Тыква для Золушки

Ольга Старовойтова

Тыква для Золушки

Глава 1

День начался не с будильника, а с запаха жасмина — тяжелого, сладкого до приторности аромата масла для массажа, который Лидия втирала ей в плечи.

В девять утра Анастасия лежала на массажном столе лицом вниз, утопая в прохладной шелковистой простыне. Сквозь панорамное окно спальни просачивался рассеянный свет апрельского утра, но она его почти не замечала. Всё её внимание было приковано к рукам личного массажиста. Пальцы Лидии двигались уверенно и глубоко, разминая тугие узлы мышц под кожей. Анастасия чувствовала, как плоть становится горячей, послушной, словно разогретый воск. Где-то в глубине дома монотонно гудел пылесос горничной — прислуга уже готовила гостевую спальню к визиту свекрови, намеченному на следующие выходные. Но мысли Анастасии были далеко от семейных драм. Она мысленно перебирала лоты благотворительного аукциона: редкое полотно молодого авангардиста, ужин с известным дирижером, неделя на вилле в Сен-Тропе. Нужно было решить главное — какое колье станет главным аккордом сегодняшнего вечера.

Лидия накрыла её простынёй, отсекая прохладу комнаты, и Анастасия перевернулась на спину. Потолок над ней был расписан итальянским мастером под старинную фреску — пухлые купидоны целились из луков прямо в хрустальную люстру, вокруг порхали розовые облака. Муж заказал эту роспись три года назад, выложив сумму, равную годовому бюджету небольшой клиники, но имя художника Анастасия так и не запомнила. Для неё это была просто дорогая декорация потолка.

— Завтра в то же время? — голос Лидии вырвал её из задумчивости.

— Да. И запиши меня к косметологу на четверг. Пусть посмотрит носогубные складки. Кажется, они стали глубже.

Когда за массажисткой закрылась тяжелая дубовая дверь, Анастасия села. В зеркале напротив отразилась женщина, которую она знала до миллиметра двадцать восемь лет. Гладкая кожа цвета слоновой кости, высокие скулы, подчеркнутые филлером еще прошлой осенью, идеальная линия подбородка. Три года материнства никак не испортили форму груди, хотя мысль о легкой подтяжке всё чаще посещала её по утрам. Она провела пальцами по шее — кожа была упругой, чуть влажной и пахла маслом виноградных косточек. «Муж говорит: "Ты в порядке"», — пронеслось в голове. Муж вообще говорил мало, предпочитая изъясняться чеками и кивками.

Она спустилась в гардеробную. Это была не комната, а целая анфилада залов, размером с городскую студию. Три стены во всю высоту отражали друг друга, создавая бесконечный коридор из самой себя. Коробки с обувью стояли ровными рядами, прозрачные чехлы скрывали вечерние наряды, похожие на спящих бабочек. Платье на сегодня — глубокий темно-синий шёлк, строгий глухой ворот, обнажающий ключицы, и дерзкий разрез до самого бедра — уже ждало на отдельном манекене. Анастасия провела ладонью по ткани. Шёлк ответил тихим, бархатным шуршанием.

Затем она выдвинула нижний ящик комода из черного дерева. Внутри, на черном бархате, покоились сокровища. Обручальное кольцо лежало отдельно. Крупный бриллиант классической огранки в тяжелой платиновой оправе. Семь лет назад муж надел его ей на палец, когда она ещё верила, что любовь это навсегда, а брак это нерушимая крепость. Сейчас крепости давно пришел конец, остались лишь взаимовыгодные договоренности, но само кольцо... Кольцо она любила безумно. Не как символ верности или семейного очага, а как вещь. Идеальную, холодную, невероятно свою. Иногда, оставаясь одна, она снимала его, клала на ладонь и смотрела, как грани ловят электрический свет, разбрасывая радужные искры. Она мечтала однажды передать его Алисе. Снять с пальца и надеть на тонкую руку повзрослевшей дочери в день её помолвки или просто так, без всякого повода, чтобы прошептать: «Это было моё. А теперь оно твоё».

Анастасия надела кольцо. Бриллиант вспыхнул ледяным огнем, поймав луч утреннего солнца. Холодный, чистый, безупречный. Совсем как её собственная жизнь, выстроенная по кирпичику.

В дверь постучали тихо, но настойчиво. Няня, невысокая, сухопарая женщина в форменном сером платье, похожая на старую школьную учительницу, держала за руку Алису. Девочке было три года. На ней был пушистый розовый комбинезон, светлые волосы растрепались после сна, а в маленьком кулачке был намертво зажат потрепанный плюшевый заяц с одним болтающимся ухом.

