Тыква для Золушки

Они выписались из гостиницы в десять утра. Администраторша с химической завивкой подозрительно покосилась на их помятые лица, но промолчала. Оставшихся наличных хватило на дешевую сетевую кофейню напротив автовокзала. Запах пережаренных зерен и прогорклого масла вызывал тошноту. Анастасия купила дочери овсяную кашу быстрого приготовления и сладкую булочку с маком, себе взяла бумажный стакан кипятка, выдав его за зеленый чай. Желудок сводило голодной судорогой, во рту стояла горечь, но есть она не могла — кусок вставал поперек горла, вызывая спазм.

Алиса возила пластиковой ложкой в клейкой массе, размазывая серую жижу по краям тарелки и пачкая свой некогда нарядный розовый комбинезон крошками. Она ела медленно, механически, глядя перед собой пустым взглядом. Анастасия смотрела на дочь и думала с леденящим ужасом: «Я не знаю, как жить дальше. Я вообще ничего не знаю. Я даже не помню, сколько стоит литр молока».

Потом был бетонный навес автовокзала, под которым пахло соляркой и мокрой пылью. Анастасия села на холодную металлическую скамейку, поставила дорожную сумку между ног, прижала Алису к своему боку, пытаясь согреть собственным теплом. Девочка снова начала капризничать: сначала тихо, потом громче.

— Хочу пить. Домой хочу. К Заю хочу.

Анастасия молчала. Что она могла сказать? «Домой нельзя, там чужой дядя заберет тебя в интернат»? Вместо слов она гладила дочку по спутанным волосам и невидяще смотрела, как подъезжают грязные рейсовые автобусы, выплевывают усталых пассажиров и уезжают прочь, увозя кого-то к теплу и безопасности.

Она не знала, куда ехать. Денег на билеты не осталось совсем — только мелочь на дне кошелька. Внутренний аккумулятор телефона мигнул красным крестиком и окончательно умер, превратив дорогой гаджет в бесполезный черный прямоугольник. В сумочке, завернутое в носовой платок, лежало кольцо. Тяжелое, холодное, последнее, что связывало её с прошлым. Она нащупала его сквозь тонкую кожу подкладки. Металл обжигал пальцы могильным холодом. «Ещё немного, — прошептала она беззвучно, закусив губу до крови. — Ещё один день продержаться. И тогда ты вытащишь его. Продашь. Но не сейчас. Сейчас рано показывать слабость. Сначала нужно выжить».

Алиса захныкала снова, но на этот раз звук был другим. Это был не обычный детский каприз избалованной принцессы. По щекам градом катились настоящие, горькие слезы бессилия. Губы дрожали.

— Ку-у-ушать хочу...

— Потерпи, зайчонок. Мамочка сейчас что-нибудь придумает. Обязательно.

И тут над ними нависла тень. Большая, заслоняющая тусклое солнце остановки.

Анастасия вздрогнула и подняла голову, готовая защищаться, рычать, отталкивать любого, кто подойдет слишком близко. Перед скамейкой стояла женщина лет шестидесяти, может, чуть больше. Одета она была своеобразно: в тяжелое синее драповое пальто, явно перекроенное из старого мужского, и растянутую шерстяную шапку-бини, из-под которой выбивались непокорные седые кудряшки. В одной руке она сжимала ручки авоськи, набитой пучками редиски и зеленым луком, в другой держала огромное, спелое яблоко, уже наполовину надкусанное. Лицо женщины было круглым и обветренным, покрытым густой сеткой морщин вокруг глаз — такие бывают у людей, которые всю жизнь работают не покладая рук.

— Девонька, — сказала женщина густым, прокуренным голосом. Она смотрела не на Анастасию, а поверх её плеча, прямо на Алису. Глаза старухи оказались неожиданно ясными, голубыми. — Ты чего с дитём на холоде сидишь? Маршрутку ждешь? Так они здесь редко ходят. А малая-то у тебя синяя вся и бледная.

