Триаж

– Док! – окликнул его Дамир.

Марк остановился в дверях.

– Спасибо, – сказал преступник. И в этот момент он не кривлялся. – Я серьёзно. Ты спец, док. Век помнить буду.

Марк вышел в коридор.

Молодой полицейский на посту посмотрел на него с немым укором.

– Зря вы его, Марк Александрович, – тихо сказал он. – Лечили бы как всех… по минимуму. А вы его как родного собрали. Зверюгу такого.

– Я врач, а не судья, – привычно, на автомате ответил Марк.

Но, идя по светлому коридору отделения, он почему-то чувствовал не гордость, а смутную тревогу. Словно он починил замок, который должен был оставаться сломанным.

Глава 4. Рецидив

Всё случилось через три дня, в пятницу вечером.

В ординаторской было уютно. За окном хлестал косой осенний ливень, превращая город в размытое акварельное пятно, но здесь, внутри, было тепло и пахло сдобой – у старшей медсестры был день рождения, и на столе громоздились остатки пирогов.

Марк сидел на диване, вытянув ноги. Смена закончилась полчаса назад, но уходить в дождь не хотелось. Он лениво листал ленту новостей в телефоне, краем уха слушая бубнёж телевизора, висящего на стене. Там шёл какой-то сериал, потом началась реклама, потом – местные новости.

– …экстренное включение, – голос ведущей, обычно профессионально спокойный, вдруг сорвался на высокую, тревожную ноту.

Марк поднял голову.

На экране, на тревожном красном фоне с надписью «РОЗЫСК», появилась фотография. Чёрно-белый снимок, лицо анфас и профиль. Жёсткий взгляд, шрам.

Дамир.

Марк медленно опустил телефон. Внутри похолодело.

– Сегодня при транспортировке из городской больницы в следственный изолятор был совершён побег, – быстро говорила ведущая. – Особо опасный рецидивист Дамир Рашидов напал на конвой.

– Господи, – прошептала медсестра Люба, прижав руку ко рту. – Это же наш… Тот, с пулевым…

– Тише, – сказал Марк. Он встал и подошёл к экрану вплотную.

– Инцидент произошёл на перекрёстке улиц Ленина и Мира. Воспользовавшись заминкой при смене караула, заключённый сумел освободиться от наручников. Он нанёс тяжёлые черепно-мозговые травмы одному конвоиру и завладел его табельным оружием.

На экране пошли кадры с видеорегистратора патрульной машины. Качество было плохим, всё дёргалось, но Марк увидел главное.

Фигура в больничной пижаме и тёплой куртке двигалась с пугающей скоростью.

Рывок. Удар.

Это был удар правой рукой. Той самой, которую Марк собирал по кусочкам. Той, где он сшивал подключичную артерию, используя «лондонскую» технику. Рука не подвела. Кровоснабжение было идеальным. Мышцы сократились мощно, без боли, без задержки.

– В перестрелке погибли двое сотрудников полиции, – продолжал голос за кадром.

Дамир на видео перекатился через капот, стреляя на ходу. Он двигался легко. Его лёгкое, из которого Марк удалил свинцовое месиво, дышало отлично, снабжая мозг кислородом для мгновенной реакции.

– К сожалению, есть жертвы среди гражданских.

Кадр сменился.

Автобусная остановка. Дождь. Блики синих маячков на мокром асфальте.

Тело, накрытое чёрным пакетом. Из-под пакета торчала женская рука в бежевом пальто. Рядом валялась хозяйственная сумка. Содержимое сумки рассыпалось по грязи. Яблоки. Батон хлеба, разбухший в луже. И пакет молока, пробитый пулей. Белая струйка вытекала из него, смешиваясь с дождевой водой и кровью, стекая в сток.

– Случайная прохожая, – прокомментировала ведущая. – Скончалась на месте.

В ординаторской повисла гробовая тишина.

Марк смотрел на пакет молока. На эту белую, невинную жидкость, текущую в грязь. Он представил эту женщину. Она просто шла домой. Может быть, к детям. Купила молока на завтрак. Она не знала Дамира. Она не знала Марка.

Но Марк знал другое.

Если бы неделю назад, в той операционной, у него дрогнула рука… Если бы он наложил шов чуть менее аккуратно… Если бы он решил «подождать» с переливанием крови… Дамир лежал бы сейчас в морге. Или, в лучшем случае, валялся бы в тюремной больнице, харкал кровью и не мог поднять руку.

А женщина пила бы чай на своей кухне.

