Контора удобств.

Олжес Татарин

Контора удобств.

ГЛАВА СОРОКОВАЯ. РАСХОД УЮТА В первое сентября Кирилл встал раньше будильника. Это случилось не от волнения — волнения он умел гасить, как гасят уравнение: переносом всех неизвестных в одну сторону. Он встал раньше, потому что проснулся уже собранным: рубашка лежала на спинке стула сложенной так, как складывают только для переезда, конверт с направлением — в папке, между справкой из школы и копией паспорта, на нижней полке письменного стола, где вещи лежат, к которым не возвращаются до срока. Он не возвращался к ним до срока. Срок настал. Настроение в доме было деловое. Мама искала ему второй носок и находила первый. На кухне пахло сопротивляющейся жизнью: пережаренным желтком, дешёвым мылом, которым стирали рабочую робу, остывающим металлом турки, — честным запахом быта, у которого нет графика. Поладин завтракал молча, с той молчаливостью, которой он отличал рабочее утро от выходного, и только когда Кирилл взял папку, сказал — не поворачивая головы: — Считай всё, что в руки попадёт. И не подписывай, не читая. — Это из инструкций? — спросил Кирилл. — Это из жизни, — сказал Поладин. — Из инструкций этого нет. В инструкциях пишут «сверьтесь с графиком». А в жизни сверяются с тем, кто график ведёт. Илья уронил ложку. Ложка была алюминиевая, лёгкая, и упасть ей было нечему — на полу лежал ковёр; но звук упал так, как не падают алюминиевые ложки: коротко, твёрдо, как стук в дверь. Илья поднял ложку, сказал «извини» — не ясно кому, — и доел кашу молча. В отдел учёта управления портового хозяйства Кирилл пришёл за двадцать минут до начала. Его встретила старший счетовод Софья Марковна — женщина того возраста, когда спина уже знает все ведомости наизусть, а лицо ещё не решилось это показать. От неё пахло стеарином и казённой бумажной пылью — пылью, которая оседает на папках, стоящих по годам, как годичные кольца. Она провела его по коридору, довела до окна с широким подоконником и поставила на подоконник стакан с карандашами. — Счетоводство — не арифметика, — сказала она, не поднимая глаз от своей ведомости. Пальцы левой руки машинально расправили загнувшийся угол старой накладной. — Арифметику знать будут все. Счетоводство — это знать, когда не считать. Она сделала паузу, дожидаясь, пока скрипнет его стул. — Поймёте — станете счетоводом. Не поймёте — будете всю жизнь складывать. Она подвинула к нему гроссбух. Пластик обложки прилип к полированному дереву с сухим, чавкающим звуком. Толстый, в клеёнчатой обложке, с каймой по краю листа — кайма была зелёная, старая, выцветшая на сгибах до бледного. Кирилл провёл пальцем по краю — не по бумаге, по кайме, — и палец не заметил перехода. Ему показалось, что кайма и бумага одной температуры. Он не знал ещё, что запомнит эту секунду на всю службу: у всякого ведомства есть свой край, и счёт начинается с умения чувствовать, где он проходит. — Сегодня вы не пишете, — сказала Софья Марковна. — Сегодня вы смотрите, как пишут. Завтра — пишете под мою диктовку. Послезавтра — сами. Он смотрел до обеда. Писали ровно: стол не скрипел, ручки не рвали бумагу, цифры ложились с интервалом, равным до миллиметра. В кабинете не пахло чернилами — в кабинете пахло калькой и клеем, так пахнут документы, которые заполняют до того, как они понадобятся. Кирилл поймал себя на том, что следит не за цифрами — за ритмом. Ритм был правильный. Правильный до того, как стал подозрительным: в правильном ритме не бывает вдоха. У живой руки между строками бывает вдох. Здесь не было. Первую запись он сделал на второй день. Ему дали ведомость прихода — склад 2, тросы буксирные, поступление по накладной сто восемнадцать. Обычная строка: число, время, наименование, количество, источник. Кирилл проверил накладную, сверил с остатком, вывел итог — и записал. Рука шла ровно. Он писал аккуратно, как пишут под устав, — и, закончив строку, посмотрел на неё и увидел то, за что на него потом будут ссылаться три книги. В графе «время» уже стояло: 8:15. Не его рукой. Его рукой время не вносилось — он внёс его последним, после итога, как учили. Но в графе стояло 8:15 — четверть девятого — ровным почерком с нажимом, с той манерой ставить связки, которая бывает у людей, всю жизнь пишущих для чужого чтения. Кирилл не знал ещё, что этот почерк стоит на трёх листах в папке с его документами на практику. Он знал только, что это не его рука. Он закрыл гроссбух и постоял с ладонью на обложке — так стоят на чужом чемодане, чтобы не унесли. Открыл снова. 