Кино без героев

Сейчас в сторону дома направлялись четверо. Вернее, к нему бодренько шагали трое, а четвёртого, безнадёжно упирающегося, тащили под руки и подталкивали в спину.

— Вон то дерево, про которое я вам говорил, — сказал главный в троице, долговязый парень по прозвищу Рыжий. — Прямо как из ужастика. Да, чудик? — с издёвкой добавил он и толкнул в спину четвёртого.

Тот споткнулся и упал бы, если бы приятели Рыжего не держали его, как два конвоира.

Дерево и в самом деле будто выросло из мистического кинофильма. Угольно-чёрное, обожжённое молнией, совершенно без листьев, с корявыми разлапистыми ветвями. Сейчас, в наползающих сумерках и под пасмурным небом, оно казалось почти зловещим. Тяжело нахохлившись, на нём сидели вороны и хрипло горланили.

— О как раскаркались! — хохотнул Рыжий. — Всё для тебя, чудик. Чтоб атмосферненько было.

Они продолжали идти вперёд, рассекая шагами высокую траву. Обогнули шуршащие заросли и вышли к длинному серому зданию.

— А вот и дом, — сообщил Рыжий.

— Стрёмный какой-то, — заметил его товарищ, тощий, но крепкий.

— Так покойнички только в таких и водятся, — хохотнул Рыжий. — А ты что, Шило, коттедж с бассейном ожидал увидеть?

Тот, который упирался, поморщился и хотел что-то сказать, но передумал. Все четверо остановились и теперь взирали на дом с разной степенью заинтересованности. А дом как будто смотрел на них — чёрными глазницами выбитых окон.

— Рыжий, ты сам-то там был? — поёжившись, спросил Комар, белобрысый парень со светло-серыми, водянистыми глазами.

Рыжий усмехнулся и смачно сплюнул на землю.

— Бухали там однажды с Серым, — сообщил он. — Помойка та ещё…

Четвёртый попробовал резко дёрнуться, но руки Шила и Комара тут же впились в него ещё сильнее.

— Да не трепыхайся ты так, Петруша, — ласково оскалился Рыжий и неслабо ткнул «пленника» в живот острым кулаком. Пётр скривился и сжал зубы, едва не охнув. Всю дорогу сюда Рыжий болезненно подгонял его — тоже кулаком, в спину. — Вот покажешь нам свои… хм… дарования и пойдёшь гулять дальше.

Петра снова потащили к дому, заставили подняться на крыльцо по полуобвалившимся ступеням. Рыжий толкнул старую металлическую дверь с потёками ржавчины. Та скрипнула, будто всплакнула, и медленно отворилась.

— Добро пожаловать, господа, — тоном дворецкого сказал Рыжий, изобразив рукой приглашающий жест.

Все четверо ввалились в холодный пыльный полумрак дома. Петра пока так и не отпустили. Он нервно вцепился в ремень рюкзака, который болтался у него на плече.

Шило прислушался.

— Вроде нет никого, — сообщил он. Из-за пустоты его голос прозвучал громче, чем обычно, и коротким эхом метнулся к высокому потолку.

Комар вздрогнул и заозирался по сторонам. Слева от входной двери начиналась лестница, ведущая на второй этаж. Перила у лестницы отсутствовали — их давно срезала чья-то заботливая рука.

Парни прошли немного вперёд. Плиты пола были истёрты и местами крошились. Под ногами скрипело битое стекло. Сквозняк, влетающий в изуродованные окна, шелестел мусором.

Рыжий выудил из кармана толстовки фонарик, включил его и вспыхнувшим белым пятном обвёл обшарпанные стены с «памятными» надписями гостей дома. Что-то маленькое серое выскочило из кучки мусора на полу и скользнуло куда-то под лестницу. Комар брезгливо скривил губы. Но больше всего его напрягал узкий длинный коридор, разбегающийся по обе стороны от входа. Края коридора были сжёваны темнотой.

— Что, Комар, штаны ещё не обмочил? — ехидно поинтересовался Рыжий.

— Иди ты… — мрачно отозвался тот.

— И куда мы теперь? — нетерпеливо спросил Шило. Ему, как и Комару, было здесь отчего-то не по себе.

— На третий этаж, — махнул рукой в сторону лестницы Рыжий. — Говорят, его там видели. Держитесь за мной, альпинисты убогие. Ступени есть, перил нет. Свалитесь — доставать вас не буду.