— Анастасия Викторовна, Алиса хотела пожелать вам доброго утра.

— Мама! — девочка вырвала ручонку из цепких пальцев няни и бросилась вперед. Босые ножки зашлепали по паркету.

Анастасия инстинктивно опустилась на колени, позволяя теплым, липким от сна ладошкам обхватить себя за шею. От волос дочки пахло детским шампунем с ромашкой и чем-то мучным — кажется, няня снова нарушила запрет и дала ей печенье перед завтраком. Анастасия поморщилась, но тут же стерла раздражение с лица.

— Привет, зайчонок, — она мягко отстранила дочь и профессионально поправила съехавший набок бант на её макушке. — У мамы сейчас очень важный день. Вечером большой ужин, нужно быть красивой. Понимаешь?

Алиса подняла голову. Её глаза — огромные, влажные, стального-серого цвета (точная копия отцовских), смотрели снизу вверх. У самой Анастасии глаза были карими, теплыми, но взгляд дочери всегда заставлял её ежиться от холода.

— Понимаю, — шепотом ответила девочка. — А сказку?..

— Няня почитает тебе новую книжку про динозавров. Иди, солнышко, иди играть. Мне нельзя опаздывать.

Алиса прижала своего одноглазого зайца к груди так сильно, что ткань игрушки жалобно скрипнула. Развернувшись, она медленно побрела обратно к няне. Женщина в сером задержалась в дверях, глядя на хозяйку с укором старой служанки.

— Анастасия Викторовна, она спрашивает про вас каждый божий день. Рисунки оставляет у вашей кровати. Может, хотя бы завтрак вместе? Или десять минут сказки на ночь?

Анастасия даже не повернула головы, продолжая смотреть на свое отражение и проверяя симметрию губной помады.

— У меня через час косметолог. Потом примерка туфель. Я занята.

Няня тяжело вздохнула и плотно притворила дверь. Звук замка щелкнул, отрезая детский лепет. В огромной гардеробной мгновенно стало гулко и тихо. Анастасия посмотрела на свои руки, на тяжелый камень кольца, на синее платье. И вдруг почувствовала странный, необъяснимый холодок где-то под ложечкой. Он возник ниоткуда, пробежал ледяной змейкой по позвоночнику и исчез. Просто холодок. Предчувствие пустоты.

День закрутился блестящей, выверенной до секунды каруселью. Парикмахер колдовал над высокой укладкой, закрепляя шпильки; визажист наносил невесомую пудру, делая лицо фарфоровым; легкий обед состоял из трех перепелиных яиц пашот и ложки икры. К семи вечера Анастасия стояла в мраморном холле особняка, ожидая водителя. Платье сидело на ней как вторая кожа, сапфировый гарнитур холодил кожу шеи, а бриллиант на пальце казался осколком упавшей звезды.

Черный Rolls-Royce бесшумно скользил по вечерним улицам столицы. В салоне пахло дорогой кожей и озоном кондиционера. Анастасия откинулась на подушки и плеснула себе шампанского из встроенного мини-бара. Телефон завибрировал на соседнем сиденье. Карина, вечная подруга по благотворительному комитету: «Ты уже едешь? Жду у входа, там такой скандал с парковкой прессы!»

Приём встретил её ослепительным светом софитов и звоном бокалов. Вспышки фотографов били по глазам, превращая реальность в калейдоскоп пятен. Дежурные поцелуи в воздух возле щеки, фальшивые улыбки, натянутые, как струна контрабаса. Рука об руку с такими же глянцевыми людьми она прошла в главный зал. На аукционе Анастасия дважды поднимала табличку с номером — лот уходил к ней легко, деньги мужа никогда не имели счета. Она выпила три бокала брюта Krug, механически проглотила одну устрицу на серебряной ракушке и выслушала восторженную речь жены нефтяного магната о спасении редких амурских тигров.

Где-то между вторым и третьим тостом, стоя у колонны с золотым орнаментом, она поймала своё отражение в темном стекле окна, выходящего на ночную набережную. Лицо-маска, идеальная прическа, сияющие камни. И тот самый холодок вернулся. Только теперь он никуда не ушел. Он свернулся ледяным клубком в животе, напоминая, что внутри этой прекрасной оболочки нет ничего, кроме звонкой тишины.

Телефон завибрировал снова, требовательно и громко. На экране высветилось короткое слово: «Муж».

