой, будто зачитывал реплику из плохого шпионского романа. Затем начал методично, остроносым дорогим ботинком пинать лежащее тело – не в живот, а по рёбрам, по бёдрам, по спине.

– Признавайся, урод! Именно такие как ты начали бунт в Андижане! Всё с захвата тюрьмы началось!

Потом, внезапно, всё прекратилось. Азиз отошёл к столу, тяжело дыша. Поправил рубашку, взглянул на часы. Достал шёлковый платок, вытер лоб. Из внутреннего кармана он достал одноразовую влажную салфетку, разорвал обёртку, тщательно протёр ботинки и, поставив ногу на край стола, навёл лоск. Использованную салфетку с презрением бросил в сторону Абдурахмана. Его лицо снова стало холодным и отстранённым. Он кивнул охранникам.

– Вниз. На четвёртый. Пусть подумает.

Минус четыре. Можно сказать, «чистилище» на пути не в рай, а ниже – в преисподнюю…

Здесь не было допросов. Здесь была инженерная, выверенная жестокость, доведённая до уровня индустрии. Света не было вовсе, только тьма, нарушаемая вспышками боли.

Его погружали в ледяную воду лицом вниз, держа за шею, пока лёгкие не начинали рваться от нехватки воздуха, а тело – биться в слепой, животной панике. Выдёргивали на грань потери сознания, давали захлебнуться воздухом и снова окунали. Циклы сливались в один долгий акт утопления в самом себе.

Потом был ток. Мокрый брезент, прилипающий к коже, и внезапные, яростные удары, от которых сводило челюсть, выгибалась спина, а разум на мгновения отключался, погружаясь в чистое, белое ничто.

Были избиения. Не яростные, а холодные, методичные. Его подвешивали так, что вес тела ломал суставы, и били не кулаками, а мешками, наполненными песком, – удары были глухими, пропитывающими внутренности тяжёлой болью, не оставляющими ярких следов, но выбивающими всё нутро.

Боль становилась средой обитания, воздухом, который нельзя вдохнуть. Она не прекращалась, она лишь меняла формы. От острой и режущей – до тупой, разлитой по всему телу тяжести. Сознание Абдурахмана то съёживалось до точки, цепляясь за одно лишь дыхание, то расплывалось, уносясь в странные, яркие видения прошлого: горы, лицо Анисы, смех детей. Эти видения были слаще любой реальности, и возвращение из них в бетонный ад было новой пыткой.

Он сломался не в один момент. Он размывался, как соль в воде. Его воля, закалённая годами неволи, треснула и осыпалась под этим тотальным, системным давлением, для которого не было правил, кроме одного – добиться нужного. Дважды его сердце, не выдержав, останавливалось. Его откачивали в том же здании, в лазарете, и, придя в себя, он видел потолок и понимал, что даже смерть здесь была временной, её тоже можно было отменить для продолжения.

В конце концов, он подписал всё. Текст на листах расплывался перед глазами в каше из букв. Он бубнил в диктофон то, что от него требовали, его голос был плоским, безжизненным. Он соглашался, что готовил переворот, что посягал на конституционный строй, что был врагом. Слова потеряли смысл, остался только инстинкт: сказать то, что остановит боль.

Когда машина перемолола его и выплюнула ненужный жмых, его перевели в обычный следственный изолятор на Гвардейской. После подвалов головного СНБ это был иной мир. Камера с высоким, забранным решёткой окном, через которое лился дневной свет. А главное – прогулка.

Двор был не крошечным колодцем, а просторным квадратом между бетонными корпусами, засыпанным серым гравием. Небо над головой было огромным, настоящим, живым. Он мог ходить по кругу, задрав голову, чувствовать естественную жару, временами ветер, вдыхать запах земли, а не хлорки. Это возвращение к простым ощущениям – солнцу на коже, шелесту далёких деревьев за стеной – было почти невыносимым по своей красоте и горькой иронии. Он учился быть человеком заново, с нуля. Но недолго…

Суд был быстрым и глухим, как удар дверью. Зал был почти пуст. Судья бубнил что-то неразборчивое. Абдурахман слышал только обрывки: «…оказание содействия международной террористической организации… подготовка насильственного захвата власти… посягательство на конституционный строй Республики Узбекистан…». Двадцать лет строгого режима. Колония «Джаслык».