Шило что-то проворчал сквозь зубы.

Они не без опаски стали подниматься по лестнице. Рыжий с фонариком шёл впереди, за ним неуверенным шагом следовал Комар, позади него тащился Пётр, подталкиваемый в спину Шилом.

Третий этаж оказался относительно чистым по сравнению с первым, только кое-где валялись пустые бутылки, окурки и подозрительного вида использованные шприцы. Пол был покрыт многолетним слоем осыпавшейся штукатурки и грязи нестроительного происхождения. По обе стороны от парней тянулся длинный коридор с темнеющими прямоугольниками дверных проёмов. Сами двери были или распахнуты настежь, или вовсе выбиты. Сквозь мутные стёкла едва продирался свет с улицы. Как и на первом этаже, здесь было сумрачно и тихо.

Рыжий посветил фонариком прямо в лицо Петру. Тот зажмурился и прикрыл глаза рукой. Шило и Комар заухмылялись.

— Короче, дело такое, — начал Рыжий. Он опустил руку, держащую фонарик, и продолжал глядеть на Петра сверху вниз — тот был гораздо ниже его ростом. — Сам я не видел, но нарики из этого района рассказывали… — Рыжий понизил голос до зловещего шёпота: — Они тут ночью слышали, как кто-то ходит и охает. А ещё видели что-то типа серого облака. Говорят, здесь какого-то бомжа замочили, вот он теперь всех и пугает.

Комар нервно передёрнул плечами.

— Чем они ширялись, что такие глюки словили? — недоверчиво хохотнул Шило.

— Заткнись, — беззлобно оборвал его Рыжий. — Не порть картинку для специалиста.

— Какой я тебе… специалист? — процедил Пётр.

Рыжий сделал вид, что задумался.

— Ну, я не знаю, как тебя назвать, — сказал он. — Но ты ж из этих, которые с покойничками беседуют.

— С чего ты взял?

— Ветер весточки доносит, — непонятно ответил Рыжий.

Пётр тут же догадался, что это за «ветер», и нахмурился. Рыжий крепко хлопнул его по плечам:

— Давай, вызывай мертвяка. Побазарим с потусторонним миром.

Пётр исподлобья глянул на парней. Комар нервно переминался с ноги на ногу. Шило, скрестив на груди руки, посматривал на Рыжего, ожидая от него какой-то команды. Пётр знал, зачем его сюда притащили. Таким, как эти трое, «потусторонний мир» до лампочки. Они жили с Петром в одном дворе и задевали его и раньше — просто так, для поддержания боевого тонуса. А сегодня вдруг прицепились к его «особенности», которая для них — как Интернет для пещерного человека. Сцапали, когда он от речки шёл домой, затолкали сюда и устроили целый спектакль, конец которого был Петру очевиден.

Рыжему затянувшаяся пауза надоела.

— Ну что, — раздражённо сказал он, — увидим мы сегодня привидение или нет?

— Ночью придёте и увидите, — сквозь зубы холодно сказал Пётр. — С наркоманами вместе.

Он сделал шаг назад, быстро развернулся и попытался проскользнуть мимо Шила и Комара, но те мгновенно сграбастали его и подтащили к Рыжему.

— И что ж ты, убогий, такой несговорчивый? — осклабился Рыжий, схватил Петра за ворот куртки и встряхнул. Потом глянул на своих товарищей: — Пацаны, культурная программа отменяется. Будет только бескультурная.

Пётр внутренне сжался и уныло подумал о том, что от этих уродов ему никак не отбиться. В следующее мгновенье с его плеча сорвали рюкзак и швырнули в сторону, а он сам оказался поваленным на грязный пол.

— Вы только аккуратненько его, — деловито сказал Рыжий, доставая сигарету и закуривая. — А то он хиляк, мало ли что… Я из-за него сидеть не хочу.

Шило и Комар дружно угукнули, и на Петю разом обрушились две пары тяжёлых ботинок.

Били его молча и со вкусом, выплёскивая бешеную молодую энергию. Пётр обхватил голову руками, свернулся в клубок и корчился под ударами, сжав зубы. Главное, не стонать, а то эти звери ещё больше раззадорятся. Он это хорошо знал, помнил со школьных времён, когда его били пацаны-одноклассники…

Комар и Шило устали и присели на корточки рядом с Петром, тяжело дыша. Шило вытащил из кармана куртки зажигалку, мятую пачку сигарет и закурил. Рыжий бросил свой окурок, схватил с пола Петин рюкзак, бесцеремонно выпотрошил его. С пластмассовым стуком на пол выпали CD-плеер и мобильник, следом за ними вывалились книга в потрёпанном переплёте, альбом для рисования и карандаш, последними из недр рюкзака выскочили расчёска и кошелёк.