Анастасия отошла в полутемный боковой холл, подальше от музыки и чужих ушей.

— Да? — её голос прозвучал ровно, идеально поставленным контральто.

— Срочно домой, — голос супруга в трубке был сухим, лишенным всяких эмоций, таким же, как цифры в их общем банковском приложении. — Разговор есть.

— Я на приёме, ты же знаешь. Что-то срочное? До пожара вроде не дойдет, я спонсировала систему безопасности музея...

— Домой, Анастасия. Я жду.

Он отключился. Ни слова больше. Никаких объяснений.

Она постояла минуту, глядя на погасший экран смартфона. Ледяной клубок в животе стремительно рос, превращаясь в тянущую, сосущую пустоту. Воздух стал густым и тяжелым, дышать стало трудно.

Потом она взяла со столика свой расшитый бисером клатч, нашла взглядом Карину, танцующую в центре зала, коротко кивнула ей — мол, семейные дела, ты же понимаешь и пошла к выходу. Охранник услужливо распахнул перед ней тяжелые двери, ведущие из этого мира фальшивых улыбок в неизвестность.

Глава 2

До особняка было сорок минут пути, но Анастасии показалось, что они пролетели за одно мгновение. Она сидела на заднем сиденье Rolls-Royce, откинувшись на прохладную кожаную спинку, и смотрела, как неоновые огни города сливаются в сплошные полосы. Зачем-то она сняла обручальное кольцо с пальца. Тяжелая платина холодила ладонь, а бриллиант мерцал в полумраке салона маленькой, абсолютно равнодушной звездой.

Она не знала, что видит этот камень таким — своим, теплым от кожи, лежащим на ладони, в последний раз.

Водитель плавно притормозил у кованых ворот. Створки разъехались бесшумно, словно пасть механического зверя, впуская машину во внутренний двор. Особняк светился окнами первого этажа — муж ждал её в кабинете. Анастасия вышла из машины, поправила шелк платья, который теперь казался чужим и неуместным, и на секунду задержалась у входа. Вечерний воздух пах мокрой травой после полива, остывающим асфальтом и бензином от выхлопов их собственного автопарка. Где-то далеко, за высоким забором, одиноко лаяла соседская собака. Звук был тоскливым и свободным одновременно.

В холле царила гулкая пустота. Прислуга давно разбрелась по своим комнатам во флигеле, дежурный охранник сидел в каморке перед мониторами. Свет горел только в кабинете мужа — прямоугольник теплого желтого света падал на холодный мраморный пол коридора, освещая каждую пылинку. Анастасия машинально скинула туфли Christian Louboutin со стразами. Босые ступни коснулись камня. Ледяной мрамор обжег кожу, и это простое физическое ощущение вдруг показалось ей единственно настоящим событием за весь сегодняшний вечер.

Дверь кабинета была приоткрыта ровно на десять сантиметров. Муж сидел за массивным столом из красного дерева. Не в домашнем кашемировом халате, как обычно вечерами, а в строгом деловом костюме и галстуке, будто собирался подписывать многомиллионный контракт прямо сейчас. Перед ним лежала черная кожаная папка-скоросшиватель. Он не пил коньяк, не листал бумаги — просто смотрел прямо перед собой, сложив руки замком. Ждал.

— Что случилось? — голос Анастасии прозвучал хрипло, сорванное горло саднило.

— Закрой дверь.

Голос был ровным, без злости, без усталости. Таким тоном он разговаривал с подрядчиками или менеджерами банка: точным, хирургически выверенным, лишенным всего человеческого. Анастасия закрыла тяжелую дубовую створку, отрезав себя от внешнего мира, и опустилась в кресло для посетителей. Платье зашуршало дорогим шёлком, звук показался ей невыносимо громким. Клатч лег на колени мертвым грузом.

— Я слушаю.

Муж открыл папку, но заглядывать в неё не стал. Его взгляд уперся в лицо Анастасии — тяжелый, изучающий. И впервые за долгие годы брака она почувствовала, что он действительно видитеё. Не жену-функцию, не мать своего ребенка, не безупречное приложение к его статусу на обложках журналов, а отдельного человека, которого он сейчас будет методично, пункт за пунктом, вычеркивать из своей жизни.

— Я подал на развод сегодня утром. Документы уже в суде.

Анастасия моргнула. В голове стало звонко и пусто, как в огромном бальном зале, из которого внезапно вынесли всю мебель, оставив лишь эхо.