8:15 стояло на месте. Он снял копию — на копии время тоже стояло, и на копии оно уже не могло быть ошибкой зрения. Он сверил с часами в зале: было 9:02. Значит, время в графе было не настоящим. Времени, которого не было, вписали в ведомость раньше, чем оно могло настать. Кирилл не позвал Софью Марковну. Он не позвал её не от страха — от счёта. Он знал, что скажет: «Ничего не вижу, почерк ровный, все графы заполнены». И это будет правда. И это будет то, от чего нет защиты. Подлинность — не графа. Подлинность — это то, что не проверяется инструментом, а только рукой, которая её узнала. Вспомнилось письмо. То, из папки, которое он перечитал в субботу и не дочитал: «не вноси в опись того, что держит тебя» — он понял; «суеверие — это протокол, у которого забыли основание» — переписал на оборот тетрадного листа. А дальше письма не хватило: мать позвала из прихожей, и последний лист внимания так и остался за границей страницы. Кирилл вдруг понял с ясностью, которая приходит не к ученикам, а к должникам, что письмо читалось не для знания. Письмо читалось для порядка чтения. Кто прочёл всё — тот знает, что делать с первой строкой. Кто прочёл половину — тот стоит у первой строки и не знает, что она первая из многих. Он провёл пальцем по своей строке ещё раз — на этот раз снизу, под чернилами. Под строкой была вторая строка. Она не проступала — она лежала. Так лежит под свежей побелкой старое письмо на стене: его видно не глазом, а памятью о том, что на стенах пишут. Кирилл водил пальцем и не мог прочесть — не потому, что темно, а потому, что читать её нельзя: она читалась сама, когда он не собирался. В тот момент, когда он начинал читать нарочно, буквы уходили под слой бумаги, как уходит под лёд человек, который не хочет, чтобы его видели. Он закрыл гроссбух и записал в свой черновик — не в ведомость, в черновик, в тетрадь, которую завёл для заметок, — одну строку: «Ведомость прихода 2. Время в графе стоит раньше, чем вписано. Под строкой — вторая. Не читать». И поставил дату. Дата была настоящая — он проверил по часам в зале, вторично, уже с секундомером, как проверяют всё, что собирается сообщать старшему. Старшему он не сообщал. Он решал так: пока он молчит — строка одна. Как скажет — их станет две, и вторая будет его. В четверг ему дали первое поручение. — Сверка, — сказала Софья Марковна, снимая очки и протирая их платком — не суетливо, размеренно, как протирают то, что протирают тридцать лет. — Пройдётесь с ведомостью по конторам. Одна у нас новенькая — на набережной. Готтия-траст. Открылась летом, а документов отдала больше, чем пожарная инструкция. Сверьте их реестр с нашим приходом. Заодно посмотрите на часы, которые они себе поставили. Нам докладывают, что часы врут. — Врут как? — Показывают всегда одно и то же, — сказала Софья Марковна и посмотрела на Кирилла поверх очков. — Но с такой уверенностью, будто это и есть время. Контора удобств стояла на набережной между пекарней и мастерской, и стеклянная дверь была открыта настежь — не нараспашку, как открывают жарким днём, а настежь, как открывают навсегда. От пекарни, в десяти шагах, тянуло горячей сдобой и подгоревшим на дне сахаром; от мастерской — машинным маслом. Кирилл вошёл — и запах оборвался, как обрывают нить. В холле было прохладно так, как бывает прохладно в помещениях, где платят за тепло по расписанию: не живым сквозняком, а расчётом. Здесь пахло не пекарней и не мокрой шерстью прохожих. Воздух был стерильный: смесь озона, разогретого пластика и той специфической бумажной пыли, которая оседает только на документах, уже заполненных за тебя. Это был запах готового решения, в котором не осталось места для человеческого выдоха. Часы стояли на бронзовой ножке — он увидел их раньше кассы. Белый циферблат, минутная и секундная стрелки. Стрелки шли — и шли не так, как идут стрелки: секунды двигались рывками, по девять за раз, потом замирали на девять секунд, потом снова. Они шли в такт — такт был у них общий, и Кирилл, слушая, поймал этот такт не ушами, а чем-то, что слышит раньше ушей. Часы показывали четверть девятого. 8:15. Он стоял перед часами сорок секунд — он считал, потому что не умел не считать, — и понял то, что не умел бы сформулировать до практики: часы не отставали. Часы не стояли. Часы показывали время, которого нет. Времени, которого нет, вписали в его ведомость на второй день — в графу «время», его рукой не вписанную. Значит, ведомость и часы читались из одного источника. Значит, источник один. И значит, его первая запись в ведомость не была его записью: он вписал то, что уже было вписано. Строка легла на чужую строку — не поверх, а вслед. Как ложатся следы на след, когда идёшь по чужой тропе быстрее, чем шёл тот, кто её протоптал. — Вам бумагу? — спросили от кассы. Женщина за стойкой была высока, стройна, с тёмно-зелёными глазами и вьющимися чёрными