— Э-э-э, — протянул Комар и противно хохотнул. — Да у него тут барахла, как в сумке у девчонки.

Он поднял книгу, глянул на обложку и прочитал:

— Жан-Поль Сартр. «Тошнота»… Ерунда какая-то.

Потом схватил альбом, полистал его и присвистнул:

— Ух ты! Дохляк-то, оказывается, художник.

— Не трогай ничего, — просипел Пётр. Что-то сдавило рёбра и не давало дышать.

Комар с любопытством полистал альбом ещё немного и отшвырнул. Рыжий глянул на Петра сверху вниз, взял с пола его кошелёк, вытащил купюры, высыпал на ладонь мелочь и сунул добычу в карман спортивных штанов.

— Это компенсация за то, — пояснил он, — что мы билеты купили, а концерта от тебя не дождались.

Шило и Комар дружно загоготали. Рыжий напоследок несильно пнул Петра в живот, сплюнул на пол так, что чуть не попал ему в лицо, и махнул рукой своим боевым товарищам.

— Сваливаем отсюда, — скомандовал он и пошёл к лестнице. Шило и Комар послушно двинулись за ним, на ходу разухабисто комментируя своё «приключение».

Когда шаги стихли, Пётр провёл языком по зубам и с облегчением вздохнул — повезло, целы все. Он с трудом приподнялся и дрожащей рукой подтащил к себе рюкзак. Покидал в него свои испачканные вещи, бережно обтёр книгу рукавом куртки. Собрал разбившийся при падении мобильник. Включил — экран засветился. Живой. Мельком осмотрел плеер — на крышке образовалась трещина, но критично он не пострадал. Пётр медленно встал, скривившись от ноющей боли во всём теле, и кое-как отряхнул пыль и грязь с одежды. Ладно, дома разберёмся. А сейчас надо уходить.

Он шагнул в сторону лестницы, как вдруг ощутил чьё-то присутствие. Интуитивно повернул голову направо и посмотрел в конец коридора. Там из сумрака проступило сероватое облако и поплыло к нему, едва касаясь пола и постепенно превращаясь в неясный силуэт. Замерев, но не от страха, а от чёткого ощущения, что он чужой в этом доме, Пётр увидел, как силуэт тихо проплыл мимо него и растворился в воздухе.

«Уходи», — внезапно прозвучало в его голове.

— Всё-таки мы тебя потревожили, — пробормотал Пётр. — Извини.

Он закинул рюкзак на плечо и побрёл к лестнице. Спускался на первый этаж, то и дело останавливаясь, чтобы отдышаться и подождать, когда очередная вспышка боли немного притихнет. Ему казалось, что он вот-вот рассыплется на части, как брошенный Рыжим на пол мобильник.

Наконец он вывалился в вечерние сумерки. С тёмно-сизого неба начал накрапывать холодный дождь. Пётр поднял воротник куртки, свернул за угол дома и, пошатываясь, поплёлся вдоль дороги. До дома идти было далеко, а на маршрутку рассчитывать не приходилось — Рыжий выгреб у него все деньги, даже копейками не побрезговал.

Поднялся резкий ветер и дождь усилился, но Петру было всё равно. «Хоть грязь с меня немного смоет, — вяло подумал он. — Может, тогда мать ничего не заметит…»

В кармане куртки ожил мобильный телефон. Пётр посмотрел, кто звонит («Ну вот, почувствовала…») и нехотя ответил.

— Петенька, ты где? — спросил взволнованный голос матери. — Дождь идёт, темнеет, а тебя нет…

— Мам, я уже бегу домой, — стараясь говорить обычным голосом, ответил Пётр. — Не волнуйся.

И отключился.

Пройдя ещё несколько шагов, он услышал позади себя ровный гул мотора и шорох шин. Мимо проехала белая «девятка» и свернула на обочину, остановившись метрах в трёх от него. Пётр замер. Стекло со стороны водителя опустилось, и он услышал:

— Эй, друг! Тебя, может, подвезти?

Пётр недоверчиво оглядел машину, но подошёл. После того, что было сегодня, он и не надеялся на чью-то помощь.