— Когда?

— Сегодня.

— Почему? По какой причине?

— Не имеет значения. Брачный контракт ты читала. Подписывала сама, нотариус всё заверил. Перечитай на досуге — там всё прописано до запятой. Имущество, счета, активы, драгоценности, коллекция искусства — ничего из этого ты не получаешь. Ты уходишь с тем, в чём пришла семь лет назад. Точнее, — он мельком скользнул взглядом по её декольте, сапфирам на шее, — в чём стоишь сейчас, кроме украшений, разумеется.

Анастасия сжала пальцами клатч так сильно, что костяшки побелели. Дорогая кожа протестующе скрипнула. Она попыталась собрать мысли в кучу, но они рассыпались, как дешевые пластиковые бусины с порванной нитки.

— А Алиса?

Муж медленно откинулся на спинку кресла. Впервые за весь разговор тонкие уголки его губ дрогнули вверх, складываясь в улыбку. Но эта улыбка была страшнее любого крика.

— Алиса останется со мной.

— Ты же никогда ею не интересовался! — слова вырвались сами, отчаянные и жалкие. — Ты её даже по имени называешь раз в месяц, когда не путаешь с дочерью своих партнеров!

— Не интересовался, — легко согласился он. — И сейчас не интересуюсь. Но ребенок нужен. Наследник, кровь, продолжение фамилии — ты же понимаешь, это важно для бизнеса и статуса. А новая женщина... — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — ...ждет сына. Врачи подтвердили вчера. Так что твоя дочь мне больше ни к чему. Я отдам её.

Анастасия почувствовала, как горячая волна крови ударяет в голову, а затем стремительно отливает, оставляя лицо ледяным. Кончики пальцев онемели. — Отдашь? Куда?

— В детский дом. Или пансионат для детей с особенностями развития. Говорят, там хорошие условия содержания, круглосуточный надзор. Хотя тебе какая разница? Ты ведь тоже не мать года, Анастасия! Ты сбагрила её нянькам сразу после роддома. Чего ты сейчас побледнела? Испугалась ответственности?

Она смотрела на него, и мир сузился до одной точки. Перед глазами стояла Алиса — там, в гардеробной пару часов назад, в розовом комбинезоне, с зайцем в кулачке, с серьезными серыми отцовскими глазами. «Мама, а сказку?» Да, она сбагрила её няням. Сбагривала каждый день, радуясь свободной минуте для массажа. Но это была еёдочь. Её единственный родной человек на свете, ради которого билось сердце.

— Ты не посмеешь так поступить!

— Еще как посмею. — Муж захлопнул папку с глухим звуком, похожим на выстрел. — У тебя было семь лет роскоши, чтобы стать кем-то. Чтобы завести друзей, которые придут на помощь. Чтобы заиметь собственный капитал. Ты же выбрала роль красивой куклы. Теперь не жалуйся. Я даю тебе пять минут на сборы. Возьмешь только личные вещи. Всё остальное — собственность дома. Охрана проверит твои сумки и проводит до ворот.

— А Алиса? — прошептала она, цепляясь за последнюю соломинку логики. — Можешь забрать, — он поморщился, словно ему предложили подержать грязного бродячего кота. — Я же сказал: она мне не нужна. Новая женщина родит здорового наследника, а эту дуру забирай хоть сейчас. Если попробуешь брыкаться, судиться или требовать алименты — я упеку её в интернат через связи в опеке. Так что пеняй на себя.

Анастасия встала. Ноги не дрожали — настоящая предательская дрожь придет позже, часа через два, когда адреналин схлынет, превратив мышцы в кисель. Сейчас тело действовало само, на чистом животном инстинкте выживания.

— У тебя всего пять минут, Анастасия.

Она повернулась и вышла в коридор. Босые ноги скользили по гладкому мрамору. Она дошла до подножия лестницы, ведущей на второй этаж, ухватилась за резные перила и только там, в спасительной темноте спальни, прижалась спиной к двери и впервые за последние 5 минут выдохнула. Времени на переживания не было. Анастасия знала нрав мужа и понимала, что ровно через 5 минут ее выкинут из особняка ровно в том, в чем она будет находиться в тот момент, лишней минуты ей никто не подарит.

Пять минут.