волосами, спадавшими чуть ниже плеч. Она смотрела на Кирилла с той улыбкой, которой улыбаются не человеку, а его ведомости, — и голос её был бархатный и обволакивающий, как бывает голос у тех, кто говорит так, чтобы слушающий забыл, что он слушал. Пальцы её лежали на стойке неподвижно — так лежат руки у того, кто давно решил, что в этом холле всё уже решено. — Сверка, — сказал Кирилл. — Отдел учёта. Реестр ваш, ведомость наша. — Аккуратно, — сказала Феллия Бель и протянула реестр через стойку — так, как протягивают не документ: доступ. Реестр был безупречен. Кирилл сверил строки — и сверка не сходилась в том единственном месте, где сходиться и не должна была: остатки сходились раньше, чем он их считал. Он смотрел на строку — и знал итог до того, как складывал. Это не было даром. Это было тем, что бывает у готового счёта: счёт, который уже посчитан, не тратится на сложение. — У вас всё сходится, — сказал Кирилл. — У нас всё удобно, — сказала Феллия Бель. — Это лучше. Он шёл домой по набережной и думал о том, что удобство — это расход. Не уюта — расхода. Удобство покупается временем, которое больше не тратят на ожидание, и голосом, которым больше не спрашивают, и вдохом, который больше не делают между строками. В городе, где всё удобно, не остаётся паузы. А в паузе живёт то, что не вписано. За спиной, в холле, часы показывали четверть девятого. Вечером дома Илья рисовал. Кирилл заглянул через плечо — привычка, оставшаяся с тех времён, когда Илья рисовал корабли. Теперь Илья рисовал часы. Обычные, на ножке, с белым циферблатом — и с одной стрелкой, застрявшей на четверти девятого. Второй стрелки на рисунке не было. Была одна — и она не шла. — Что это? — спросил Кирилл. — Часы, — сказал Илья. — Которые всё время показывают, когда надо. — Когда надо — что? — Вставать, — сказал Илья. — Они будят. Но не всех. Кирилл посмотрел на рисунок дольше, чем нужно, чтобы рассмотреть. Потом достал из папки тетрадный лист — тот, на обороте которого было переписано из письма, — и прочёл ещё раз: «суеверие — это протокол, у которого забыли основание». Под этой строкой он дописал, не зная зачем, вторую: «8:15». Поладин вошёл в комнату, когда Илья уже спал. Он стоял в дверях и смотрел на рисунок на столе — часы с одной стрелкой. Поладин знал рисунки сына так, как знаток знает почерк: по нажиму. Нажим на рисунке был ровный — тот самый, с которым Илья спал ровно, с которым Илья шёл ночью к замку. Он не спросил. Правило, которое он выучил за осень, гласило: не спрашивать про то, что ребёнок рисует по собственному выбору. Поладин поправил абажур, посмотрел на часы на стене — 23:40 — и впервые за месяц поймал себя на мысли, что не знает, правильное ли время показывают его собственные часы. Он поднял их к уху. Тик был ровный. Ровный до того, как стал подозрительным. В ту же ночь, за стойкой конторы, Кацилян вписывал в смену изъятое. От конторы вечерним запахом отделяло всё, что можно: но в подсобке за кассой пахло лампой — керосином, нагаром и горячим металлическим абажуром. Его журнал был без писца — он вписывал сам, рукой живого, и рука его шла так безупречно, как не шла ни у одного писца, потому что у живой руки между строками бывает вдох, а у Кациляна вдоха не было с той ночи, когда его снимали. Он вписывал строку за строкой — и на строке про отдел учёта остановился. Против строки «Практика. Отдел учёта управления портового хозяйства» в графе «получатель» стояли двое. Первым стояло: «сын». Вторым: «читатель». Кацилян смотрел на эту графу долго — так долго, как смотрят на расход, который нельзя отнести. Потом он вывел в графе «плата» одно слово, и рука его не дрогнула, потому что дрожать было уже нечем: «Протоколом». Он закрыл журнал и понял то, что станет его сменой на месяцы вперёд: опись завела себе ученика. Не писца — писцов она умела принимать. Ученика — того, кто вписывает, ещё не зная, что вписывает, и потому не может соврать в графе «подлинность». У павших нет доступа к живому, который вписывает чисто. Значит, живому, который вписывает чисто, они не могут не платить. А платить им было нечем — кроме того, что у них было: протокола. Правил. Грамматики. Изекириль платил булками и протоколом — так, как платит тот, у кого нет ничего: тем, что имеет. За окном, в отцветающих тополях, счёт шёл ровно: три, пауза, три. Кацилян слушал его, как слушают хорошие ведомости: не думая, впитывая. И на самой последней странице журнала, там, где обычно ставится роспись о сдаче смены, он нашёл строку, которую не вписывал. Строка стояла. Почерк был ровный, с нажимом, со связками. «Первого приняли. Начинается расход уюта».«Не тот беден, у кого мало, а тот, кто хочет больше»Сенека, «Письма к Луцилию»

ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ. ЧЕРЕЗ ВОСЕМЬ СЕКУНД

Собак в Слободском переулке было две — старая, глухая к половине мира, и молодая, бравшая на себя весь остальной. Они лаяли через восемь секунд. Не «примерно через восемь» — ровно: лай, счёт до восьми, лай. Так было три года, и Боус знал это так же, как знал цену хлеба: без справки, по месту.

Теперь было девять.

Переулок пах мокрой листвой, золой и печным дымом — старым, по-стариковски. Запах был живой: у него не было графика.

Он заметил это не сразу — заметил на четвёртый день, потому что привыкшее ухо пропускает то, что сдвинулось на секунду: секунда — это не звук, секунда — это пустота между звуками. Но Боус держал счёт пустотам. Он начал его ещё в то утро, когда понял, что медальон тёплый вне руки: любое расхождение — это либо сбой инструмента, либо работа счётчика. Сбоев он больше не ждал — после мух, вставших фигурой, он знал: сбой делает инструмент, а безупречность делает тот, кто ведёт.

Он сидел у окна с секундомером — старым, стрелочным, купленным у Петра за стакан чаю, — и засекал.

Лай. Восемь. Лай.

Потом — на четвёртом цикле — девять. Не сбой: не два подряд, не полтора, а ровно девять, с той же аккуратностью, с которой раньше было восемь. Кто-то не испортил ритм — кто-то его переписал. Цифру сменили, как меняют подпись в графе: одной рукой, без помарок.

Боус открыл тетрадь и записал дату, время и строку. Потом подумал — и завёл на развороте новую колонку. Назвал её так, как назвал бы человек, который не хочет врать самому себе:

«ПОГОДА».

Не «явления». Не «аномалии». Погода — это то, что есть у всякого дня и не требует объяснения, пока не начнёшь выходить из дома. В колонке он стал записывать всё, что не сходилось с вчерашним: лай — девять секунд; трамваи на кольце — опоздание в минуту двадцать; швейная мастерская на Заречной — спор слышен с улицы, двое голосов, оба главные.

На третьей странице колонки он написал под ней — мелко, на полях:

«Несверяемое — это не учёт. Это погода. Погоду не вписывают в опись. Погоду отмечают и носят с собой».

Тетрадь отреагировала на колонку раньше, чем он сам: страницы, где были вписаны строки о дожде, шли лёгким влажным разводом — не пятном, намёком; страница с записью о ссоре несла вмятину от пера, продавленную на три листа дальше, хотя нажим был обычный. Боус провёл по разводу подушечкой пальца и понял: ведомость, которая сама выбирает, где оставить след, — это не ведомость. Это участник.

Слово «погода» он выбрал не от скромности. Он выбрал его от осторожности: всё, что запишешь как явление, — станет строкой, а строку можно прочесть; погода не строка, погода — условие, при котором живут строки. В городе, где всё вписано, погода была последней вещью, которую не просили предъявить документы.

