Контора удобств.

Он закрыл тетрадь и долго сидел без движения.

Потом открыл снова и дописал — мелко, потому что мелкое не перечитывают:

«Если он придёт говорить — не соглашаться ни на что с первого раза. Соглашаться не раньше третьего. Интерес живёт на скорости».

* * *

В четверг погода изменилась окончательно.

Трамваи на кольце сошлись не по расписанию — раньше. Опоздание в минуту двадцать сменилось опережением в сорок секунд, и это было то же самое движение, только в обратную сторону: не сдвиг — качание. Ритм не шёл. Ритм качался — как качается маятник, когда его раскачивают.

Боус засекал весь день. К вечеру у него была таблица: каждые два часа качание меняло сторону. Утро — запаздывание. Полдень — опережение. Вечер — снова запаздывание. Как будто кто-то качал город не в одну сторону, а туда-сюда — не чтобы сломать, чтобы разболтать. Маятник не ломают резким толчком: его ломают качанием, в такт.

Он написал Канову — не письмо: открытку, на открытке нельзя сказать много. Одна строка: «Проверьте, как идёт ваш метроном. Ваш Д.» Канов ответит через три дня — не открыткой, звонком, и скажет то, чего Боус не знал: «Дмитрий Остапович у меня встал. Не завис — пошёл рывками».

А в ночь на пятницу, в Слободском переулке, обе собаки — старая и молодая — залаяли одновременно.

Через девять секунд обе замолчали.

И до утра не лаяли ни разу. Ночь пахла мокрым асфальтом и остывшей золой — обычным ночным запахом, единственным в городе, который никто не переписывал.

«Время молчать и время говорить»

Екклесиаст, 3:7

ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ. ПЕРЕД АПРЁЛЁМ

Рой считал не дни — капли.

Изъятое время возвращалось ему по три секунды в сутки: утром, между пробуждением и подъёмом, был миг, который он не мог назвать по-другому — не сон, не явь, а остаток, вынутый из весны. Три секунды. Он научился растягивать их: не спешить, не глотать, держать, как держат удар ладонью под сыплющимся песком, — чтобы песок не пересыпался раньше срока. За полгода он собрал из этих секунд короткое лето — секунды, которых у него никто не отнял, потому что они возвращались изъятые, со своими же номерами.

На колесике в кармане было четыре чирка.

Пятый он планировал с осени. Чирки стирали насечку: каждый срезал с колесика слой, и слой был не металлический — счётный. Первые четыре он потратил по расчёту, и каждый раз расход приносил ему то, чего нельзя было купить ни за что другое: уход от строки. Строку, которая уже написана о тебе, не отменяют — её срезают. Чирок срезал. Должность, на которую его ставили внизу, чирок не отменял — но на один час он был не тем, кем его числили, и в этот час никто не мог его вызвать, потому что вызывают того, кто есть в списке.

Теперь он сидел в комнате над иловыми ямами и ждал апреля.

В комнате над ямами пахло мокрым торфом, озёрной тиной и холодным металлом колесика — запахом без графы: воздух здесь не вносили в опись, и потому дышать им было можно.

Ждать он умел лучше всех в городе: это было его ремесло до всего — и его ремесло после всего. Лето гудело над ямами даже сквозь лёд, и он слушал этот гул, как слушают надёжный инструмент: не потому, что он музыка, а потому, что он проверен.

Тетрадь лежала на столе — в той же обёрточной бумаге, на неё была натянута резинка. Тетрадь была вне описи. Это он знал точно, потому что проверял: внесённая строка читается — а его тетрадь не читал никто, кроме него, и не мог, потому что её не вносили. Она не была куплена по накладной, не была подарена по описи, не была завещана по протоколу. Она была — так, как бывает воздух у того, кто дышит: без документов.

И в этой тетради была та страница.