— Мне далековато…

— Садись, разберёмся, — сказал водитель, молодой парень.

Пётр открыл дверцу и забрался на заднее сиденье. Мокрый рюкзак стянул с плеча и положил себе на колени. В салоне пахло табаком и какой-то пряностью. «Девятка» плавно тронулась с места.

— Я вам тут всё испачкаю, — робко произнёс Пётр. Ему было жутко неудобно от того, что незнакомый человек видит его таким — грязным, побитым и жалким.

— Не парься. Говори, куда ехать.

Пётр назвал адрес. Парень за рулём почему-то усмехнулся:

— Знакомый район.

Не отрывая взгляда от дороги, он порылся в бардачке, достал бумажную салфетку и протянул её Пете:

— На вот, вытрись. Губа у тебя разбита.

Пётр взял салфетку и вытер кровь там, где саднило. Он только сейчас подумал: что же с остальным его лицом? И похолодел: мать обо всём догадается…

— И где ж тебя так угораздило? — спросил водитель. — На хулигана вроде не похож.

Пётр скомкал салфетку и сунул её в карман куртки.

— А на кого я похож?

— Я бы сказал, на умника. Взгляд у тебя такой… серьёзный.

Пётр улыбнулся, насколько это позволяла разбитая губа.

— До умника мне далеко, я ещё только учусь. На философском факультете.

— Во дела. Почти угадал.

Дальше они ехали молча. Дворники мерно стучали, дождь всё барабанил по стеклу, впереди темнел мокрый асфальт. За окнами проносились гаражи, коттеджи и дачные домики. Пётр устало закрыл глаза и задремал.

— Ты как там?

Пётр очнулся и посмотрел на дорогу. Они были уже почти в центре города.

— Нормально, — пробормотал он.

Водитель обернулся. Видно, в голосе Петра его что-то насторожило.

— Слушай, может, тебя в больницу отвезти? Бледный ты — аж жуть берёт. Про остальное вообще молчу.

— Нет-нет, я порядке. Не бойтесь, в обморок не упаду.

— Точно? Ну, как скажешь… Сколько их было-то?

Пётр не сразу сообразил, о чём он спрашивает.

— А-а, тех… Трое.

— А ты один, — заключил парень. И добавил, как сплюнул: — Ублюдки.

Они подъехали к многоэтажке, где жил Петя.

— Ну, бывай. Поправляйся.

— Спасибо, что довезли, очень выручили.

Пётр кое-как выбрался из машины, прижимая к себе рюкзак. «Девятка» тронулась с места, обогнула двор и скрылась за углом соседнего дома.

Дождь почти перестал, с чёрного неба сыпались редкие капли. Пётр пошёл к своему подъезду, на ходу доставая из кармана ключи. В лифте, как мог, оглядел себя — и обмер. Одежда в таком виде, будто он не один день бродяжничал. Дотронувшись до лица, он поморщился от боли — всё-таки ботинки тех гадов оказались меткими. Наверняка будет синяк.

Пётр тихо открыл дверь и хотел сразу прошмыгнуть из прихожей в ванную, но в коридоре его шустро поймала мать.

— Петя! — ахнула она, осмотрев сына с головы до ног. — Что с тобой?

— Я упал.

Мать, конечно, ему не поверила. Её руки так и запорхали над ним. Они ощупывали, гладили, тревожились. Пётр пытался уворачиваться, но сил не было сопротивляться налетевшей на него заботе.

— А синяк на лице? И губа разбита, и бровь рассечена! Тебя опять побили? Ты их знаешь?

— Нет, — соврал Пётр, не отводя взгляда от матери.

Та недоверчиво всмотрелась в него.

— И что ж к тебе вечно всякое хулиганьё цепляется! Ничего, мы их найдём… Володя, иди сюда! Срочно!

Ну вот, отца подключила, сейчас начнётся…

— Что ты кудахчешь, Лара? — отец выглянул из кухни, откуда доносились запах жареной картошки и звук работающего телевизора, и быстрым взглядом оценил состояние сына. — Подумаешь, получил в глаз. В следующий раз будет думать, как сдачу дать.

— Никакого следующего раза не будет! — в ужасе провозгласила мать. — Мы сейчас же поедем в милицию и напишем заявление. Пусть снимают побои и ищут этих отморозков.

— Лара, какая милиция! Физиономией раз асфальт подмели — тоже мне побои. Да тебя там засмеют, и пацану нашему хуже сделаешь. Пусть учится давать сдачи! Его надо мужиком растить, а ты с ним как клуша носишься.