– Марк Александрович… – тихо позвала Люба. – Вы не виноваты. Вы же не знали.

Марк посмотрел на свои руки. На свои длинные, талантливые пальцы.

Он всегда гордился ими. Он называл себя механиком, который просто чинит поломки. Он верил, что мастерство нейтрально. Что скальпель не имеет морали.

Но сейчас он увидел другое.

Он не просто починил механизм. Он отладил оружие. Он смазал затвор, он вычистил ствол, он зарядил обойму. И выпустил это оружие в город.

– Я знал, – сказал он глухо. – Я знал, кто он. Мне говорили. Капитан говорил. Но я решил поиграть в Бога.

Он сорвал с вешалки своё пальто.

– Куда вы? – испугалась Люба. – Дождь такой…

– Мне нужно… проветриться.

Он вышел из клиники в ливень. Холодная вода ударила в лицо, но ему не стало легче. Перед глазами стояла вытекающая из пакета белая струйка молока, которая смешивалась с кровью.

Марк шёл по улице, не разбирая дороги. Его идеальный, стерильный мир, выложенный кафелем и логикой, рухнул. Механика больше не работала.

Ему нужно было выпить. Не для удовольствия. Для наркоза.

Глава 5. Кризис

Марк вернулся в клинику через два дня.

Он не мог не вернуться. За пятнадцать лет хирургия стала для него не просто работой, а формой тяжёлой, неизлечимой зависимости, по сравнению с которой героин казался детской шалостью. Без холодной тяжести скальпеля в ладони, без адреналинового шторма реанимации, без резкого, бьющего в нос запаха дезинфекции он начинал задыхаться. Внешний мир был слишком непредсказуемым, слишком болезненным и хаотичным. Только здесь, в операционной, он мог контролировать хаос.

Или, по крайней мере, так он думал раньше.

Теперь, переступая порог родного отделения, он не почувствовал привычного облегчения. Стены, выкрашенные в успокаивающий бежевый цвет, казались тюремными. Шум каталок в коридоре напоминал скрежет цепей.

Марк вошёл в предоперационную. Привычный ритуал. Включить воду локтем. Взять щётку. Намылить.

Он тёр руки долго, остервенело, до красноты. Жёсткая щетина царапала кожу, но ему казалось, что этого недостаточно. Ему казалось, что под ногтями, в микроскопических складках кожи всё ещё осталась невидимая грязь – частицы вины за смерть той женщины на остановке. Он смывал мыло, намыливал снова, и снова смывал, пока кожа не стала гореть.

В зеркале над раковиной отражался незнакомец. Лицо осунулось, заострилось, словно с него срезали всё лишнее, оставив только каркас черепа. Под глазами залегли глубокие, фиолетовые тени. В уголках губ застыла жёсткая, брезгливая складка, которой раньше там не было.

– Марк Александрович? – в приоткрытую дверь осторожно заглянула операционная сестра, Марина. – Мы готовы. Пациент на столе. Экстренный.

Марк замер, глядя на стекающую по локтям воду.

– Что там? – спросил он, не оборачиваясь.

– Проникающее ножевое в живот. Повреждение печени, возможно, задет желудок. Давление скачет.

– Обстоятельства?

Марина замялась. Обычно хирурги не спрашивали про обстоятельства. Их интересовала анатомия раны, а не детективный сюжет.

– Бытовая ссора, Марк Александрович. Полиция в коридоре говорит, пьяная драка. Жена не выдержала… оборонялась.

Марк выключил воду. В наступившей тишине звук падающих капель казался неестественно громким.

– Ясно, – глухо сказал он. – Иду.

Он вошёл в операционную. Анестезиолог уже подключил аппаратуру, мониторы ритмично пищали, рисуя зелёные кривые жизни.

На столе лежал пациент.

Это был грузный, рыхлый мужчина лет сорока пяти. Его тело, ещё не накрытое стерильным бельём, вызывало отторжение даже у привыкшего ко всему врача. Кожа была серой, пористой, покрытой сальным блеском. На левом плече расплылась старая, синяя татуировка. Живот, поросший редкими волосами, судорожно вздымался.

Даже сквозь мощную систему вентиляции и запах антисептиков Марк почувствовал запах перегара, въевшегося в поры за годы запоев. Запах прокуренной одежды. Запах немытого тела. Запах беды.

Марк подошёл ближе. Он посмотрел на руки пациента, свисающие с узкого стола. Широкие, лопатообразные ладони. Костяшки пальцев были сбиты в кровь – старые и свежие ссадины.

