Лесная ведьма по контракту

За дверью, сколоченной из грубых тёсаных досок, кто-то ходил, звякала глиняная посуда, негромко переговаривались на языке, которого я никогда не учила, — и всё же понимала каждое слово. Это был не мой дом. Не мой город. Не мой мир. И прежде, чем страх успел подняться во мне, прежде чем разум привычно потребовал объяснений, я уже знала — не разумом, а всем своим испуганно колотящимся, снова молодым сердцем, что умерла там и зачем-то проснулась здесь. Что мне всё-таки дали второй шанс. И на этот раз я не отниму руку.

Дверь распахнулась. На пороге застыла молодая женщина в холщовом платье, прижимая к груди глиняную миску, и, встретив мой открытый взгляд, побелела так, будто перед ней поднялся мертвец. Миска выскользнула из рук и разлетелась о пол. «Госпожа… — выдохнула она на чужом языке, который я понимала. — Госпожа, вы же умерли. Вас отпели три дня назад».

А снаружи, всё ближе, нарастал тяжёлый топот копыт и лязг железа — кто-то уже спешил сюда, и спешил не с добром. Я ещё не знала ни своего нового имени, ни того, кому в этом мире успела перейти дорогу, ни почему меня похоронили живой. Я знала только одно — теперь уже не разумом, а каждым ударом снова молодого сердца: второй шанс мне дали не для покоя. За него придётся драться. С первого же вдоха.

Глава 6

Воскресшая

Первым, что сделало моё новое тело, был не крик и не молитва. Оно потянулось к перепуганной девочке — само, прежде чем я успела подумать. Сорок восемь лет я успокаивала людей, которые боялись лечь в моё кресло: ровный голос, открытые ладони, ни одного резкого движения. Руки помнили это лучше меня. Они и теперь, молодые и чужие, поднялись ладонями вверх — «я не причиню вреда» — и с губ сорвалось тихое, тягучее слово на языке, которого я никогда не учила.

— Тише. Тише. Я не призрак.

Я услышала собственный голос — низкий, незнакомый, чуть хриплый со сна, который длился три дня, — и едва не засмеялась от ужаса и восторга разом. Я говорила. На чужом наречии, не споткнувшись ни на звуке, будто всю жизнь шептала на нём детям колыбельные.

Девочка вжалась спиной в косяк. Ей было лет пятнадцать — тот самый возраст, в котором когда-то была моя Кристина, когда я отняла руку у Михаила ради неё. Острые ключицы, обкусанные губы, на запястье — нитяной оберег. Она смотрела на меня так, как смотрят на то, чему нет места в устройстве мира.

— Госпожа Велислава, — выговорила она по слогам, будто пробуя, не рассыплется ли имя. — Вас обмыли. Вас отпели. Я сама… я сама клала вам полынь под голову.

Велислава. Значит, теперь меня зовут так. Я приняла это имя, как принимают чужой диагноз, — спокойно, отстранённо, оставляя страх на потом. У меня всегда хорошо получалось оставлять страх на потом. Этому, по крайней мере, прошлая жизнь меня выучила на совесть.

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Любава, — прошептала она. — Я при вас второй год. Госпожа… вы вправду вернулись?

«Вернулась» — не то слово, подумала я. Та, кого ты знала, не вернулась. Полынь под её голову ты клала не зря. Но объяснять это девочке, белой от страха, было всё равно что объяснять ребёнку анестезию посреди вырванного зуба. Я выбрала единственный ответ, который успокаивает, не обманывая:

— Я жива, Любава. Смотри. — Я медленно протянула руку и накрыла её ледяные пальцы своими. Тёплыми. Живыми. — Разве у мёртвых бывают тёплые руки?

Она всхлипнула, и в этом всхлипе было столько простого человеческого облегчения, сколько я не слышала ни от сестры, ни от дочери, ни от мужа за все последние годы. Эта чужая девочка обрадовалась мне больше, чем обрадовался хоть кто-нибудь из моих родных за целое десятилетие. Я отметила это с холодноватым удивлением исследователя и где-то под рёбрами, в новом, неуставшем сердце, что-то отозвалось тёплой болью.

Топот за стеной нарастал. Теперь я различала его яснее: не одна лошадь — несколько, и тяжёлых, не крестьянских. Звякала сбруя, лязгало железо. Любава дёрнулась к окну, выглянула — и отшатнулась, прижав ладонь ко рту.

— Это люди воеводы, — выдохнула она. — Боже правый, они уже знают. Кто-то донёс, что вы… что вас земля не приняла.

Земля не приняла. Я мысленно усмехнулась горечи этих слов. Меня и в той жизни не слишком-то принимали — ни родня, ни муж, ни собственная дочь. Видимо, такая судьба тащится за душой и сквозь смерть.

— Зачем они едут? — спросила я, поднимаясь. Тело слушалось плохо, ноги были как чужие, но это были молодые ноги, и они держали. — Любава. Зачем воеводе знахарка, которую он велел похоронить?

Она обернулась, и в глазах у неё был не только страх — было что-то ещё, что-то похожее на отчаянную, стыдную надежду.

— Так ведь не он велел, госпожа. Это попова воля была, вас отпеть. А воевода… — она запнулась, теребя оберег. — У воеводы жена на сносях. Третий день не может разрешиться. Бабки руки опустили, поп уже за упокой читает. Он за вами посылал ещё третьего дня, а ему сказали — лекарка померла. — Голос у неё сорвался. — А теперь, видать, прознали, что вы дышите, и едут… едут силой везти.