Она открыла встроенный шкаф-купе размером с гараж, схватила первую попавшуюся дорожную сумку Louis Vuitton. Побросала внутрь загранпаспорта (свой и дочкин), планшет, пару футболок, белье, косметичку. Зачем-то кинула одно вечернее платье и туфли к нему. Туда же закинула детские вещи на первое время. Переоделась прямо посреди спальни, скидывая дорогой шелк на пол темно-синей лужей. Натянула джинсы, свитер, куртку, кроссовки Adidas. Волосы, уложенные стилистом три часа назад за баснословные деньги, рассыпались спутанной гривой по плечам. Положила кольцо в карман джинсов.

На ходу, спеша обратно к лестнице, она рывком расстегнула замок сапфирового колье. Холодные камни посыпались тяжелой россыпью — подавись, скотина. Спустилась в детскую. Дверь открылась беззвучно. Там горел ночник в виде пушистого облака, бросая мягкие тени. Алиса спала, раскинув ручки поверх одеяла, сбросив во сне носки. Розовый заяц валялся на полу, зацепившись лапкой за ножку кровати. Анастасия постояла над ней секунду, впитывая образ. Потом наклонилась, быстро одела теплое сонное тельце и вытащила дочь из кроватки. Теплую, тяжелую, пахнущую молоком, детским шампунем и тем самым запретным печеньем.

— Мама... — пробормотала Алиса сквозь сон, уткнувшись носом в плечо матери. — Тихо, зайчонок. Мы идем гулять. Тише.

Внизу, в холле, уже стояли двое из охраны мужа. Черная форма, неподвижные лица-маски, рации на ремнях. Они не помогали нести сумку, но и не мешали — просто ждали приказа, глядя сквозь нее.

На пороге она обернулась. Муж стоял у двери кабинета, прислонившись плечом к косяку. Всё в том же идеальном костюме, с той же тонкой, холодной улыбкой хирурга, только что ампутировавшего конечность без наркоза.

— Прощай, Анастасия.

Она ничего не ответила. Прижала Алису к груди, стараясь защитить от сквозняка, и шагнула в ночь. За спиной тяжело лязгнул замок входной двери. Бронзовая ручка блеснула в лунном свете и исчезла.

Девочка окончательно проснулась уже на улице, когда порыв холодного ветра швырнул ей в лицо сухие листья.

— Мама, мы куда? А где Зай? Мой Зай остался там!

Анастасия замерла у чугунных ворот, сжимая ручку дорожной сумки. Сумка весила тонну. Ребенок на руках начал ворочаться и хныкать. На пустой улице не было ни души. Только мертвенный свет фонарей, черный асфальт и далекий лай собаки, который теперь звучал совсем иначе — угрожающе. Она не знала, куда идти. Не знала, сколько денег осталось в кошельке после сегодняшнего аукциона.

Она знала только одно: в тесном кармане джинсов лежит холодное металлическое кольцо, согретое теплом её бедра, и его нужно сохранить любой ценой.

— Мы пойдем пешком, — сказала она пересохшими губами, обращаясь скорее к самой себе, чем к трехлетнему ребенку. — Мама что-нибудь придумает.

И пошла по пустой ночной улице, унося дочь прочь от золотой клетки, навстречу абсолютной, звенящей неизвестности. Шаги отдавались гулким эхом в тишине элитного поселка. Слез пока не было. Внутри всё выгорело дотла.

Она шла и считала шаги. Это помогало не думать: тридцать два шага от ворот до поворота, ещё шестьдесят — до фонаря, под которым моргал перегорающий свет. Алиса снова заснула у неё на плече, тёплая, тяжёлая, дышала в шею. Сумка оттягивала плечо. Кроссовки были не для ходьбы — дорогие, дизайнерские, купленные для коротких перебежек от машины до бутика. Через полкилометра она почувствовала, как на пятках набухают мозоли.

На телефоне осталось двадцать процентов. Она открыла карту: ближайшая гостиница находилась в двух километрах, трёхзвёздочная, не её уровень. Раньше она бы никогда не посмотрела в её сторону. Сейчас смотрела, вглядываясь в маршрут до рези в глазах.

В кошельке лежало три тысячи наличных. Карты она даже не стала брать с собой — муж мог заблокировать их в любую минуту, и она не собиралась давать ему повода отследить себя через транзакцию. Три тысячи. И ребёнок, который проснётся утром и захочет есть.

Гостиница встретила запахом хлорки и старого ковролина. Администратор, женщина с уставшим лицом и химической завивкой, мельком глянула на Анастасию со спящим ребёнком и равнодушно подвинула бланк регистрации.

— Одноместный — две двести. Завтрак не включён.