Когда конвой повёл его из зала суда, Абдурахман на мгновение встретился взглядом с Азизом. Тот стоял у двери, снова безупречный в своём дорогом костюме. Он не улыбался, не злорадствовал. Он смотрел на Абдурахмана пустым, деловым взглядом – взглядом специалиста, закончившего сложную работу. Досье закрыто. Враг обезврежен. Государство в безопасности.

Абдурахман вышел на крыльцо, в решётчатый «воронок». Его впервые за многие месяцы осветило полное, беспримесное солнце. Он зажмурился от почти физической боли, и из его глаз, сухих, казалось, навеки, потекли слёзы. Его ждал новый ад под названием «Джаслык». Но ему было абсолютно не страшно. Ведь сейчас он видит солнце. И будет его видеть…

И в этом искалеченном кошмаре была своя, изуродованная правда. Главная пытка закончилась. Она заключалась не в боли, а в том, чтобы день за днём утрачивать ответ на единственный вопрос: ты ещё жив или уже мёртв? Существует ли ещё тот мир, ради которого стоило выжить. Теперь он знал. Мир существовал. Он был снаружи. А он – внутри. В этом заключалась вся несправедливость, весь ужас и вся странная, неистребимая надежда его новой, тюремной жизни.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. РАЗЛОМ. ДВЕ СУДЬБЫ

ГЛАВА 1. ПРОВОДЫ

Джаркурган, Сурхандарья, УЗССР. Осень 1986г.

Станция «Джаркурган» тонула в рыжей, выжженной солнцем пыли. Воздух дрожал от зноя, пах полынью, углем и далёким дымком от паровоза, который уже маячил у края платформы, шипя и выпуская клубы пара, будто усталый дракон. Название села, откуда приехали провожать Абдурахмана, было Карасу, что значит «Чёрная вода».

Абдурахман стоял, вытянувшись по струнке в новом, ещё не обмятом казённом обмундировании. Гимнастёрка натирала шею, сапоги казались невыносимо тяжёлыми. Ему было восемнадцать, и весь мир в это утро состоял из двух лиц: Зульфии и Шукура.

Зульфия. Его Зуля. Она прижалась к нему, словно пытаясь укрыться от надвигающегося эшелона. Её чёрные волосы, заплетённые в одну толстую косу, пахли душистой хной и чем-то ещё, исключительно её, – сладковатым ароматом спелой дыни. В её огромных, миндалевидных глазах стояли слёзы, но она не плакала, лишь сжимала его руку так крепко, что белели косточки на её тонких пальцах.

– Всего два года, – говорил Абдурахман, стараясь, чтобы голос звучал бодро и уверенно. Он смотрел поверх её головы на пылающие склоны предгорий. – Как один день пролетят. Я буду писать тебе каждую неделю. Обещаю.

Он мечтал вслух, как бы убеждая самого себя:

– Вернусь, и мы уедем в Ташкент. Вместе. Ты будешь поступать в текстильный, а я… я снова попробую на восточный. Сейчас я знаю фарси ещё лучше, чем год назад. Читал Руми в оригинале. Три балла… это ерунда. Мы их легко наверстаем.

Зульфия кивала, прижимаясь щекой к его груди, где уже красовалась круглая кокарда.

– Я буду ждать, Рахман. Я буду считать дни.

Он поймал её взгляд и увидел в нём не только тоску, но и веру. Веру в него, в их общее будущее. Эта вера согревала его сильнее, чем узбекское солнце. И словно в подтверждение этой надежды из огромного, ржавого репродуктора над перроном полилась знаменитая песня – популярный хит «Вся жизнь впереди…»

Колышется дождь густой пеленой

Стучатся дождинки в окошко твое

Сегодня мечта прошла стороной

А завтра, а завтра ты встретишься с ней

Не надо печалиться вся жизнь впереди

Вся жизнь впереди надейся и жди.