* * *

В понедельник он пошёл по переулкам с секундомером — не по городу, по переулкам: там, где нет движения, ритм слышен чисто.

Собаки лаяли через девять — все, у кого раньше было восемь. Он насчитал пять переулков. В шестом — на отшибе, у старой скотобойни, — собаки не лаяли вовсе: Боус засекал две минуты и не услышал ничего, и тишина эта была не «нет собак» — он видел, как в конце переулка спала на цепи тёмная спина, — а «собакам не о чем». Это было хуже всего. Ритм, который переписывают, — ещё ритм. Ритм, у которого вынули повод лаять, — это пауза, разросшаяся в дыру.

В трамвае на кольце он услышал то же самое, только в голосе.

Вагон пах мокрым сукном, семечками и раскалённым рубильником — честным запахом транспорта, который не подписывал ничего. Двое пассажиров спорили — без темы, без причины, с тем наслаждением, с каким соскабливают засохшую краску. Боус слушал: ни один из споривших не помнил, с чего начал. Оба были уверены, что началось это утром и что прав другой. Каждые полминуты спор приходил к одной и той же фразе — «ты всегда» — и на этой фразе обрывался и начинался снова.

Боус не вписал спор. Он записал в «погоду»: «Раздор без причины. Причина у него будет, но позже. Причина подписана где-то заранее».

К вечеру он понял, что колонка растёт не в длину — в глубину. Первые строки были про звук. Дальше пошли про людей: сосед сверху перестал здороваться — не затаился, а забыл, что здороваться положено; кассирша в булочной за пекарней сбивалась на лице, как сбивается стрелка, — улыбка включалась не на покупателей, а на приход и уход.

Он закрыл тетрадь и сказал Копейке — она сидела на внешней стороне стекла, напротив его руки, на своём месте:

— Это не лень, Копейка. Лень — это не делать. А это делают — делают быстрее, чем раньше, и не замечают, что делают. Ты пойми разницу: лень — это отсутствие действия. А это — действие, у которого вынули причину.

Муха не шевельнулась. Боус поговорил с ней — и сел к тетради снова, потому что за словами пришла мысль, которой было место только на бумаге:

«Если раздор без причины идёт по городу ровно, как раньше шёл ритм, — значит, раздор тоже ведут. Кто-то ведёт и то, и другое. Тот, кто ведёт ритм, — бережёт удобства: он снимает ожидание, тепло, справку, и город благодарит. Тот, кто ведёт раздор, — ржавеет в этом: он вносит ссору в то место, где не осталось паузы, потому что паузу уже сняли. Удобство — это дверь. Раздор — то, что входит в дверь. А дверь открыли мы — тем, что подписали, не читая».

Под этой записью он поставил дату — и впервые за месяц пожалел, что в его ведомстве нет графы «кому передать». Раньше он знал, куда нести несверяемое: Канову. Но Канов — это сетка, а сетка видит строки. Против погоды строка бессильна: её нельзя изъять, её можно только пережить.

* * *

Во вторник к нему пришёл Поладин.

Боус не был удивлён — за все месяцы он ждал этого визита раньше, а визиты приходят не тогда, когда ждут. Поладин стоял на площадке в пальто, не снимая, и это было правильно: он пришёл как следователь, а не как сосед.

— У меня к вам дело, — сказал Поладин и снял перчатку, не дожидаясь приглашения. Пальцы побелели от уличного холода. — Не следственное. Сторожевое.

— Входите, — Боус ногой подвинул к нему венский стул. — Поговорим о погоде.

Поладин вошёл, сел — и на слове «погода» поднял глаза от собственных сцепленных рук.

— Вы это уже заметили?

— Я это уже назвал, — Боус снял очки и начал протирать стёкла краем фланелевой рубашки. — Название — половина дела. Что у вас?

— Дом, — сказал Поладин. — Мой дом. В нём три человека и всё в порядке, и вот это — самое плохое. Мы живём как по графику: завтрак, школа, работа, ужин, сон. Ровно. Дети не ссорятся — дети в их возрасте ссорятся всегда, это норма, это их работа. Старший читает, младший рисует, жена находит второй носок с первого раза. Раньше этого не было. Раньше у нас был беспорядок, и беспорядок был наш. Теперь у нас порядок, и я не знаю, чей.