«Он бил её, – холодно констатировал внутренний голос Марка. – Он бил эту женщину годами. Этими самыми руками. А сегодня она не выдержала и ударила в ответ. Кухонным ножом. От отчаяния».

Раньше Марк видел бы здесь только задачу: печень, сосуды, кровопотеря. Набор повреждённых деталей, требующих ремонта.

Сейчас он видел монстра.

Он представил, как этот человек, протрезвев и залечив раны, вернётся домой. Как он посмотрит на жену, которая посмела поднять на него руку. Что он сделает с ней? Убьёт? Сделает калекой?

«Кого я спасаю? – мысль билась в висках набатом. – Очередного Дамира? Только масштабом поменьше. Локального тирана, царька в грязной квартире. Если я зашью его печень, она продолжит фильтровать алкоголь, чтобы он мог пить дальше. Если я волью ему кровь, она нальёт силой эти кулаки, чтобы он мог бить снова».

Марк протянул руку. Марина вложила в неё скальпель.

Холодная сталь обожгла пальцы.

Марк занёс руку над животом пациента. Наметил линию разреза.

И замер.

Его рука, знаменитая своей твёрдостью, рука, которая могла шить сосуды тоньше человеческого волоса, вдруг отказалась подчиняться. Она зависла в воздухе, словно наткнулась на невидимое силовое поле.

Впервые за двадцать лет он испытал сомнение перед разрезом.

Зачем?

Зачем тратить ресурсы – время бригады, дорогой шовный материал, донорскую кровь, свой уникальный талант – на восстановление биомассы, которая не приносит в мир ничего, кроме боли и страха? Это противоречило законам логики. Спасая его, он, возможно, подписывал смертный приговор той женщине.

– Марк? – тихо, с тревогой позвал ассистент Сергей. – Давление падает. Мы ждём разрез.

Марк моргнул, сгоняя наваждение. Взгляды всей бригады были прикованы к нему. Они ждали чуда. Они ждали работы.

Он глубоко вздохнул, загоняя бунт внутрь, на самое дно сознания.

– Да, – прохрипел он. – Разрез.

Он рассёк кожу. Пошла кровь – тёмная, густая.

Дальше он работал как робот. Автопилот. Его руки помнили движения, мышцы делали всё сами, обгоняя мысли. Найти кровоточащий сосуд. Зажать. Перевязать. Ушить разрыв печени. Осмотреть остальные органы. Промыть брюшную полость.

Технически он был безупречен. Но душевно он отсутствовал. Он чувствовал себя механиком на конвейере по ремонту бракованных изделий, которые вообще не должны были сходить с ленты. Каждое движение иглой вызывало у него приступ тошноты. Ему хотелось бросить инструменты, сорвать маску и уйти.

«Пусть сдохнет, – шептал злой голос в голове. – Просто "не заметь" тот маленький сосуд за селезёнкой. Пусть у него начнётся кровотечение через час. Никто не узнает. Спишем на тяжесть травмы».

Это было искушение дьявола. Искушение стать судьей.

Марк стиснул зубы так, что заболели челюсти. Он зашил всё. Идеально. На совесть.

– Закончили, – сказал он, бросая иглодержатель в лоток. – В реанимацию.

Он не стал дожидаться, пока пациента переложат на каталку. Он сорвал перчатки и вышел.

Смена закончилась, но домой он не пошёл. В пустой квартире его ждали только тишина и новости по телевизору, где снова могли показать кого-то из его «спасённых».

Он спустился в подвал, в лабораторию. Включил свет. Ему нужно было понять. Ему нужно было найти материальное подтверждение своей правоты.

Перед ним стоял мощный электронный микроскоп. На предметном стекле была капля крови того самого пациента с ножевым.

Марк прильнул к окуляру. Он крутил винты настройки, меняя увеличение.

Вот они. Эритроциты – красные диски, переносчики кислорода. Лейкоциты – стражи иммунитета. Тромбоциты. Обычная, скучная картина. Признаки воспаления, следы алкогольной интоксикации, немного повышенный сахар.

Он искал что-то другое.

Он искал маркер зла.

«Должно же быть отличие, – думал он с отчаянием, всматриваясь в пляску клеток. – Если характер – это химия мозга, если агрессия – это гормоны, то зло должно оставлять след. Генетический сбой. Лишняя, чёрная хромосома. Особый, ядовитый белок. Хоть что-то, что отличает кровь убийцы от крови ребёнка».