Потом он перевёл взгляд на старшего брата. Шукур стоял поодаль, опершись на глиняную оштукатуренную стену вокзальчика. Руки его были скрещены на груди, а лицо, обычно открытое и доброе, казалось высеченным из тёмного камня. В его глазах стояла какая-то сложная, тяжёлая дума. Шукур был старше всего на пять лет, но после смерти жены и ребёнка при родах он словно состарился на десять. Он носил траур по ним в своём сердце, и эта ноша сгорбила его некогда мощные плечи.

– Шукур-ака, – обратился к нему Абдурахман. – Я на тебя надеюсь. Пока меня не будет… присмотри за Зулей. Помоги ей, если что. Родителям тоже.

Прямо перед призывом они с Зулей расписались в сельсовете – тихо, без торжества. Это была их личная клятва, скреплённая печатью. Фактически она оставалась его невестой, но по документу уже была женой. Они решили, что всё настоящее – и свадьбу, и первую брачную ночь – отложат до его возвращения.

Шукур медленно кивнул. Его губы дрогнули, словно он хотел что-то сказать, но не смог подобрать слов. Он лишь подошёл, обнял брата сильно, по-мужски, хлопнул ладонью по спине и отошёл назад. Его объятие было каким-то деревянным, а в глазах, мельком встретившихся со взглядом Абдурахмана, промелькнуло что-то неуловимое – то ли боль, то ли вина, то ли безмерная жалость.

Абдурахман не придал этому значения. Он списал всё на горечь расставания. Шукур всегда был молчалив и суров после своей потери.

Из репродуктора хрипло прокричали последнее объявление. Пора было занимать вагон. Солдаты, со всего района такие же молодые и растерянные, как он, начали прощаться с рыдающими матерями, с гордыми отцами, с опухшими от слёз невестами.

И тут к ним, лавируя в толпе, подбежал Рустем. Он выделялся даже здесь: выше среднего роста, в модной по тем временам клетчатой рубашке навыпуск, с густыми волосами, спадавшими почти на плечи, и с живым, насмешливым взглядом.

– Ну что, дружище, загремел в армию! – хлопнул он Абдурахмана по плечу.

– Рустем? Ты как тут? Мы думали, ты в Ташкенте, ты же в транспортный поступил! – удивился Шукур.

– Я взял академ отпуск! – бодро отрапортовал Рустем. – Говорил же вам, Шукур-ака, надо было ко мне обращаться. В транспортный бы его устроил – и никаких проводов сейчас не было бы! А нет, все своими силами да на восточный! Там, между прочим, одни детишки партийные да золотая молодёжь. Пробиться нашему брату – задача не из лёгких, – произнёс он с лёгкой, привычной издевкой.

– Ты-то что здесь делаешь? – спросил Абдурахман.

– Пока ты Родину защищать будешь, мы тут о народе думаем! – рассмеялся Рустем. – Дело одно. Товар передать нужно…

– Какой товар? – нахмурилась Зульфия. – Ты же студент!

– Жизнь в Ташкенте дорогая, Зульфия-опа, приходится подрабатывать! – многозначительно подмигнул он. – Товар самый ходовой, народный. Алкоголь! Ну, ладно, дружище, хорошей службы! – Рустем обнял Абдурахмана на прощанье и тут же метнулся вдоль состава – из-под вагона на соседней ветке высунулся проводник и что-то ему отчаянно махал.

– Шустрый парень, – покачал головой Шукур, следя за ним взглядом. – И учится, и вертится. Чутьё у него на конъюнктуру… С этой новой антиалкогольной кампанией Горбачева люди на самопал кидаются, лишь бы дух захватывало.

Абдурахман в последний раз притянул к себе Зульфию и поцеловал её в губы. Они были солёными от слёз.