Анастасия открыла рот, чтобы ответить резко — так, как отвечала раньше любому обслуживающему персоналу. Сказать что-то вроде «Не ваше дело!» или «Уберите руки, я разберусь сама!». Но вместо этого горло перехватил колючий спазм. Она смогла лишь судорожно кивнуть и качнуть головой.

Женщина тяжело вздохнула, отчего половинка яблока в её руке опасно наклонилась. Она порылась свободной рукой в авоське, выудила оттуда еще одно такое же яблоко и протянула его Алисе.

— На, красавица. Ешь, не бойся! Оно чистое, я сама утром мыла.

Алиса замерла, перестав плакать. Огромными, недоверчивыми глазами посмотрела на мать. Анастасия сглотнула ком и едва заметно кивнула. Дочь робко взяла яблоко обеими руками — оно казалось огромным в её маленьких пальцах и вонзила молочные зубы в сочную мякоть. Раздался громкий хруст. Сок — сладкий, прохладный, живой — брызнул и потек по подбородку, капая прямо на светлый пух комбинезона. Женщина усмехнулась, показав металлические коронки сбоку, и перевела тяжелый взгляд на Анастасию.

— Тебя как звать-то, горе луковое?

— Анастасия.

— А я Светлана Ивановна. Овощами торгую, вон мой ларёк виднеется. — Она небрежно махнула рукой в сторону облезлого синего павильона рынка за остановкой. — Ты чья будешь? Откуда?

— Ничья. — Анастасия вдруг нервно, коротко усмехнулась. Усмешка вышла кривой, жалкой. — Уже ничья.

Светлана Ивановна внимательно осмотрела её лицо, задержавшись взглядом на дизайнерских кроссовках, торчащих из-под тоже не дешевых джинсов. Помолчала, взвешивая что-то в уме. Потом решительно подвинула свою авоську, освобождая место на скамье, и села рядом, скрипнув старыми суставами.

— Комната у меня есть. Пустует. Плата небольшая. Документов не спрашиваю — вижу, что не врёшь. Если хочешь — пойдём, покажу.

Анастасия посмотрела на неё. В голове крутилось: ««Ты сошла с ума! Ты даже не знаешь эту торговку. Это ловушка! Она украдет твои документы, сдаст ребенка в полицию, убьет вас обеих ради сумки Louis Vuitton». Но Алиса уже доела яблоко до самой огрызка, тщательно подобрав все семечки липкими пальцами, затем доверчиво привалилась теплым виском к материнскому боку и снизу вверх преданно посмотрела на Светлану Ивановну. Ребенок впервые за сутки перестал бояться.

— У меня нет денег, — сказала Анастасия.

— А у меня нет жильцов. — Светлана Ивановна поднялась, отряхнула пальто. — Пошли отсюда! Чай попьем с сахаром. Ребенка горячим супом покормим. А там видно будет, судьба – она длинная.

И она, не оборачиваясь, пошла вперед, тяжелой, уверенной походкой человека, который твердо знает дорогу домой.

Анастасия посидела секунду, прислушиваясь к урчанию в собственном животе и тихому сопению дочери. Затем нагнулась, с трудом подняла тяжелую сумку и, крепко сжав маленькую ладошку Алисы своими ледяными пальцами, пошла следом.

Глава 4

Квартира Светланы Ивановны встретила их на пятом этаже старой панельной хрущевки, намертво вросшей в серый асфальт окраины. Лифта не было. Пока они поднимались по вытертым до бетонного основания ступеням, Алиса считала пролеты вслух — «восемь, девять, десять» — сбивалась, начинала заново с единицы, но каждый раз её голос звучал всё тише. Анастасия тащила тяжелую сумку свободной рукой, цепляясь за шаткие перила другой. От чужого подъезда пахло вареной капустой, кошачьей мочой и чем-то безнадежно старым. Лампочка на площадке третьего этажа давно перегорела, погружая лестницу в полумрак.