Ему отчаянно, до боли нужно было найти физическую причину, по которой одни люди становятся творцами, а другие – вирусами. Если бы он нашёл этот маркер, он мог бы оправдать свою работу. Он мог бы создать Триаж – медицинскую сортировку будущего.

«Берём анализ. Этот чист – в операционную, спасаем любой ценой. Этот заражён "геном насилия" – в утиль, морфий и покой». Это было бы честно. Это было бы научно.

Но биология молчала. Природа была равнодушна. Под микроскопом кровь домашнего тирана, кровь «Мясника» Дамира и кровь святого выглядели одинаково. Красная. Живая. Жадная до жизни. Эволюция создала идеальные механизмы выживания для всех, не заботясь о морали. Клетка делилась, кровь сворачивалась, раны заживали у всех одинаково хорошо.

Марк отстранился от микроскопа. Глаза горели от напряжения.

Он понял, что сходит с ума. Он пытался найти этику в пробирке, мораль в молекулярной структуре белка.

– Нет там ничего, – сказал он громко в пустоту лаборатории. Его голос дрогнул. – Просто мясо. И я – мясник, который чинит мясо, чтобы оно могло жрать другое мясо.

Он смахнул предметное стекло со столика. Оно упало на кафель и разлетелось на мелкие осколки с жалобным звоном.

Марк выключил свет. Ему стало тесно в этих стенах. Тесно в этой профессии. Тесно в собственном теле.

Ему нужно было выпить. Не воды. Чего-то крепкого, что заглушит этот бесконечный, сводящий с ума диалог в голове. Ему нужна была анестезия, потому что операция на собственной совести проводилась без наркоза.

Он знал одно место в центре, где не задают вопросов.

Марк снял халат, бросил его на стул и вышел в ночь.

Глава 6. Нулевой километр

Бар назывался «Нулевой километр».Это было одно из тех редких мест в лабиринте старого центра, которые существуют словно вне времени и географии. Сюда нельзя было попасть случайно, просто проходя мимо: вывеска была слишком тусклой, почти незаметной на фоне кричащих неоновых витрин, а дверь – слишком тяжёлой, дубовой, похожей на вход в банковское хранилище.

Здесь не играла громкая музыка, не танцевали на столах, а бармены умели молчать на пяти языках. Здесь было темно, дорого и тихо. Сюда приходили не праздновать, а прятаться.

Марк вошёл с улицы, принеся с собой запах мокрой одежды, выхлопных газов и холодного октябрьского дождя. Он не пил ни капли уже двое суток, но его шатало. Это была не алкогольная интоксикация, а то звенящее, вибрирующее напряжение, которое накрывает хирурга после сорока часов без сна, когда веки наливаются свинцом, а нервы, наоборот, оголяются, реагируя на каждый шорох как на удар током.

В голове, как заезженная киноплёнка, крутился один и тот же кадр, врезавшийся в сетчатку: мокрый асфальт, полицейская мигалка, отражающаяся в чёрной луже, и разорванный пакет молока. Белая струйка вытекает из него, смешиваясь с грязной водой. И женская рука. Обычная, с дешёвым кольцом на пальце и обломанным ногтем.

Марк прошёл в самый дальний угол зала, туда, где тень была гуще всего. Рухнул в глубокое кожаное кресло спиной к стене. Ему нужно было выключить этот проектор в голове. Просто найти рубильник и дёрнуть его вниз.

Официант возник из полумрака бесшумно, как призрак в чёрном жилете.

– Добрый вечер. Меню?

– Водки, – хрипло бросил Марк, не поднимая глаз. Он смотрел на свои руки, лежащие на тёмном лакированном дереве стола. Руки, которые ещё пахли антисептическим мылом. – Графин. И лёд.

– Закуски?

– Нет. Просто водку.

Официант кивнул и растворился в темноте.

Марк закрыл лицо ладонями и с силой потёр глаза, пытаясь выдавить из них усталость. Под веками пульсировали красные круги.

Он был отличным врачом. Он спас человека. Технически он всё сделал безукоризненно. Он даже проверил кровь под микроскопом, чтобы убедиться в своей правоте. Почему же он чувствует себя так, словно собственноручно нажал на курок того табельного пистолета?

– Отмените водку, – раздался спокойный, бархатный голос над его головой. – Это вульгарно. И абсолютно бесполезно для человека вашего уровня. Эта анестезия не сработает, Марк Александрович.

