Триаж

Он снова будет их шить. Снова будет тратить свой талант, чтобы вернуть их в мир. Потому что так написано в инструкции. Марк вдруг понял, что больше не сможет работать «механиком». Система сломалась. В тот момент, когда Дамир нажал на курок, старая клятва Гиппократа превратилась в ложь.

Он налил себе остатки вина. Выпил медленно, чувствуя каждую ноту вкуса, который снова отозвался в памяти чем-то далёким, тревожным, как забытый сон. Потом он достал телефон. Не для того, чтобы звонить по номеру на визитке. Ещё нет. Нашёл в контактах номер «Главврач Клиники». Нажал вызов.

– Алло? – сонный, недовольный голос начальника. – Марк? Ты время видел? Что случилось?

– Я увольняюсь, – сказал Марк. Его голос был спокойным и твёрдым, как рука хирурга во время разреза. – Я больше не выйду.

– Ты пьян? – опешил главврач. – Марк, у тебя завтра плановая на сердце…

– Передайте Иванову. Или отмените. Я больше не работаю. Прощайте.

Он нажал «отбой».

Телефон мягко лёг на стол рядом с чёрной визиткой.

Мосты были сожжены. Теперь у него остался только один путь. В неизвестность.

Глава 7. Фантомные боли

Утро ударило в голову тупой, свинцовой болью, от которой Марк поморщился, ещё не открывая глаз. Реальность возвращалась не плавно, как после здорового сна, а рывками, болезненными вспышками, словно кто-то насильно вытаскивал его из спасительной темноты небытия на яркий, безжалостный свет.

Марк разлепил веки.

Он лежал в своей гостиной, на неудобном дизайнерском диване, прямо в одежде. Дорогая рубашка, которую он надевал вчера утром с чувством собственного достоинства, теперь душила его, скрутившись жгутом вокруг шеи. Брюки смялись. Одной туфли не было, вторая, сиротливо стояла у ножки журнального столика, как памятник вчерашнему безумию.

Марк попытался сглотнуть, но горло словно набили битым стеклом. Во рту стоял мерзкий, тягучий привкус металла и окислившегося вина – послевкусие того самого «Шато Марго», которое стоило целое состояние, а теперь напоминало о себе лишь тошнотой.

Первой мыслью, спасительной и трусливой, было: «Это сон».

Всё это – просто дурной, сюрреалистичный кошмар уставшего сознания. Странный человек в сером пальто, бар «Нулевой километр», разговоры о Триаже, безумный звонок главному врачу… Конечно, это бред. Мозг, перегретый стрессом и алкоголем, смешал в кучу профессиональное выгорание и страх ошибки, выдав эту галлюцинацию. Он просто перепил. Впервые за много лет он позволил себе лишнего, и вот результат. В карте пациента он написал бы «токсическая энцефалопатия», но здесь, на мятом диване, это было просто тяжёлое, унизительное похмелье.

– Воды, – прохрипел он в пустоту квартиры.

Марк сел, спустив ноги на пол. Комната качнулась, как палуба корабля. Он зажмурился, пережидая приступ головокружения, и потянулся рукой к журнальному столику, надеясь нащупать телефон, чтобы посмотреть время. Пальцы скользнули по холодному стеклу, задели ключи от машины и наткнулись на что-то ещё.

На ощупь это было похоже на бархат. Или на очень дорогую бумагу.

Марк открыл глаза и замер.

На чёрном стекле, идеально вписываясь в минималистичный интерьер его жизни, лежал чёрный прямоугольник.

Визитка. Плотный, матовый картон, поглощающий свет. Золотые цифры, выдавленные с ювелирной точностью. Никакого имени. Никакого логотипа клиники. Только номер.

Сердце забилось тяжело и гулко. Значит, не сон. Человек в сером существовал. Разговор был реальным. И предложение стать «санитаром леса» – тоже.