— Это я-то клуша?! Да я его всю жизнь берегу, а как иначе? Вспомни, каким болезненным ребёнком он рос, я ночей не спала!

— Мам, я не ребёнок, — негромко, но твёрдо заметил Пётр. — Мне уже девятнадцать.

— Для своей матери ребёнок всегда остаётся ребёнком, — отчеканила мать.

Отец возвёл глаза к потолку, пробормотал что-то про женское сюсюканье и снова ушёл в кухню. Через секунду оттуда долетело:

— Ну вот, у меня из-за вас картошка подгорела!

Из своей комнаты выплыл почему-то ухмыляющийся Славик.

— Что, боевые шрамы притащил? — полюбопытствовал старший брат.

Пётр посмотрел на него долго и подозрительно, но ничего не ответил. Славик непонятно усмехнулся и скрылся в комнате. Мать тем временем стягивала с Петра перепачканную куртку.

— Мы же её тебе только этой весной брали! — сокрушалась она. — А если не отстирается? Это же столько денег на ветер… — И крикнула в кухню: — Володя, ты слышал?! Пете испортили дорогую вещь! Нет, мы завтра точно пойдём в милицию!

Отец что-то пробурчал.

— Да не надо никакой милиции, мам, — слабо попросил сын.

— Я лучше знаю, что и как надо. Так, переодевайся, и я тебя обработаю — не хватало ещё заражение подцепить.

Петя поплёлся в свою комнату. Минут через пять к нему вошла мать, держа в руках аптечку и пакет со льдом из холодильника. Кое-как, не избежав долгих нудных пререканий, он отговорил её от поездки в травмпункт и похода в милицию. «Мам, я нормально себя чувствую. Зачем нервы напрягать и мне, и тебе…» — «Но если ещё раз такое произойдёт!..» И руки матери снова, уже более обстоятельно, стали его ощупывать и осматривать. Он морщился от какой-то горько пахнувшей мази, нещадно обжигавшей кожу, и то и дело повторял: «Да я и сам бы… Что ты, в самом деле…» Но мать не отпускала. Ребёнку плохо, ребёнка надо лечить. «Тебя не тошнит, голова не кружится? Где болит?..» — «Мам, я нормально себя чувствую». «Хорошо, что не забинтовала, не спеленала, как мумию», — думал Петя.

Перед сном он заглянул к Славику. Тот сидел за компьютером в наушниках и, судя по вздрагиваниям и вскрикам, отчаянно отбивался от виртуальных монстров. Пётр встал у него за спиной и сдёрнул с его головы наушники. Славик резко развернулся в кресле.

— Эй, ты чего?! — бешено вытаращил он глаза. — Ничего не попутал… — И осёкся, наткнувшись на острый, потемневший взгляд Петра. Таким он младшего брата ещё не видел.

— Это ты Рыжему про меня что-то рассказал? — негромко спросил Пётр.

Славик захлопал глазами:

— Ты о чём?

Пётр не ответил. Он продолжал смотреть на него всё тем же тяжёлым взглядом. Потом молча швырнул наушники о стену, развернулся и вышел из комнаты.

Олеся

— … И чтоб я больше тебя не видела у своего дома, дрянь малолетняя! — зычно надрывалась соседка. Её пухлое лицо раскраснелось, грудь и полный живот тяжело колыхались под цветастым халатом. — У себя во дворе шастай и там свои пакости выделывай! Ещё раз увижу возле забора — все волосы тебе повыдёргиваю, и не посмотрю, что мамаша твоя приличную из себя строит!.. Что ты жабой на меня вылупилась? Не думай, я тебя не боюсь!..

— Я на вас смотрю, Клавдия Андреевна, — спокойно сказала Олеся, — потому что нехорошо поворачиваться спиной к взрослым, когда они с тобой разговаривают. Меня так мама учила.

Клавдия Андреевна вытаращила глаза и поперхнулась слюной и словами, которые не успела выплюнуть. Олеся продолжала невозмутимо смотреть на неё. Надо же, сколько шума может быть из-за того, что она просто остановилась погладить кошку!

В окне дома напротив вспорхнула белая занавеска. Потревожив ветку яблони, окно приоткрылось, из него высунулась голова в бигуди и полюбопытствовала:

— Клава, ты чего шумишь?