Анастасия выложила деньги. Пальцы дрожали — не от холода, от усталости. Она поднялась в номер, уложила Алису на кровать, даже не раздевая, укрыла одеялом и села рядом. Номер был крошечный: кровать, тумбочка, телевизор на кронштейне, прикрученный к стене. Из окна дуло. Под подоконником жужжал холодильник — пустой, пахнущий пластиком.

Она просидела до рассвета, глядя в стену. Спать не могла — перед глазами стоял муж, его улыбка, его «прощай». И Алиса — в розовом комбинезоне, с зайцем, которого они забыли в детской. Анастасия вспомнила зайца и вдруг заплакала — беззвучно, уткнувшись в ладони, чтобы не разбудить дочь. Плакала не о себе, не о доме, не о платьях. Плакала о том, что ребёнок проснётся и снова спросит: «Где Зай?» — а она не сможет ответить.

Глава 3

Утром всё стало ещё хуже.

Алиса проснулась ровно в шесть утра, как по внутреннему будильнику. Она села на кровати, сонно потерла кулачками глаза и первым делом спросила про зайца.

— Мама, а где Зай?

Анастасия лежала с закрытыми глазами, слушая стук собственного сердца о ребра. Врать было физически больно, слова царапали горло изнутри.

— Зай уехал отдыхать к бабушке в деревню. Скоро вернется, привезет тебе конфету. Дочь нахмурила светлые бровки — она чувствовала фальшь всем своим маленьким существом, но спорить не стала. Просто молча спустила босые ножки на ледяной линолеум номера и уставилась в стену, обняв себя за плечи.

В этот момент Анастасия поняла: если она сейчас же что-то не сделает, Алиса просто замолчит навсегда. Станет такой же пустой куклой, какой была её мать последние семь лет. Нужно звонить! Просить!! Умолять!!!

Телефон казался тяжелым, как кирпич. Первым в списке стоял контакт «Карина (Комитет)». Гудки шли долго, тягуче, словно вязкая смола. На пятом сигнале связь оборвалась коротким писком отбоя. Карина видела звонок и сбросила его.

Она набрала Марину — ту самую подругу из прошлой жизни, ещё до того, как фамилия Анастасии начала открывать двери закрытых клубов. Марина взяла трубку после второго гудка. Голос был бодрым, как после свежесваренного кофе.

— Настя? Ты чего в такую рань? Случилось что?

— Марин, мне нужна помощь. Срочно! Мы с Алисой... мы ушли от мужа. Можно у тебя пару дней пожить? Я на работу устроюсь завтра же, я могу полы мыть, сидеть с детьми, я всё умею...

— Погоди-погоди. — Тон Марины мгновенно изменился. Из дружеского он стал жестким, деловым, похожим на голос банковского аналитика. — Ты ушла от мужа? Совсем? Без ничего?!

— Да. Совсем.

Пауза повисла такая плотная, что ее можно было потрогать. Анастасия услышала, как на том конце провода звякнула фарфоровая чашка о блюдце. — Насть, я тебе скажу прямо, без обид. По-дружески. Ты сейчас выглядишь как токсичный актив. Понимаешь? У нас с мужем строительный бизнес, нам нужны правильные связи, правильная репутация. Если ты появишься у меня на пороге или поселишься в гостевом доме, то сразу пойдут слухи. А бедность, знаешь ли, она прилипчивая, как ржавчина. Сегодня ты попросишь ночлега, завтра одолжишь денег, а послезавтра мой муж начнет проверять наши счета. Ты уж извини, дорогая, но нет. Это вопрос выживания моего гнезда.

— Марина, пожалуйста, хотя бы ради Алисы! Ты же ее крестная!

— Прости, Насть. Набери, когда всё наладится. Когда найдешь себе нового нормального мужа. Короткие гудки ударили по барабанным перепонкам.

Анастасия смотрела на погасший экран, пока буквы имени подруги не начали расплываться. Алиса дергала её за рукав свитера. Пальцы девочки были холодными.

— Мама, я кушать хочу. Животик болит.

Третья попытка. Виктория. Самая сердобольная, вечно собирающая деньги на приюты для собак, пишущая посты о сострадании. Вика ответила сразу, запыхавшаяся, видимо, бежала к своей новой машине.

— Настюш, золотце! Ой, у меня тут йога начинается через пять минут, давай я тебе перезвоню буквально через полчасика? Мне нужно обсудить с тренером асаны! Держись там! И бросила трубку. Полчаса прошли. Час. Два. Телефон Виктории теперь был вне зоны доступа сети.