Боус слушал, не перебивая; ладонь его лежала на закрытой тетради — так лежат на бумаге, которую не хочется, чтобы читали со спины. Потом сказал:

— Расскажите про рисунки. Младший.

Поладин рассказал: часы с одной стрелкой, четверть девятого, «они будят, но не всех». Боус встал, взял со стола часы в бронзовой оправе — настольные, из тех, что стояли у него на полке рядом с лупой и весами, — и повернул к Поладину.

Часы показывали четверть девятого.

— Такие же? — спросил Боус.

— Я не знаю, — честно сказал Поладин. — Я знаю, что мои дома — тик чистый. Чистый до подозрения.

— Возьмите эти, — сказал Боус и положил часы перед ним. — Не вынимать из дома. Не заводить. Просто смотреть, как идут. Если пойдут рывками — по девять, с остановкой на девять, — звоните мне. По телефону не говорите про часы. Говорите про погоду: «У вас какое сегодня?» Я пойму.

— Почему погода?

— Потому что всё остальное записывается, — сказал Боус. — А в записанное можно прочесть. Погода в опись не входит. Пока — не входит.

Поладин взял часы обеими руками — так берут не вещь, а обязанности. У двери он остановился и спросил — не оборачиваясь:

— Сергей Петрович. А если погода не пройдёт? Если это надолго?

— Погода не проходит, — сказал Боус. — Погода меняется. Вопрос только в том, кто её меняет. У нас в городе этим вопросом раньше не занимались, потому что погоду не меняют — ею живут. Теперь живём. Записывайте всё, что заметите. Всё, что не сходится, — это уже строка, просто без графы.

Поладин вышел. Через два дня позвонил и сказал голосом, в котором не было ни страха, ни удивления, — только завершённость:

— У вас какое сегодня?

— С дождём, — сказал Боус. — У вас?

— Тоже. — Пауза. — Рывками.

* * *

В среду Боус увидел того, кого не вписал.

Он шёл с рынка через Слободской — с мукой и сахаром, по мелкому счёту, — и увидел на пекарне покупателя.

Переулок здесь пах на всю ширину: горячей сдобой, подгоревшим на дне сахаром и старым прилавком, пропитанным за тридцать лет всем, что на него клали. Пекарь к запаху привык.

Мужчина. Молодой на вид, лет тридцати трёх, высокий, спортивный, в аккуратной причёске, волосы чёрные, зачёсанные назад. Боус отметил его ровно так, как отмечают всё, что не сходится: по отсутствию.

Не было того, что делают все покупатели: торопиться. Мужчина стоял у витрины и не выбирал — смотрел. Смотрел на пекаря, на весы, на полку с бумажными пакетами, и смотрел так, как смотрят не на вещи, а на порядок вещей. Пекарь торопился — у него были два покупателя, очередь начиналась, — а мужчина не торопился. Он занимал ровно столько места, сколько занимает человек, для которого время не идёт: не мешал, не помогал, стоял.

И глаза — Боус увидел их, когда мужчина обернулся на звук его шагов. Чёрные. Не карие — чёрные, целиком, с бликом, как у стеклянных глаз чучела, и в них не было того, что бывает в чёрных глазах у людей, — отражения. Ветер шёл по переулку — и волосы у соседей на ветру шевелились, а у мужчины не шевелились: лежали зачёсанными, как лежат зачёсанные не рукой.

И он не пахнул. Ни сдобой, ни улицей, ни потом — ничем. Человек без запаха в пекарне — как пустая графа посреди заполненной строки.

Боус не остановился. Он прошёл — шаг, второй, третий — и на пятом понял, что сердце его не ускорилось. Не потому, что не испугался: потому что оно решило не пугаться без его разрешения, как решает не лаять собака, которая видела того, кто держит цепь.

Дома он записал в «погоду» строку, которую не вписал в опись:

«Покупатель на пекарне. Не выбирает — осматривает порядок. Глаза без отражения. Волосы не на ветру. Не вписан никуда: вокруг него ничего не подтверждается — ни тени на тротуаре, ни отзвука шагов на мостовой. Город его не учитывает, и он это знает. Он не скрывается: он не числится».

И ниже:

«Интерес остался в нём. Не вписанный никуда — интерес. Я смотрел на него, и мне стало интересно. Вот она, разница: на всё остальное я смотрю с осторожностью. На него — с любопытством. Это его оружие. Осторожность вписана в нас — в устав, в протокол, в привычку. Любопытство не вписано никуда. Им и заходят».