— А как не шуметь, Любаша, — всплеснула руками Клавдия, — напасти у меня одна за другой! На днях кот лежал, как полумёртвый, еле-еле выходила его. Собака которую ночь воет и ни с того ни с сего лает. А сегодня утром несушка моя любимая издохла! А дрянь эта, ты глянь на неё, — Клавдия Андреевна ткнула толстым пальцем в Олесю, — стоит и лыбится!

Женщина в бигуди бросила взгляд на обидчицу соседки и заметила осторожно:

— Может, зря ты на девочку наговариваешь. Мало ли что могло случиться…

Клавдия Андреевна покраснела ещё больше.

— А то ты не знаешь, Люба, — зашипела она, — что у нас тут случилось. Завелась зараза на нашей улице! Как она сюда на лето приезжает, так какая-нибудь гадость начинается. И чего ей в своей Москве не сидится!

Олеся стояла, покачиваясь с пятки на носок, и с невозмутимой весёлостью поглядывала на женщин. Она и правда улыбалась, но только потому, что круглобокая Клавдия Андреевна, потрясающая полными руками и плюющаяся слюной и ругательствами, казалась ей какой-то… забавной. Но этот разговор уже начинал её утомлять.

— Ваш кот, тётя Клава, — лениво сказала она, — наелся где-то тухлой рыбы, поэтому и лежал. И не спрашивайте, откуда я это знаю. Курица давно болела, а вы не замечали. Ну а то, что собака впустую брешет… Так говорят же, что домашние животные на своих хозяев похожи.

Люба прыснула было от смеха, ойкнула и поспешила захлопнуть окно. Снова вздрогнула ветка яблони, дёрнулась испуганно белая занавеска.

Клавдия Андреевна остолбенело приоткрыла рот.

— Да ты… Ты… — только и вырвалось у неё.

Олеся вздёрнула подбородок:

— Что, слов для меня уже нет?

— Ах ты с-с-су… — выдохнула Клавдия Андреевна. Внезапно она осеклась, резко побелела и схватилась руками за горло. В её глазах сквозь недавнюю злость проступил страх. Хватая воздух широко открытым ртом, она попятилась от Олеси. А та замерла, почувствовав, что вот теперь с крикливой соседкой стряслась настоящая напасть, и на этот раз она, Олеся, этому причина.

Стукнула калитка, к Клавдии подбежал её муж Фёдор Иванович, испуганно глянул на неё и на Олесю. Он понял всё мгновенно и правильно, схватил супругу за плечи и потянул к дому.

— Пойдём, Клавочка, отсюда, — зауговаривал он. — Я потом, потом с ней поговорю…

Женщина стала упираться, замотала головой, замахала руками. Она пыталась что-то кричать, но губы её двигались беззвучно, из горла вырывалось лишь сипение. Фёдор Иванович растерянно гладил её по плечам и легонько подталкивал перед собой к калитке. Один раз он обернулся, посмотрел на застывшую на дороге Олесю и быстро отвёл взгляд.

Когда супруги скрылись за забором, Олеся как опомнилась, рванула к своему дому, взлетела по ступеням на крыльцо и, оказавшись в прихожей, захлопнула за собой дверь и прислонилась к стене. Щёки горели, сердце загнанно билось. Она закрыла глаза, пытаясь унять мысли, мечущиеся в голове.

— Олеся, это вы?

Олеся распахнула глаза и поспешно отделилась от стены.

В дверях кухни стояла домработница Маргарита и встревоженно смотрела на неё.

— Что-то случилось?

— Нет, Рита, всё в порядке. Я буду у себя.

«Ничего не в порядке», — думала она, сидя на кровати в своей комнате. Олеся только сейчас заметила, что дрожит. Она подтянула к груди колени и уткнулась в них лицом. В наушниках плеера рвалась громкая музыка, перекатывалась тяжёлыми волнами.

Нет, виноватой она себя не чувствовала. Хотя бы потому, что всё произошло помимо её воли. То, что было в ней, неожиданно проявилось и нейтрализовало угрозу. Но тётя Клава сама напросилась, успокоила себя Олеся, она первой набросилась. Она вообще любит на всех набрасываться. Вот и получила.

«А от кого ты убежала? — поинтересовался внутренний голос. — Чего испугалась?»

Олеся вскинула голову и выключила плеер. За окном прошуршали шины, стукнула дверца автомобиля, пискнула сигнализация. Мимо окна процокали каблучки. Мама вернулась.

Через несколько минут в дверь комнаты постучались.