Марк схватил телефон. Руки сильно дрожали, и он дважды ошибся, вводя код разблокировки. Наконец экран вспыхнул. Он открыл журнал вызовов, молясь всем богам медицины, чтобы список был пуст.

Но цифры были неумолимы.

02:15. Исходящий. Контакт: «Главврач Виктор Петрович». Длительность: 18 секунд.

Восемнадцать секунд.

Всего восемнадцать секунд потребовалось ему, чтобы перечеркнуть пятнадцать лет каторжного труда, бессонных ночей, стажировок и сложнейших операций. За восемнадцать секунд он уничтожил своё будущее.

Холодный, липкий пот проступил на лбу. Марк отшвырнул телефон на диван, словно тот был ядовитой змеёй.

– Идиот, – прошептал он, закрывая лицо ладонями. – Какой же ты феерический идиот…

В нём проснулся рациональный человек. Врач. Взрослый мужчина, который привык контролировать хаос, а не создавать его. Что он натворил? Поддался гипнозу какого-то шарлатана с хорошо поставленным голосом? Решил сбежать в секту из-за нервного срыва? Уволиться по телефону, пьяным, посреди ночи – это поступок истеричного подростка, а не ведущего хирурга города.

«Надо всё исправить, – лихорадочно думал он, вскакивая с дивана и начиная мерить шагами комнату. – Срочно. Пока не стало поздно. Позвонить шефу. Прямо сейчас. Нет, сейчас рано, он ещё спит или едет на работу… Позвонить через час. Извиниться. Сказать правду: был пьян, нервный срыв, переутомление после Лондона. Виктор Петрович поймёт. Он мудрый мужик, он сам хирург, он знает, как нас накрывает. Скажу, что "пошутил". Что перепутал номера. Он поворчит, даст отпуск на неделю, отправит в санаторий, и всё забудется».

Эта мысль была спасательным кругом. Она возвращала почву под ноги. Обычная жизнь всё ещё была здесь, рядом, стоило только протянуть руку и извиниться.

Марк зашёл в ванную. Включил кран на полную мощность. Ледяная вода ударила в ладони, обжигая холодом. Он плескал её в лицо раз за разом, смывая остатки хмеля, смывая липкий страх ночи, смывая образ человека в сером пальто.

Он вытерся мягким полотенцем и посмотрел на себя в зеркало.

Зрелище было жалким. Лицо помятое, серое, под глазами залегли глубокие тени, в белках полопались капилляры. Но это всё ещё было лицо хирурга Марка Александровича.

«Ты не поедешь ни в какой "пансионат", – сказал он своему отражению твёрдо, с той же интонацией, с какой отдавал приказы в операционной. – Ты сейчас же примешь душ. Выпьешь двойную дозу аспирина. Выбросишь эту чёртову визитку в мусоропровод. И поедешь в клинику. Ты извинишься и вернёшься к работе».

Марк вышел из ванной, полный решимости вернуть свою старую, понятную, безопасную жизнь. Он прошёл в гостиную, подошёл к столику. Его рука потянулась к чёрному прямоугольнику, чтобы смять его, порвать, уничтожить эту единственную улику своего безумия.

Пальцы коснулись бархатистого картона.

И замерли.

Внезапно он представил себе.

Вот он порвал визитку. Вот он позвонил шефу, извинился, всё уладил. Вот он входит в клинику через час. Знакомый запах хлорки и кофе. Приветствия коллег. Он надевает свой халат. Моет руки – долго, тщательно. Надевает перчатки. Входит в операционную. Ему протягивают скальпель. А на столе лежит… кто?

В воображении всплыло лицо вчерашнего пациента с ножевым ранением. Того рыхлого, сального мужика, который годами избивал жену. Или лицо Дамира – жёсткое, хищное, с наглой ухмылкой победителя.

Марк понял страшную вещь.

Если он вернётся в операционную сегодня… он не сможет оперировать. Или, что ещё хуже, он сделает ошибку. Специально.

В нём что-то сломалось. Тот тонкий, невидимый предохранитель, который заставлял его видеть в пациенте только набор органов и тканей, сгорел дотла. Его «оптика» сбилась. Теперь, глядя на тело, он будет видеть не анатомию, а судьбу. Не повреждённую печень, а пропитую совесть. Не разорванную артерию, а руку, которая нажимала на курок.

И он будет судить.

Его рука дрогнет. Он на секунду замешкается с зажимом. Он «случайно» не заметит кровотечение. Он убьёт кого-то на столе. Не сегодня, так завтра. Дрогнувшей рукой или преступным бездействием. Потому что он больше не верит в то, что должен их спасать.

– Я опасен, – прошептал он в тишине квартиры.

Это прозвучало как медицинское заключение. Диагноз, не подлежащий лечению.

Марк медленно опустил руку, так и не смяв визитку.

Он стал профнепригоден. Не физически – его руки были всё теми же искусными руками хирурга. Он стал профнепригоден этически. Он заразился идеей справедливости, а справедливость и медицина несовместимы. Медицина слепа, как Фемида, но Марк сорвал повязку с глаз.

Если он останется здесь, в этом мире, в этой клинике, он либо сопьётся, пытаясь заглушить голос совести, либо сядет в тюрьму за врачебную халатность, которая на самом деле будет казнью.

Его старой жизни больше нет. Он разрушил её не звонком главврачу в два часа ночи. Он разрушил её неделю назад, когда спас Дамира и тем самым убил женщину с пакетом молока.

Просто он понял это только сейчас.

Марк снова посмотрел на визитку. Матовый чёрный картон казался провалом в пустоту.

Тот человек… Кажется, он назвался Куратором? Он предложил единственное место в мире, где этот дефект Марка – желание судить, а не только лечить – станет преимуществом. Профессиональным навыком. Триаж. Сортировка.

Но ехать в неизвестность, к незнакомцу? Это безумие.

«Должен быть другой выход, – лихорадочно думал Марк, отступая от столика. – Я могу просто уйти из практической хирургии. У меня есть имя, есть степени. Пойду на кафедру, буду читать лекции студентам. Тихо, спокойно, никакой крови, никакой ответственности. Или уйду консультантом в фармкомпанию, буду писать статьи о новых препаратах. Спокойная, сытая жизнь».

Это был выход. Разумный, безопасный выход. Спрятаться. Стать теоретиком. Забыть запах крови.

Марк схватил телефон, лихорадочно набрал номер с чёрной карточки.

Гудок был только один. Словно на том конце провода трубку держали в руке, ожидая именно этой секунды.

– Слушаю, Марк Александрович, – голос был спокойным и будничным. Словно они договорились созвониться ровно в девять. – Вы уже собрали вещи?

– Я не уверен, что поеду, – сказал Марк. Он старался звучать твёрдо, но голос всё же дрогнул. – Я подумал… мне не обязательно бежать к вам в «пансионат» и играть в ваши игры. Я могу просто сменить профиль. Уйти в преподавание. На кафедру.

– Разумеется, – легко согласился Куратор. – Выбор есть всегда. Это базовая настройка Вселенной, доктор, и я последний, кто станет её нарушать. Вы можете пойти на кафедру. Вы будете стоять у доски с мелом в руках, рисовать схемы большого круга кровообращения и рассказывать студентам о Великой Миссии Врача. О том, что каждая жизнь священна.

Куратор сделал паузу, и его голос стал тише, проникая, казалось, прямо в подкорку:

– Но скажите честно, Доктор: вы сможете жить без скальпеля? Вы сможете каждое утро смотреть на свои руки – уникальные, гениальные руки – и знать, что они больше никогда не коснутся живой плоти? Что они будут держать только мел и указку? Вы – хирург, Марк Александрович. Это не профессия, записанная в дипломе. Это ваша группа крови. Это ваш способ дышать. Если вы перестанете резать, вы начнёте гнить изнутри. Фантомные боли по профессии сведут вас с ума быстрее, чем совесть.

Марк посмотрел на свою правую руку. Она мелко дрожала. Не от страха. От нетерпения. От физической, почти наркотической жажды действия. Пальцы помнили тяжесть инструмента. Мышцы помнили сопротивление тканей.

Он представил себя в лекционном зале. Год за годом. Сухая теория. Чужие победы. Без риска. Без адреналина. Без права решать. Быть зрителем в театре жизни, зная, что ты – лучший актёр.

Это была не жизнь. Это была медленная, мучительная эвтаназия души.

– Вы предлагаете мне операционную? – спросил Марк. Голос прозвучал глухо.

– Я предлагаю вам Смысл, – ответил Куратор. – В городе вы – ремесленник, связанный законом и лицемерием. На кафедре вы – пенсионер, живой труп. А у меня вы станете тем, кем всегда хотели быть. Судьёй со скальпелем.

Марк молчал.

Куратор не давил, не уговаривал. Он просто положил на весы два варианта: безопасное гниение заживо или опасная, настоящая жизнь.

– Машина будет в полдень? – спросил Марк.

– Ровно в двенадцать. У вашего подъезда. Не берите ничего лишнего, Марк. Прошлое вам там не понадобится.

Марк нажал «отбой». Экран погас.

Выбор был сделан. Не потому, что бежать было некуда. А потому, что все остальные дороги вели в тупик, где он перестал бы быть собой.

Он подошёл к шкафу и достал дорожную сумку. Старую, кожаную, с которой ездил в Лондон.

Он ехал не потому, что был вынужден. Он ехал, потому что это было единственное место на земле, где его «болезнь» – жажда справедливости – считалась лекарством.

Глава 8. Дорога в туман

Сборы заняли меньше часа, но этот час показался Марку странно долгим, растянутым, словно время уже начало менять свою плотность.

Он всегда жил как на чемоданах – привычка к командировкам, ночным дежурствам и внезапным вызовам приучила его к спартанскому минимализму в быту. Он открыл шкаф. Вещи летели в спортивную сумку механически: несколько смен белья, плотные джинсы, тёплые свитеры грубой вязки. Почему-то он был абсолютно уверен, что там, куда он едет, будет промозгло. Руки сами выбирали самое тёплое, самое надёжное.

На самое дно сумки он бережно, как святыню, уложил чёрный кожаный футляр.

Марк на секунду замер, поглаживая потёртую кожу. Щёлкнул замком. Внутри, в бархатных ложементах, тускло блеснула сталь. Личный набор инструментов. Скальпели со сменными лезвиями, иглодержатели с вольфрамовыми вставками, тонкие сосудистые зажимы. Немецкая сталь, идеально сбалансированная под его руку, ставшая продолжением его пальцев. Эти инструменты знали его лучше, чем кто-либо из людей.

В полдень у подъезда бесшумно, как тень, остановился чёрный внедорожник.

На машине не было ни шашечек такси, ни логотипов фирмы, ни даже рамок на номерных знаках. Просто тяжëлая, дорогая глыба металла с глухой, непроницаемой тонировкой, больше похожая на инкассаторский броневик, чем на пассажирский транспорт.

Водитель вышел навстречу. Это был молчаливый мужчина с квадратным затылком и лицом, лишённым каких-либо запоминающихся черт. В его глазах было профессиональное безразличие. Он не поздоровался, не задал ни единого вопроса. Просто молча принял сумку из рук Марка, легко, как пушинку, бросил еë в багажник и широким жестом пригласил в салон.

Марк сел на заднее сиденье.

Дверь захлопнулась с глухим, вакуумным звуком, мгновенно отсекая шум города – гудки машин, крики детей на площадке, шум ветра. Внутри царила стерильная тишина. Пахло дорогим кондиционером, новой кожей сидений и едва уловимо – дорогим мужским парфюмом.

Машина плавно, без рывка, тронулась с места.

Первый час они ехали по оживлённым улицам, потом выбрались на трассу. Марк смотрел в окно, прижавшись виском к прохладному стеклу. Он прощался с миром. С огромными торговыми центрами, яркими заправками, билбордами, рекламирующими ипотеку и счастье. Всё это казалось ему теперь плоским, картонным, лишённым объёма и смысла. Декорацией, за которой прячется настоящий, жестокий механизм бытия, смазанный кровью, который он увидел в операционной с Дамиром.

Потом хороший асфальт сменился старой бетонкой. Город остался позади, растаял в сизой дымке выхлопов. Пейзаж начал меняться, становясь угрюмым и диким. Мрачный лес подступил к дороге вплотную. Небо опустилось ниже, наливаясь тяжëлым свинцом.

И появился туман.

Сначала это были робкие, рваные клочья в низинах, похожие на грязную вату. Но чем дальше они ехали, тем гуще, плотнее становилась белая, молочная пелена. Она ползла по земле, жадно облизывала колёса, глушила звук мотора, превращая движение в полёт сквозь облако. Скорость упала. Мир за окном исчез, осталась только серая муть.

Внедорожник свернул с трассы на узкую, разбитую дорогу.

И тут Марка накрыло.

Это началось с лëгкого головокружения, словно при резком перепаде давления в самолёте. В висках гулко застучала кровь. Желудок сжался в тошнотворный узел.

С правой стороны, сквозь разрывы тумана, проступили очертания.

Это был бетонный скелет какого-то здания – старого, недостроенного или разрушенного. Ржавая арматура торчала из плит, как рёбра из разложившегося трупа. Провалы окон смотрели чёрными глазницами.

Марк вцепился в подлокотник так, что ногти побелели.

Он знал это место.

В мозгу, поверх чёткой, логичной картинки «лондонской конференции», вдруг вспыхнул другой образ. Яркий, болезненный, как ожог от сигареты.

Ночь. Пронизывающий ветер, пробирающий до костей. Группа людей, жмущихся друг к другу под единственным мигающим фонарём у этой самой бетонной руины. Девушка в грязном свадебном платье. Парень в мятом пиджаке, трясущийся от холода. И он, Марк, стоящий у шершавой бетонной колонны, кутаясь в пальто, и оценивающий их шансы на выживание.

– Стоп, – прошептал он, закрывая глаза и хватаясь за голову.

Воспоминание было чужим. Невозможным. Откуда оно? Из кошмара? Из бреда?

«Я никогда здесь не был, – сказал он себе твёрдо, пытаясь выровнять сбившееся дыхание. – Я был в Лондоне. Я гулял по Гайд-парку, кормил белок. Я помню вкус кофе в бумажном стаканчике возле Тауэра. А это… это просто дежавю. Мозг в стрессе подсовывает архетипичные образы заброшек из фильмов ужасов».

Он попытался вызвать в памяти Лондон. Биг-Бен. Красные двухэтажные автобусы. Дождь на Пикадилли.

Но картинка «Лондона» вдруг пошла рябью. Она стала блëклой, плоской, выцветшей, как старая фотография, забытая на солнцепёке. Краски померкли. А вот бетонный скелет за окном был пугающе реальным, объëмным, насыщенным деталями. Он даже помнил, как пахло в том старом жёлтом автобусе, который (в его галлюцинации?) забрал их отсюда – смесью въевшейся пыли и старого, прокуренного велюра.

– Вам плохо? – голос водителя прозвучал глухо, словно из-под толщи воды.

Марк открыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле, мешая глотать.

– Нет. Укачало. Долго ещë?

– Почти приехали.

Машина нырнула в туман, как подводная лодка в глубину океана. Белая стена сомкнулась за задним стеклом.

Через десять минут впереди показались огни. Жëлтые, тëплые пятна света, пробивающиеся сквозь мглу, словно маяки.

Ворота. Высокие, кованые, с причудливым, сложным узором, напоминающим переплетение терновых ветвей. Они открылись автоматически, абсолютно бесшумно, приглашая внутрь. Внедорожник въехал на гравийную дорожку.

Дом выплыл из тумана огромным тëмным кораблём. Готические башни, уходящие в небо, стрельчатые окна, массивные стены из тëмного камня, увитые густым плющом. Сейчас, поздней осенью, плющ был багровым, как запёкшаяся старая кровь.

Марк смотрел на него, и чувство узнавания стало невыносимым. Оно причиняло почти физическую боль, как давление на старый шрам. Он знал этот фасад. Он знал эти ступени.

«Этого не может быть, – панически думал он, пока машина тормозила. – Я вижу это впервые. Я просто устал. Все старые усадьбы похожи друг на друга. Типовой проект девятнадцатого века».

Водитель достал его сумку из багажника, поставил на крыльцо и, не прощаясь, сел обратно в машину. Марк остался один перед массивной дубовой дверью.

Тишина здесь была звенящей, наполненной скрытой, внимательной жизнью. Дом дышал. Дом смотрел на него десятками тëмных окон.

Марк протянул руку к кнопке звонка, но рука замерла в воздухе.

«Здесь не звонят, – всплыла мысль, ясная и чёткая, перекрывая логику. – Здесь входят».

Он положил ладонь на тяжëлую фигурную бронзовую ручку.

Металл был ледяным. И этот холод был знаком его ладони. Пальцы помнили эту форму. Они помнили эту тяжесть. Помнили, как однажды уже толкали эту дверь, выходя в ночь, чтобы уехать на автобусе…

«Каком автобусе? – одëрнул он себя, чувствуя, как кружится голова. – Я приехал на джипе. Я здесь впервые. Я приехал работать».

Он нажал на ручку. Дверь подалась мягко, без скрипа, на хорошо смазанных петлях, впуская его внутрь.

Тëплый свет ударил в глаза. Запах. Воск, полированное старое дерево, дорогие духи и.. озон? Так пахнет воздух после сильной грозы. Или после стерилизации в операционной.

Холл был огромен. Высокие потолки, теряющиеся в полумраке, хрустальная люстра, отбрасывающая мириады бликов, широкая парадная лестница, уходящая вверх.

Марк сделал шаг по паркету.

И замер.

Стол. Длинный обеденный стол. Здесь стоял стол. Десять человек. Ужин. Звон вилок. И страх, висящий над тарелками.

Сейчас холл был пуст. Никакого стола. Только пушистый ковëр и кресла у стен.

– Добрый вечер, Марк Александрович.

Он вздрогнул, резко повернувшись на голос. Из бокового коридора вышла женщина. Марк никогда еë не видел. В этом он был уверен абсолютно.

Высокая, статная, в строгом тëмно-синем платье, которое сидело на ней идеально. Волосы убраны в идеальный, тугой узел. Лицо красивое, спокойное, с печатью той вежливой, непроницаемой отстранённости, которая бывает у управляющих дорогими отелями.

– Добрый вечер, – осторожно ответил Марк. Голос прозвучал хрипло в этой акустике. – Я…

– Мы ждали вас, – она улыбнулась одними уголками губ, но глаза остались серьёзными и внимательными. – Куратор предупредил о вашем прибытии. Меня зовут Инга. Я управляющая Дома.

– Очень приятно, – Марк кивнул. Ему стало чуть легче. Ингу он не помнил. Значит, дежавю касалось только места, архитектуры, а не людей. Значит, он не сходит с ума? – Куратор примет меня?

– Он сейчас занят, – мягко ответила Инга. – У него… сложный вечер. Но он просил передать, что рад вашему решению. Он примет вас завтра утром, в библиотеке. А пока вам нужно отдохнуть с дороги. Я покажу вам вашу комнату.