Марк вздрогнул.По спине пробежал холодок, не имеющий отношения к сквозняку или мокрой одежде. Это был иррациональный, животный импульс страха.

Голос был незнакомым. Марк был уверен, что никогда не слышал его раньше. Но тело отреагировало так, словно услышало звук взводимого курка. Где-то в глубине подсознания, в той части мозга, что отвечает за инстинкты, вспыхнул сигнал тревоги: «Беги. Или замри».

Марк медленно убрал руки от лица. Сердце замерло, а затем забилось тяжело и гулко, отдаваясь в висках.

Перед ним стоял мужчина.Высокий, худощавый, в безупречном сером кашемировом пальто. На шее небрежно повязан шарф стального оттенка. Он смотрел на Марка сверху вниз – спокойно, с лёгким и, казалось, научным интересом. Его лицо было гладким, возраст определить было невозможно, а глаза за стёклами очков в тонкой оправе казались пугающе внимательными.

– Кто вы? – выдохнул Марк.

– Добрый вечер, Марк Александрович, – незнакомец проигнорировал вопрос. Он жестом, в котором было столько же власти, сколько вежливости, отослал замешкавшегося официанта с пустым подносом. – Принесите «Шато Марго». 1996 год. Я знаю, у вас есть бутылка в резерве. И два бокала. И дайте вину подышать. Мы не торопимся.

Он сел в кресло напротив, не спрашивая разрешения. Снял кожаные перчатки, положил их на край стола. В полумраке бара он выглядел абсолютно чужеродным элементом – слишком элегантным, слишком спокойным для этого вечера отчаяния.

Марк смотрел на него, и чувство дежавю накрыло его удушливой волной. Ему показалось, что он уже видел этот жест – как этот человек кладёт перчатки. Что он уже сидел напротив него. Но где? В Лондоне? На конференции?

Нет. Память молчала. Чистый лист.

– Мы знакомы? – спросил Марк, чувствуя, как внутри нарастает раздражение, смешанное с тревогой. – Вы из полиции? Прокуратура?

– О нет, – улыбнулся незнакомец. Улыбка коснулась только уголков губ. – Никаких казённых домов. Скажем так: я наблюдатель. Я слежу за редкими талантами.

– Я не ищу работу, – огрызнулся Марк. – И я не в настроении для загадок.

– Вы ищете выход, Марк Александрович. Вы ищете способ перестать видеть то, что видите, когда закрываете глаза.

Незнакомец чуть подался вперёд, и жёлтый свет настенной лампы отразился в его очках, скрыв выражение глаз.

– Операция Рашидова была блестящей. Я видел снимки. Шов на подключичной артерии – это искусство. Вы спасли «безнадёжного». Вы выполнили свой долг перед Гиппократом.

– Откуда у вас снимки? – напрягся Марк.

– Это не имеет значения. – отмахнулся незнакомец. – Но вот парадокс, доктор. Вы поступили по совести. Вы спасли жизнь. Вы были героем в операционной. А в сухом остатке – два мёртвых полицейских и одна мёртвая женщина на остановке. Ваша «профессиональная честность» обошлась миру слишком дорого.

– Я не виноват! – прошипел Марк. Он наклонился через стол, его глаза лихорадочно блестели. – Я не судья! Я механик! Ко мне привезли сломанное тело, я его починил! Я не отвечаю за то, что этот ублюдок сделал потом! Я чиню тормоза, а не водителей!

– Не отвечаете? – незнакомец склонил голову набок. – Тогда почему вы здесь, Доктор? Почему вы заказывали водку, чтобы залить пожар в голове? Почему вы час назад смотрели в микроскоп, пытаясь найти в эритроцитах оправдание своей профессии?

Марк похолодел. Кровь отхлынула от лица.

– Вы следили за мной?

– Я знаю про микроскоп. Я знаю про разбитое предметное стекло в лаборатории. Вы пытаетесь найти физическое отличие между добром и злом. Вы хотите верить, что биология на вашей стороне.

Подошёл сомелье. С тихим, деликатным хлопком открылась пробка. Тёмно-рубиновая жидкость, тяжёлая и густая, полилась в широкие бокалы. Аромат – сложный, терпкий, пахнущий землёй, старой лозой и чем-то неуловимо знакомым – поплыл над столом.

Незнакомец поднял бокал, любуясь цветом.

– Но биология слепа, Марк Александрович. Вирус не злой, он просто размножается. Рак не жесток, он просто растёт. А Дамир… Дамир просто убивает. Это его функция. И вы, своим скальпелем, восстановили эту функцию. Вы дали ему руку, чтобы он мог нажать на курок. Вы стали соучастником. Не юридически. Метафизически.

– Убирайтесь, – прошептал Марк. Сил кричать не было. – Оставьте меня в покое.

– Я могу уйти. Я допью вино и уйду. А женщина с пакетом молока останется. Она будет приходить к вам каждую ночь. И знаете, что она спросит?

Незнакомец выдержал паузу. Тишина в баре стала невыносимой, давящей на барабанные перепонки.

– Она спросит: «Доктор, почему вы спасли его, а не меня? Почему ваши руки, ваш талант, который вы оттачивали в лучших клиниках Лондона, работали на зверя, который меня убил?»

Марк схватил свой бокал. Рука дрожала так сильно, что вино выплеснулось на белую скатерть, оставив расплывающееся алое пятно, похожее на свежую венозную кровь. Он выпил залпом, давясь, не чувствуя букета, просто чтобы обжечь горло. Вкус вина показался ему странно знакомым. Словно он уже пил его. В другом месте. В другой жизни.

– Что вы мне предлагаете? – спросил он, со стуком ставя пустой бокал. – Найти Дамира и перерезать ему горло? Я врач, а не киллер.

– О нет. Никакого криминала. Я предлагаю вам перестать быть слепым.

Незнакомец полез во внутренний карман пиджака. Марк напрягся.

Но это была визитка. Чёрный матовый картон. Ни имени, ни логотипа. Только номер телефона, вытесненный золотом.

– Я предлагаю вам работу, Марк Александрович.

Марк тупо уставился на карточку.

– Работу?

– Мне нужен Главный врач. У меня есть частный пансионат. Особняк за городом. Там бывают… сложные ситуации. Люди ломаются – физически и душевно. Мне нужен профессионал вашего уровня. Тот, кто умеет шить на грани возможного. Но мне нужен не просто «механик».

– А кто?

– Санитар леса, – жёстко, без улыбки произнёс незнакомец. – В моём доме действуют другие законы. Там нет Минздрава, нет прокурора и нет слепой Клятвы Гиппократа, которая заставляет вас лечить палачей. Там действует Триаж.

– Сортировка? – переспросил Марк. Это слово было ему знакомо. Холодный, военный термин.

– Именно. Вы знаете этот принцип. На поле боя, когда ресурсов мало, а раненых много, врач делит их на группы. Не по званию, не по деньгам. А по целесообразности.

Незнакомец положил визитку на стол и медленно, одним пальцем, придвинул её к Марку.

– Я переношу этот принцип с тела на душу. Я предлагаю вам право, которого у вас нет здесь, в этом мире. Право решать. Право видеть, кого вы лечите. В моём доме вы будете знать историю каждого пациента. И если к вам на стол попадёт новый Дамир… у вас будет право отойти в сторону. Право не чинить зло.

Марк смотрел на чёрный прямоугольник. В голове всплыла операционная. Яркий свет ламп. Лицо Дамира: «Спасибо, док».

Если бы он знал тогда… Если бы у него было право не делать тот последний шов… Если бы он мог просто стоять и смотреть, как монитор рисует прямую линию, зная, что это справедливо… Женщина была бы жива.

– Вы предлагаете мне стать судьей, – тихо сказал Марк.

– Я предлагаю вам стать Хранителем Баланса. Перестать быть инструментом хаоса. Вы устали, Марк. Я вижу это по вашим рукам. Вы устали чинить то, что должно быть разрушено. Приходите ко мне. У нас стерильно. Во всех смыслах.

Незнакомец встал. Он застегнул пальто, поправил шарф.

– Вино оплачено. Допивайте. Оно стоит того, чтобы уделить ему время. И не заказывайте водку, Марк. Забвение – это для трусов. А вы – смелый человек. Вы просто заблудились в своих принципах.

Он развернулся и пошёл к выходу – неспешно, уверенно, растворяясь в темноте зала.

Марк остался один. Вокруг звенела тишина, звякали приборы, кто-то тихо смеялся в другом углу. Жизнь шла своим чередом.

Марк крутил в пальцах визитку. Чёрный картон был приятным на ощупь, бархатистым. Номер телефона горел золотом.

Что завтра? Завтра утром ему снова идти в клинику. Надевать халат. Идти в операционную. А что, если завтра привезут насильника? Или педофила? Или пьяного мажора, сбившего ребёнка?