— Ничего, — бросила Светлана Ивановна через плечо, даже не обернувшись. — Тут почти все свои, тихие. Алкаш на первом живет, Витька, так он мирный, только песни Высоцкого по ночам орет. Привыкнете.

Анастасия ничего не ответила. Она не собиралась привыкать к песням Витьки и запаху капусты. Она планировала передохнуть ровно сутки, отдышаться и придумать план побега обратно вверх, в ту жизнь, где полы моют роботы-пылесосы, а не уставшие женщины.

Дверь квартиры была обита потертым коричневым дерматином, из-под которого лез желтый поролон, похожий на гнилые зубы. В узкой прихожей, заставленной коробками со старыми журналами и пустыми банками для солений, пахло сушеной мятой и еще чем-то кисловатым, незнакомым. Светлана Ивановна скинула свое драповое пальто прямо на пол, швырнула авоську на тумбочку и щелкнула выключателем. Под потолком зажглась голая лампочка Ильича на витом проводе, залив тесное пространство желтым светом.

— Вон ваша комната, — она кивнула на дверь справа от вешалки. — Там диван, шкаф старый, стол у окна. Окно во двор выходит, тихо. Туалет в конце коридора направо, ванна совмещенная. Вода горячая по графику с шести до девяти утра и с семи до десяти вечера. Успевайте мыться.

Анастасия открыла дверь. Комната оказалась крошечной — метров десять, не больше, — но очень чистой. Старый пружинный диван, застеленный колючим серым шерстяным пледом. Деревянный письменный стол у единственного окна. Тяжелый шифоньер пятидесятых годов с облупившимся лаком на углах. На подоконнике стояла герань в треснувшем пластиковом горшке, тянувшая бледные листья к стеклу. За окном темнел типичный спальный двор: ржавые мусорные баки, скрипучие сушилки для белья, под которыми вечно собирались местные старухи, и голое дерево без единого листа.

— Располагайтесь, — сказала хозяйка. — Я пока чайник поставлю. Ребенку кашу сварить?

— Не стоит беспокоиться, мы сами... — начала Анастасия дежурную фразу вежливости, но старуха уже развернулась и тяжело зашаркала на кухню.

Алиса тут же забралась на диван ногами и принялась подпрыгивать. Пружины взвыли отчаянно, на разные голоса. Анастасия дернулась прикрикнуть, одернуть, запретить шуметь в чужом доме, но осеклась. Вместо этого она села рядом, притянула дочь к себе и уткнулась лицом в её макушку. От волос Алисы всё ещё едва уловимо пахло дорогим французским шампунем из особняка — запахом розового сада и чистоты. Этот аромат резанул по сердцу больнее любого ножа, напоминая о том, что потеряно безвозвратно.

Светлана Ивановна вернулась с эмалированным подносом. Три пузатые кружки в цветочек, сахарница с щербинкой, тарелка дымящейся гречневой каши, вторая тарелка с супом и толстый ломоть белого хлеба, щедро намазанный желтоватым маргарином. Алиса набросилась на еду, хватая ложку обеими руками. Анастасия обхватила свою кружку ладонями, впитывая дешевое фаянсовое тепло. Чай был пакетированный, самый дешевый, с отчетливым химическим привкусом мокрой бумаги.

— Ты, девонька, не думай лишнего, — нарушила тишину Светлана Ивановна, усаживаясь на табурет напротив. — Я тебя не из жалости взяла. Жалость быстро кончается. Просто вижу: человек ты не пропащий. Глаза у тебя, конечно, злые сейчас, бешеные, и гонору много осталось. Но руки не дрожат, когда суп ешь. Это хорошо. Значит, выплывешь.

— Я заплачу вам, — глухо сказала Анастасия. — За комнату. У меня есть... Она не договорила. Пальцы левой руки сами нырнули в карман джинсов, наткнулись на холодный металл. Бриллиант царапнул подушечку большого пальца сквозь ткань.

Светлана Ивановна проследила за этим движением своими ясными, всё понимающими глазами.

— В ломбард понесешь?

— Да. — Анастасия сжала губы в тонкую линию. — Это единственная ценная вещь, которая осталась при мне.

— А ты не жалей его, — неожиданно жестко отрезала старуха. — Вещь — она и есть вещь. Придет время — другую купишь, краше прежней. Дитё важнее цацек.

Анастасия допила остывший чай одним глотком, чувствуя, как обжигает пищевод.

— Присмотрите за ней? Я быстро, только туда и обратно.

На улице окончательно стемнело. Фонари горели через один, роняя тусклый свет в лужи. Ломбард нашелся в двух кварталах — стеклянная дверь с решеткой, ядовито-розовая неоновая вывеска «Скупка золота», а внутри режущий глаза желтый свет дешевых люминесцентных ламп. Анастасия толкнула тяжелую дверь. Над головой звякнул колокольчик.

За прилавком сидел мужчина лет пятидесяти с отечным, нездоровым лицом землистого цвета. Он поднял на неё равнодушные рыбьи глаза, мазнул взглядом по дорогой одежде и снова уткнулся в экран смартфона. Анастасия подошла вплотную, положила кольцо на бархатную черную подушечку весов. Бриллиант вспыхнул под мощной лампой подсветки холодным белым огнем.

— Оцените.

Мужчина отложил телефон, взял украшение двумя пальцами, словно дохлого таракана. Повертел, рассматривая клеймо завода. Достал из кармана жилетки маленькую лупу на пружинке, прикрепленную шнурком к прилавку.

— Платина старая, советская. Проба высокая. Камень… ну, четверть карата, может, чуть больше. Огранка старинная, мутноватая, сколов нет, но игра света слабая... — Он помолчал, делая вид, что глубоко задумался над сложной математической задачей. — Десять тысяч рублей дам. С выкупом.

Анастасия чуть не рассмеялась ему в лицо истеричным, лающим смехом. Это кольцо стоило дороже, чем весь этот полуподвал вместе с оценщиком и его потертой мебелью. Она открыла рот, чтобы бросить какую-нибудь уничтожающую фразу про провинциальную скупость, но вовремя вспомнила Алису — её жадное чавканье над тарелкой гречки, хлеб с маргарином и жалобное «кушать хочу-у-у». Вспомнила тяжелый замок на воротах особняка. И закрыла рот.

— Пятнадцать.

— Двенадцать. Максимум! Хотите — идите в другое место, там дадут восемь.

— Хорошо. — Голос прозвучал ровно, механически. — На какой срок?

— Месяц. Просрочите хоть на день — уйдет с молотка, я искать вас не буду. Платить будете наличными, картой не принимаем.

Анастасия взяла квитанцию, сложенную пополам. Бумага хрустнула. Она убрала её в задний карман джинсов, ощутив её присутствие как физический приговор. Мужчина отсчитал двенадцать купюр — мятых, липких, пахнущих пылью и чужими руками и подтолкнул их к ней.

Она вышла на улицу. Холодный ночной воздух ударил в лицо. Анастасия сжала деньги в правом кулаке так, что ногти впились в ладонь. Постояла секунду, глядя на темные, слепые окна ломбарда. Её кольцо лежало теперь в чужом железном сейфе, помеченное инвентарным номером, превращенное в цифру в гроссбухе. Она попыталась вызвать в себе боль потери, скорбь, хотя бы сожаление — не вышло. Внутри было абсолютно пусто, гулко и темно, как в выпотрошенном чемодане на вокзале.

Домой она вернулась через полчаса. Светлана Ивановна сидела на микроскопической кухне и чистила картошку прямо в раковину. Нож ритмично стучал о дно эмалированной миски. Алиса спала на диване в комнате, свернувшись клубком под серым пледом, смешно приоткрыв рот и прижав к горячей щеке кулачок.

Анастасия вошла на кухню и молча положила на клеенку пять тысячи рублей.

— Здесь за месяц вперед. И тысяча сверху за беспокойство.

Светлана Ивановна подняла голову. Посмотрела на деньги, потом на лицо Анастасии. Кивнула, сгребла бумажки, даже не считая, и небрежно сунула в карман халата. Затем подвинула к гостье тарелку с остатками вареной картошки в мундире.

— Садись, ешь. Завтра пойдем в нормальную лавку, купим тебе продуктов человеческих. И ребенку молока настоящего, а не этой химии порошковой. А там, глядишь, и работу найдешь.

Анастасия взяла вилку. Картошка была горячей, рассыпчатой, политой подсолнечным маслом и посыпанной свежим укропом. Простая еда бедняков. Она ела медленно, тщательно пережевывая, и чувствовала, как ледяная пустота внутри начинает отступать, уступая место чему-то другому — теплому, животному чувству сытости и безопасности стен.

Ночью она лежала без сна, прижавшись спиной к горячему телу Алисы, слушая дыхание дочери. За стеной монотонно, с присвистом храпела Светлана Ивановна. Из форточки тянуло сыростью двора, и герань на подоконнике отзывалась легким шелестом листьев на сквозняк. Квитанция из ломбарда жгла карман джинсов, брошенных на спинку стула.

Анастасия закрыла глаза, проваливаясь в тревожную дрему, и видела кольцо. Свое кольцо. Свой бриллиант. Свою платину. Она представила, как через месяц придет в этот вонючий подвал, выложит на прилавок нужную сумму плюс грабительские проценты и скажет сухим голосом: «Верните». И заберет его. И однажды, спустя годы, наденет его на палец повзрослевшей Алисе. Или оставит себе. Неважно. Главное — оно будет принадлежать им. Станет доказательством того, что у них есть что-то своё. Что-то материальное, весомое, то, что нельзя просто стереть росчерком пера адвоката.

С этой мыслью она, наконец, провалилась в тяжелый сон без сновидений.

Глава 5

Утро началось с запаха жареного лука и оглушительного крика соседского петуха, но Анастасия проснулась не от этого. Она открыла глаза за секунду до звонка старого механического будильника Светланы Ивановны — привычка просыпаться по часам въелась в подкорку еще в прошлой жизни.

Она долго стояла перед мутным зеркалом на дверце скрипучего шифоньера. Вся её прошлая жизнь теперь умещалась в одну дорожную сумку Louis Vuitton, сиротливо стоящую в углу комнаты. Сумка пахла чужим подъездом, нафталином из шкафа хозяйки и крахмальным дешевым порошком. Анастасия надела лучшее, что у неё осталось, — чёрное платье-футляр из прошлой жизни, которое не успело выйти из моды, туфли на низком каблуке и единственные колготки. Волосы собрала в низкий пучок, нанесла остатки тонального крема и тронула губы бледно-розовым блеском— тем самым, которым пользовалась ещё в особняке, когда выходила к завтраку. Если бы не окружающая обстановка, никто бы не посмел усомниться в её статусе.

— Я скоро, зайчонок, — бросила она Алисе, которая увлеченно смотрела мультфильмы по маленькому пузатому телевизору, водруженному на коробку из-под обуви. — Мама найдет нам самый красивый замок.

***

Фитнес-клуб «Platinium» на Кутузовском не взял её с первой минуты. Она даже до собеседования толком не дошла.

Анастасия вышла из маршрутки на остановке «Гостиница Украина» и пошла пешком, стараясь ступать так, будто под ногами не разбитый асфальт, а мраморный пол. Ей казалось, что именно так должна выглядеть женщина, которая пришла устраиваться администратором в престижный фитнес-клуб. В реальности она выглядела как женщина, которая спит на старом диване в дешевой комнате, но пытается держать марку, думая, что выглядит по-прежнему стильно, хотя выглядела, скорее, жалко.

Двери клуба разъехались бесшумно, пахнуло эвкалиптом, хлоркой и чем-то сладким — кажется, протеиновыми коктейлями. За стойкой сидела девушка модельной внешности, с идеально уложенными волосами, в белоснежной рубашке с логотипом клуба. Она окинула Анастасию взглядом — быстро, профессионально, снизу вверх, и по её лицу скользнула тень узнавания. Не узнавания личности — узнавания типажа. Ещё одна бывшая, которая думает, что мир подождёт.

— Я по объявлению, — сказала Анастасия, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — На должность администратора.

Девушка кивнула и сняла трубку внутреннего телефона. Через три минуты вышла женщина лет пятидесяти, в строгом костюме, с планшетом в руках. Звали её Эльвира Аркадьевна. Она провела Анастасию в кабинет, села напротив и, не тратя время на предисловия, открыла резюме — то самое, которое Анастасия составила ночью на кухне, перечисляя всё, что умела. Получилось коротко: «Организация мероприятий, приёмы, работа с VIP-клиентами». Эльвира Аркадьевна прочитала, подняла бровь и сказала:

— У вас нет опыта администрирования ни в фитнес-индустрии, ни в гостиничном бизнесе. И, скажем прямо, возраст уже не юный для начала с нуля. Плюс — нам нужен сотрудник, который может выходить в ночные смены и работать без выходных. А у вас, я так понимаю, ребёнок?

— Дочке три года. Но я могу оставлять её с...

— Я не спрашиваю, с кем вы можете оставлять. Я говорю о том, что на этой позиции требуется полная занятость и готовность к переработкам. Мы не можем рисковать.

Анастасия вышла из клуба через десять минут после того, как вошла. В ушах ещё звенело: «возраст не юный», «опыта нет», «не можем рисковать». Она спустилась по ступенькам, остановилась у клумбы с декоративными туями и вдруг поняла, что её трясёт. Не от холода — был конец апреля, солнце припекало почти по-весеннему, а от унижения. Ей двадцать восемь, и она никому не нужна. Семь лет она накрывала столы на двенадцать персон, знала разницу между сотерном и шардоне, могла поддержать беседу о последнем аукционе Сотбис и всё это теперь стоило меньше, чем умение работать в ночную смену.

Вторым местом в её списке был ресторан. Не кафе, не столовая, а настоящий французский ресторан «Le Solstice», где она когда-то обедала с мужем и его партнёрами, где знала метрдотеля по имени и оставляла чаевые, на которые можно было купить холодильник. Ей показалось это хорошей идеей: её там помнят. Ей точно пойдут навстречу.

Ресторан помещался в особняке на Кутузовском, в пяти минутах ходьбы от фитнес-клуба. Белые скатерти, приглушённый свет, живой пианист по вечерам. Днём здесь было тихо, пусто, пахло полиролью и кофе. Анастасия вошла через служебный вход, который с улицы ей подсказал кто-то из персонала, курящий тайком у мусорных баков. Она не стала спорить. Прошла коридором, пахнущим жареным луком и хлоркой, и оказалась на кухне, где высокий мужчина в белом кителе орал на поварёнка по-французски, размахивая половником.

— Простите, — сказала Анастасия, стараясь перекричать шум. — Я ищу метрдотеля.

Мужчина обернулся. Это был Люк — шеф-повар, она его смутно помнила. Он оглядел её с ног до головы, и она вдруг остро почувствовала, как выглядит со стороны: не самое модное уже платье, такие же туфли, лицо без должного макияжа, волосы без профессиональной укладки. Больше она тут не гостья, а чужак.

— Служебный вход дальше по коридору, — бросил он и отвернулся.

Она нашла метрдотеля в зале. Его звали Аркадий, он был немолод, лысоват, с усталым, но цепким взглядом. Когда-то он лично провожал её к лучшему столику у окна, подливал вино и интересовался, понравилась ли сёмга на кедровой доске. Теперь он посмотрел на неё и не узнал.

— Я Орлова, — сказала она. — Анастасия. Мы с мужем... мы раньше у вас часто бывали. Кирилл Орлов.

Что-то мелькнуло в его глазах. Он моргнул, потом прищурился и узнал. Но узнавание было нерадостным. Это было узнавание проблемы.

— Да-да, конечно. Что желаете?

Она объяснила, что ищет работу. Что готова на любую позицию — хостес, администратор, помощник управляющего. А еще у неё есть опыт общения с VIP-гостями, знание этикета, а также языки — английский и базовый французский.

Аркадий слушал, не перебивая, и лицо у него делалось всё более кислым.

— Анастасия, я вас помню. Вы были нашей гостьей. Очень щедрой гостьей, скажем прямо. — Он сделал паузу. — Но работа в ресторане это немного другое. У нас нет вакансии хостес. И администратора нет. У нас есть вакансия официантки в дневную смену. Зарплата — ставка плюс чаевые. График — два через два. Если хотите — можете попробовать. Но я вас предупрежу сразу: тут не благотворительность. Работа очень тяжёлая. Гости капризные. Если не справитесь - мы расстанемся.

Она стояла и слушала, чувствуя, как внутри закипает обида. Официантка. Она — официантка. После десяти лет обедов в этом зале. После того, как она оставляла здесь на чай такие суммы, что персонал кланялся в пояс. Теперь ей предлагают полы мыть после смены и выслушивать капризы тех, кто сидит за её столиком.

— Хорошо, — сказала она. И сама удивилась своему голосу — он звучал спокойно. — Я попробую.

Аркадий кивнул и протянул ей анкету.

— Заполните. Завтра в семь утра у вас первая смена. Форма — чёрный низ, белый верх. Фартук получите здесь. И ещё: никаких украшений, никакого маникюра. И не опаздывать. Опоздание — сразу минус из зарплаты.

Она взяла анкету и пальцы чуть дрогнули.

***

Вечером на кухне у Светланы Ивановны она рассказывала о двух собеседованиях. Светлана слушала молча, раскладывая на тарелке варёную картошку с маслом. Алиса уже спала.

— Значит, официантка, — подвела итог старуха. — И что, справишься?

— Справлюсь. Ради Алисы я со всем, чем угодно справлюсь.

— Ну-ну. Смотри не разбей чего. Посуда там, небось, дорогая.

Анастасия хотела ответить резко — что она не дура, что умеет обращаться с бокалами, что десять лет сервировала дома столы, но вдруг поймала взгляд Светланы Ивановны и осеклась. В этом взгляде не было издёвки. Было что-то другое — то ли жалость, то ли понимание. Старуха знала: завтра Анастасия пойдёт в ресторан и обожжётся. Но говорить этого не стала.

И правильно сделала.

Глава 6

Первая смена началась в семь утра и закончилась в четыре дня катастрофой.

Анастасия явилась за пятнадцать минут до начала — гладко зачёсанная, в белой блузке (купленной накануне в секонд-хенде за триста рублей) и чёрных брюках (оттуда же), которые Светлана Ивановна подшила ей вечером, ворча, что руки у неё уже не те и нитки путаются. Фартук ей выдали на месте — длинный, чёрный, с логотипом ресторана: две переплетённые буквы L и S. Она повязала его, чувствуя, как пальцы слегка дрожат — не от волнения, а от недосыпа (Алиса ночью снова капризничала, просилась на руки, и она просидела с ней до двух часов, укачивая на узком диване).

Аркадий встретил её в зале, оглядел придирчиво и сказал: «Пойдёшь на банкет в малый зал. Там сегодня закрытое мероприятие — презентация часового бренда. Гостей всего пятьдесят человек. Твоя задача: разносить шампанское и канапе. Никакой самодеятельности. Уронишь поднос — вычту из зарплаты. Что либо разобьёшь — вычту вдвойне. Вопросы?»