– Жди меня, – прошептал он.

– Возвращайся, – ответила она, с трудом выговаривая слова.

Он развернулся и большими шагами пошёл к вагону, не оглядываясь. Боялся, что, если оглянется, увидит её лицо и не хватит сил уйти. Он шагнул в тёмный, пахнущий махоркой и кожей провал вагона. Дверь с лязгом захлопнулась.

Эшелон дёрнулся и медленно, со скрежетом, пополз, набирая ход. Абдурахман прильнул к заляпанному краской окошку. Зульфия бежала по перрону, маленькая и хрупкая в своём светлом платье, пока не остановилась, заложив руки за голову, и не скрылась из виду в золотой пыли и мареве.

Он откинулся на жёсткие дощатые нары. Рядом кто-то тихо плакал. Кто-то уже заводил шутливый разговор. Абдурахман закрыл глаза и видел только её – Зульфию. Он строил планы, повторял в уме персидские стихи, думал о Ташкенте. Он был полон надежд.

Он не знал, что его брат Шукур, стоя на перроне и глядя вслед уходящему поезду, знал то, чего не знал он. Военком, их дальний родственник, накануне проговорился Шукуру за стаканом чая: их «стройбат» в Туркмении – это лишь первая, короткая остановка. А дальше – переброска. Туда, за реку. В Афганистан.

И пока Абдурахман мечтал о персидской филологии, эшелон неумолимо вёз его на свою, жестокую филологию – на язык свиста пуль и грохота гранат.

ГЛАВА 2. ПЛЕНЕНИЕ

Провинция Баглан. Афганистан. 1987г

Их отряд попал в засаду в узком ущелье. Всё произошло стремительно: оглушительный грохот, свист пуль, взрывы, крики. Последнее, что помнил Абдурахман, – горячий осколок, впившийся в ногу, и удар головой о камень.

Очнулся он в плену. Несколько уцелевших, избитых и окровавленных, согнали в кучу на краю поляны. Воздух был густым и сладковатым от запаха крови и пыли. В ушах стоял звон, смешанный с гортанными криками моджахедов.

Он видел, как по очереди подводили его товарищей к обрыву. Короткая очередь, иногда один выстрел – и тело летело в пропасть. Кто-то плакал, кто-то пытался вырваться, их били прикладами. Кто-то шептал: «Мама…».

Сердце Абдурахмана бешено колотилось, каждый нерв кричал от ужаса. Он чувствовал липкий холод смерти на коже. Вот двое бородатых душманов грубо схватили его за плечи и потащили к краю. В глазах поплыли красные круги. Он ждал толчка, выстрела в затылок, небытия.

И в этот миг, когда разум уже почти отключился, из самой глубины памяти поднялись слова. Слова, которым учил старый дед, сидя вечерами на топчане в тени тутовника. Слова, чей сакральный ритм он чувствовал, даже не понимая до конца их силы.

Сначала они родились беззвучным шепотом где-то внутри, последним причастием перед концом.

«Ашхаду ан ля иляха илляллах…» (Свидетельствую, что нет бога, кроме Аллаха…)

Потом он прошептал их губами, уже чувствуя шершавый камень под ногами на краю обрыва.

«…ва ашхаду анна Мухаммадан расулуллах». (…и свидетельствую, что Мухаммад – посланник Аллаха).

Один из душманов, уже заносивший автомат, замер. Его глаза, привыкшие к ненависти, расширились от изумления.

И тогда Абдурахман, собрав весь воздух из груди, прокричал Шахаду громко, на весь мир, чтобы она долетела до далёкого Карасу:

– Ля иляха илляллах ва Мухаммадун расулуллах!

Эхо подхватило слова, покатившись по горам.

Наступила мёртвая тишина. Душманы переглянулись. Автомат опустили. Абдурахман, не останавливаясь, задыхаясь, через боль и страх, начал читать то, что знал наизусть – первую суру Корана, «Аль-Фатиху»: